о пустующем доме

Его квартира почти всегда пустовала, заставленные безделушками донельзя полки ломились от натиска позабытых вещиц, когда-то они были важными и значимыми. Зеркало не протиралось несколько месяцев, на нем оседала въедливая пыль, которую уже невозможно смахнуть влажной тряпкой. Нам Гю в него почти не смотрелся, отражение казалось еще тусклее и мрачнее, чем реальный человек перед ним. На кухне скучал цветастый чайник, подаренный на позапрошлый день рождения одной из коллег, вскипал через день по утрам, нервически подергивал свистком, оповещая о том, что готов и нагрелся. Постельное белье окрасилось жесткостью и лишилось всего уюта, в него больше не приятно валиться с ног после тяжелой суточной смены. Нам Гю был трудоголиком, с головой пропадающий в своей работе, забывая о простом и обыденном поддержании хотя бы подобия жизни в своем доме. Он уставал, насилуя себя двойными сменами без сна, и дело было не в зарплате, а в спасении себя от одиночества, плотно накрывавшего темными ночами. После суток на ногах и десятков вскрытых брюх жесткая постель принимала полуубитое изнуренное тело с большей терпимостью, подушка разрешала на ней уснуть молниеносно. Близорукость за последние десять лет развилась до минус четырех, от чего страдали и без того вечно напряженные глаза. Коррекцию зрения лазером он не признавал, никаких хирургических вмешательств в его хрусталик, раньше именно этими очами он мог видеть свет в своей жизни, ее смысл. Он и сам своего рода хирург, но от его неровного надреза уже не зависела чужая жизнь. Коллеги на работе были неплохими, но иногда излишне докучливыми, лезли в личное и зачем-то пытались вытащить в люди на пьянку. Они тоже в своих жизнях что-то теряли, приобретали, разочаровывались, изматывались, но притом сохраняли бодрость духа, чего нельзя было сказать о Нам Гю. Он в своей рутине увяз, каждый день походил на предыдущий, по одинаковой нудной схеме: тело, надрез, анализ, запах формалина, уже впитавшийся в его собственную кожу. Морг стал роднее обездоленного дома, в котором по привычке необходимо было зажигать свет. Множество раз он изменял своим принципам и стоически терпел компанию веселых коллег, на перебой вещавших о своих женах, детях, ипотеках. Нам Гю понимающе кивал, выслушивал, иногда улыбался, умиляясь теплу, с которым велись рассказы, а потом терял нить разговора и разглядывал дно своего стакана. На этом дне покоились его лучшие годы, притупленные амбиции и счастливое безбрачие. После суеты всегда наступал дом, негостеприимный и отчужденный, предназначенный для беспробудного сна. Нам Гю много курил, натягивал очки плотнее, оглядывал пальцы в тонких силиконовых перчатках, вздыхал и думал. Огонь его жизни стерся где-то между универом и чередой прожитых десяти лет после. Потух незаметно для самого Нам Гю, бросив его в бытие уставшего работяги чуть за тридцать. На прошлой неделе его преследовал взбесившийся судмедэксперт, втюхивая ему бумажки от криминалистов о неверном заключении причины смерти. Нам Гю от него отмахивался, как от назойливой мухи, он не делал ошибок в своей работе, анализы проводятся большой группой людей, а за их интерпретации он ответственности не несет. Мужчина приходил несколько раз, снова и снова умоляя сделать повторный анализ тела погибшей. Тела, которое уже покоилось в гробу. Подобных случаев на его судьбу приходилось минимально, обычно с такими вопросами обращались не к патологоанатомам, и так заебанным до дергающихся глаз. Напарница Нам Гю поддержала, как смогла, переворошила документы с результатами вскрытия несчастной и наглядно убедила назойливую муху, что ошибок в их работе допущено не было. Недовольный отчалил восвояси, оставив вытрепанную душу Нам Гю в обыденном приевшемся спокойствии. — Не переживай, я знаю, что ты не допускаешь оплошностей, — протягивая огонек зажигалки, произносила Чон А. Нам Гю ей кивал и подносил поближе сигарету. Он знал, что он ей каким-то образом симпатизировал и очень надеялся, что просто платонически. Романтика в его тленности была бы излишня. — Там паренька привезли, кстати. Покуришь, приходи осматривать. Я на него глянула, так жалко стало, молодой, красивый, а уже мертвый. У Нам Гю бровь изгибается в насмешливой дуге. Столько лет проработать в морге и сохранить в себе чувство сострадания. Чон А поражала. В морге зябко и пахнет смертью, такой привычной и уже будто родной. Кафельный пол, облезлые стены, до тошноты белые шкафы и шумные холодные металлические кушетки. На улице, кроме никотинового дыма, Нам Гю старается надышаться свежим весенним воздухом, чтобы потом снова с головой окунуться в анализ бездыханных тел. Под его скальпелем новое тело молодого мужчины с молочной синеватой кожей, с рубцами под грудиной, образованными в витиеватый шрам. Видимо, в детстве неудачно навернулся с забора. Этому пациенту нужно сделать вскрытие на предмет обнаружения отравления, что являлось предполагаемой причиной смерти. Нам Гю оборачивается за нужным лезвием, а затем еще раз глазами огибает недвижимое туловище. Один разрез на молочной коже чуть выше пупка и будет уже не человек, а распотрошенный труп. Перчатки натянуты почти до локтя, медицинская маска пахнет холодной стерильностью, а очки жестоко начинают давить на переносицу, когда глаза случайно падают на левую руку, по периметру которой растягивается длинная черная линия. Тату. Оно начинается где-то у запястья и тянется далеко за шею. Испарина обжигает лоб. Что-то до боли знакомое подгибает колени. Нам Гю не верит. Откладывает злосчастный скальпель в сторону и трясущимися руками оборачивает бледную руку тыльной стороной ладони к себе. Грубоватое запястье, сбитые костяшки, тонкие пальцы, тату начинается на среднем. Сердце пропускает удар. А потом колотится, вбиваясь в стенки ребер. Нам Гю стремительно сдергивает с лица незнакомого пеленку и видит того, кого не ожидал встретить больше никогда в своей жизни. Особенно на шумной холодной металлической кушетке, куда по несколько раз на дню к нему под нос подкладывают трупы. Лицо недвижно, вытянуто, на нем посмертно застыла печаль, нижняя челюсть чуть выпирает, пушистые брови, которые больше никогда не выразят ни единой яркой эмоции в своей подвижности, расслаблены. Топорщащиеся уши, все еще с пирсингом, также узнаваемо топорщатся. Он гарцевал всю жизнь. Он жил. Нам Гю отшатывается от кушетки в смятении, в панике, в страхе, сбивая спиной столик с инструментами. На кончике языка имя, вытравленное, полузабытое, звенящее в душе до сих пор. Перед его глазами человек, которому он когда-то впервые признался в любви. Человек, который любил его в ответ. Человек, который улыбался самой широкой беззаботной лучистой улыбкой. Перед его глазами тело человека, имя которого было Су Бон. *** Апрель 2009 начинается сумбурно, скомкано, смазано. На первой торжественной линейке в медакадемии он стоит сгорбившись, скрючившись, не поднимая головы и вглядываясь в незнакомые силуэты. Эти придурки будут его сокурсниками, ребятами с параллели, соседями по общаге и будущими врачами. В своей голове Нам Гю уже составляет список долбаебов и на первую строчку грациозно воцаряется парень, который из середины толпы сверкает своей фиолетовой бошкой. Они только пришли, им еще не объявляли расписаний и не делили на группы, а этот шумный полудурошный, подпрыгивающий на месте, чтобы лучше рассмотреть лицо ректора, толкающего речь, уже обзавелся какими-то кентами, полукругом обступившими его персону. Этого кособокого проныру звали Танос, и он, по нелепой случайности вселенной, оказался его одногруппником. Нам Гю вздыхает, оглядывая парня, сочащегося дуростью, презрительным взглядом и отворачивается к окну. От фонящего от него шума раскалывалась голова, а им тут сидеть вместе минимум шесть лет. Шесть лет терпения, Иисус терпел и Нам Гю советовал. На парах Танос выбрал себе место позади Нам Гю и периодически тыкал в него ручкой, чтобы тот одолжил ему стерку, Нам Гю закатывал глаза, нехотя протягивал огрызок каучука и невольно заглядывался на искусно прорисованную анатомическую схему человеческого глаза. Хоть он и выглядел, как человек, который попал на лечебное дело случайно, его изобразительные способности в первой мысли заставляли усомниться. Иногда он тыкал Нам Гю просто так, потому что хотел внимания от нелюдимого одногруппника, но тот пресекал все попытки вызвать реакцию одним цепким уничтожающим взглядом. Таносу нравилось внимание, но в его получении Нам Гю парнишку торжественно ущемлял. Су Бон корчил недовольную рожицу, подписывал на стуле одногруппника карандашом: «Нам Су лох» и гордился собой неебически. Они пересекаются всюду, где только можно. В коридорах, где Нам Гю всем своим существом желал уединиться, в столовой в одной очереди, тогда Танос передвигал свой поднос и случайно наехал на поднос Нам Гю, вызвав злостное неодобрение, в общежитии на общей кухне, где Танос пытался готовить, но у него мало получалось. Нам Гю его присутствие игнорировал и возвращался в свое тихое уединение к соседям. Сожительство с ними приносило чуть большее удовольствие, чем мельтешащая вокруг да около фиолетовая голова. В общество Нам Гю он проползает тихой подколодной змеей при очень странных обстоятельствах. В середине первого семестра кто-то спалил микроволновку в общежитии номер три, Инчон, Корея. Запах дыма распространился по всему этажу, а крики завхоза слышались и на улице. Тогда Нам Гю узнал о произошедшем чуть ли не первым, когда в его комнату без стука ворвался чумазый Танос с огромными испуганными глазами. — Я просто туда яйцо сунул, а она как рванет, — без междометий и знаков препинания на одном дыхании выпаливает Танос и бросается к шкафу Нам Гю. — Я тут спрячусь, ладно? — и пролезая меж вешалок, скрывается за одеждой Нам Гю и закрывает за собой дверцу. — А ты не ахуел? — гиеной огненной вопит Нам Гю, открывая в прежнее положение место схрона. — Выметайся из моей комнаты. — Нам Су, спаси и сохрани, ради Бога, — пищит Танос, пытаясь захлопнуть дверь обратно, но та не поддается под тяжелой рукой своего хозяина. Охнувшие от удивления соседи в попытке быть непричастными умиротворенно уткнулись в свои телефоны и старались не смотреть в сторону развернувшейся на их глазах вакханалии. — Ты чуть общагу не спалил, а я тебя прикрывать должен? Иди к кентам своим шкерься, — за шиворот хватает Таноса Нам Гю и все еще предпринимает попытки вызволить того из своего шкафа, где висят, между прочим, выстиранные вещи, которые рискуют свою чистоту утратить из-за вертящего своим лицом из стороны в сторону Таноса. — Если меня в моей комнате не найдут, сразу пойдет рейд по друзьям, пойми, — выдергивая футболку из чужих рук, умоляющим тоном произносит Танос. — Нам очень сейчас полезно, что мы не друзья. — Мне это всегда полезно, — огрызается Нам Гю и с силой захлопывает дверцу шкафа, прищемив пару пальцев нарушителю его спокойствия. В шкафу тихо воют. Нам Гю минутно торжествует, выглядывает в коридор на проверку опасности и видит вдалеке лишь орущего и метающего завхоза. Минуя годы после происшествия, Нам Гю с теплом вспоминал их первую перебранку, перепачканную голубую рубашку и опухшие пальцы Таноса. Тому несказанно повезло, что в то время в общежитиях еще не додумались ставить камер, ведь при их наличии Су Бон стал бы первым кандидатом на выселение. Чумное чудовище сидело в укрытии добрых два часа, пока завхоз проводил расследование на выявление виновного. Потом он бесшумно вылез, на цыпочках прокрался к столу Нам Гю, за которым тот усердно высчитывал коэффициенты для формул веществ, и дико накинулся на него с удушающими объятиями. — Спасибо, бро, я так понял, там все уже тихо, могу ретироваться, — произносит Танос и вглядывается в чужие скучные формулы. Нам Гю отмахивается от Таноса и высвобождается из хватки, оглядываясь с самым пренебрежительным взглядом, который только мог из себя выдавить. — Не обольщайся, это был первый и последний раз, когда я прикрываю твою задницу. — Нет, правда, спасибо! Ты мне жизнь спас, — отстраняясь, проговаривает Су Бон и одаривает самой лучистой и благодарной улыбкой, щурит глаза и удаляется из комнаты пулей. Это была первая пуля, которую Танос подарил Нам Гю, вонзив ту меж ребер. Все началось с микроволновки? Со шкафа? С улыбки? Да, все началось с этой чертовой обворожительной, искренней, довольной улыбки парнишки, чей характер Нам Гю не переносил до невозможного. *** Нам Гю бы сделал все, чтобы эту жизнь спасти еще раз. Ввести тому адреналин, обжечь плоскую грудь дефибриллятором, разряд, второй, третий и так, пока веки не разомкнутся, а рот не откроется в истошном испуге. Но тело холодное, мертвое. Нам Гю не успел. Нам Гю сидит на полу около кушетки, прикрывает рот рукой, с каждой секундой все ниже склоняя голову. Первая слеза отчаяния бьется о стекло очков. Су Бон не очнется. Су Бон больше не спалит микроволновку, не тыкнет в спину карандашом, не залезет ополоумевшим в шкаф. Больше не улыбнется. Пальцы трясутся, а глаза боятся снова окинуть взглядом такое до боли знакомое лицо. Он будто даже не постарел. Смешинки в уголках глаз, мимические морщины на лбу, квелые веки и ни к месту только огромные мешки под глазами. Раньше их не было, потому что Танос умудрялся высыпаться и на парах, и в автобусах, и за два часа сна перед экзаменом по латыни. Нам Гю все-таки на него смотрит еще раз, не удержался. Ком в горле продирает глотку. Сдерживать рвущийся на волю вой больше не удается. *** — Ты знал, что у меня глаза голубые? — подсаживается на пустующее место ввиду отсутствия соседки около Нам Гю Танос. — Ты кореец, какие голубые? — борясь с желанием язвительно проигнорировать, вопрошает Нам Гю. — Ну вот, приглядись, — придвигается ближе Танос, поворачиваясь к свету, и вертит зрачками из стороны в сторону. Какой-то еле-еле голубой оттенок Нам Гю в его карих глазах улавливает, присматривается и отмечает, что те правда у него необычные и на свету меняют свой темный спектр. — Черные, как угольки, — хмыкает Нам Гю и отодвигает свои тетрадки подальше от приставучего Таноса. Су Бон обижается, агрессивно хлопает ресницами и мысленно посылает Нам Гю нахуй. Недотрога ебучая. Цепкий взгляд одногруппника преследует Нам Гю постоянно. Он смотрит самыми внимательными взорами, пока тот отвечает у доски с докладом, почти дергает ушами, пытаясь уловить все детали рассказа, а потом засыпает вопросами по теме и не по ней, препод его хвалит за активность, а Нам Гю почти ненавидит, потому что такое внимание к своей персоне для него казалось неприемлемым и раздражающим. Смотрит, когда Нам Гю препарирует лягушку, прикрывая глаза ладонями от страха, к своей он даже не притронулся и наотрез отказался от живодерства даже если того требовала положительная оценка на экзамене. — Ну и че смотришь тогда, если боишься? — оглядывается на парня Нам Гю, придерживая лягушиные лапки. — Ну интересно, как ты ножом орудуешь, — меланхолично произносит Танос, старательно скрывая подступающую к горлу дурноту. — Говоришь так, будто я маньяк какой-то. Это не нож, а скальпель, и я ее не умерщвлял, если что, — проговаривает сквозь зубы Нам Гю и делает пометку в тетради об смещении евстахиевых труб лягушки. — Ты жуткий, пиздец, — тянет последний слог Су Бон и убегает из кабинета в направлении туалета. Тяжело ему давались эти наблюдения. И абсолютно не важно, что этой жутью занимались все одногруппники, а не один Нам Гю, который теперь в глазах Таноса казался главным душителем. Наблюдения продолжались и за окрестностями университета, когда Нам Гю выходил перекурить на перемене и подышать зябким морозным ноябрьским воздухом. Танос стоял в стороне в компании друзей, бросал мимолетные взгляды и вертел в пальцах зажигалку. Тогда Нам Гю впервые заметил, что у него появилось тату прямо на кисти. Партак, изображающий какого-то усатого шута, видимо, проекция тяжеловесного эго самого Таноса. Су Бон курил, как пятиклашка, делая быстрые затяжки и выпуская дым через уголок рта, не желая тратить времени на мерный вдох ввиду особой болтливости. Сквозь призму отчаянного кретинизма Нам Гю смог разглядеть в чертах одногруппника детскую беззаботность, легкость и непосредственность, которая в дальнейшем не казалась ему чем-то несопоставимым с его образом. Наоборот, дополняла. Нам Гю не замечает, в какой именно момент начинает отвечать на все его взгляды своими долгими въедливыми ответными. Химия начинает бурлить, когда Танос наконец осознает, что на него тоже смотрят. И почему-то все завязывается не как у людей, с дружбы и притирания к косякам друг друга, не со списываний домашки или глупеньких смсок, даже не с обоюдной нейтральности, которую Танос хотел привить каждому встречному к своей личности, а с откровенного флирта, граничащего с желанием придушить. — Ты слышал, Кан Дэ руку сломал? — пристраивается около читающего в библиотеке учебник Нам Гю Танос. — И вот, короче, это ему девушка в порыве злости увечья нанесла, прикинь? — Я даже не знаю, кто такой Кан Дэ, отстань, — отрывает взгляд от книги Нам Гю и легонько отпихивает от себя Таноса, привалившегося к его плечу вплотную. — Ну даже если не знаешь, это же домашнее насилие, — крутит на пальце кольцо Танос и премило заглядывает в лицо, — а он даже родителям не рассказал, что это она. Сказал, что с велика наебнулся. Танос принес ворох слухов, мешающих заучивать цитологию. Танос принес себя, главного мешателя Нам Гю. — Ну и че? Их дело, — хмыкает и сдувает с лица упавшую прядь. Вот бы Су Бона тоже сдуть. — Если бы ты мне руку сломал, я бы на тебя заявил, — выпаливает и не краснеет, смотрит заговорщически. — Если бы я тебе руку сломал, а ты бы собрался на меня заявить, я бы запер тебя в подвале и переломал бы вдобавок ноги, чтобы не сбежал, — отхлестывается от неугомонной энергии Таноса Нам Гю, вкладывая в реплику чуть больше смысла, чем хотел. Он бы вообще Таноса на поводок посадил, чтобы не крутился рядом и не провоцировал. Танос хмурит брови, разглядывает всего Нам Гю сверху вниз и обратно, вытаскивает из-под его рук учебник и захлопывает нахально, пусть теперь ищет, где остановился. — Тогда бы тебе пришлось выдрать мне язык, потому что я бы орал так громко, что все соседи бы сбежались, — парирует аргументами Танос и книгу в руках крутит, не собираясь возвращать. — Я бы тебе не только язык выдрал, — сдается Нам Гю и разворачивается корпусом к Су Бону полностью. — Верни и съебись, дай мне позаниматься спокойно. — А что бы ты еще хотел выдрать? — Танос выдыхает, по сторонам оглядывается и, приближаясь совсем близко, шепчет голосом самой невинной девственницы: — Меня? Нам Гю смотрит на него, как на самого большого в мире еблана, вырывает из его рук учебник и бьет им по голове надоедливого одногруппника. На самом деле, да, тебя, но ты узнаешь об этом не скоро. У Нам Гю появляются интересы помимо зубрежки, он выгуливает себя после вуза в парке, начинает посещать шахматный клуб для стимулирования мозговой активности, хвалит за успехи горячим фо-бо, иногда пересекается со старыми друзьями, навещает бабушку и с энтузиазмом рассказывает про будущую профессию. Его бодрит мысль, что каждый день просыпаясь и таща свою тушку на ранние пары, первым делом в кабинете он обратит внимание на присутствие выделявшейся из всех крашеной головы, а эта голова обернется и в глазах у нее заискрит. Дни начинались вот так. Нам Гю находит плюс одну причину просыпаться. Пусть эта причина и самая раздражающая из всех имеющихся. В череде узурпаторских дисциплин, первых экзаменов, сессии, изучения состава крови под микроскопом, тяжелых белых халатов и натиска иррациональных чувств к главной зазнобе группы, Нам Гю переживает холодную университетскую зиму, в течение которой Су Бон мерзнет даже в пуховике на улице и в двух свитерах в непрогретом кабинете анатомии. Он почему-то всегда мерз, хотя, Нам Гю уверен, под его кожей текла самая горячая кровь. Су Бон ерепенился, крутился, тер озябшие пальцы, глубже кутался в свитер, натягивал капюшон и множественно вздыхал во время лекций, нативно намекая преподавателю, что тому пора кончать пару и отпускать их по теплым домам, где можно пить горячий чай и забираться с носом под одеяло. Именно этой дебютной зимой Су Бон впервые просит тепла у Нам Гю. Он приходит в комнату к Нам Гю с красными ушами и завернутый в одеяло, как пингвин, смотрит жалостливым взглядом и шмыгает. — У меня перестал работать обогреватель, — фактурно избавляя их обоих от приветствия, мычит Танос и проходит вглубь комнаты, не встречая на это препятствий. — А у меня он откуда? — косится взглядом на спящего на соседней кровати сожителя Нам гю и подвигается на своей, освобождая место для внезапного гостя. Танос перестал быть для Нам Гю внезапным уже давно, его привычное мельтешение где-то на периферии зрения становилось рутинным. Танос пожимает плечами, сталкивает Нам Гю подальше к углу кровати и вытаскивает из-под них еще одно одеяло, принадлежащее хозяину комнаты. Сгребает его в кучу, оценивающе хмыкает на зеленый пододеяльник, затем расправляет его и накрывается, привалившись к стене, изображает из себя кокон. Нам Гю уже даже не удивляется, он просто смотрит на Су Бона, в этот момент такого патетически красивого. Тот смотрит в ответ, а затем прожигает взглядом спину, отвернувшегося к стенке соседа. Танос бы вышвырнул того на улицу через окно, даже не смотря на аномальные морозы. — Все равно холодно, — то ли давит на жалость, то ли заигрывает. — Ну вот не пизди. — Если я не буду пиздеть, никто из нас так шага и не сделает, — искренне и честно, правдой на живую. Нам Гю мысленно соглашается, подползает ближе и ныряет к нему под одеяло, прижимаясь плечом. Танос как-то нелепо кривит улыбку, вздрагивает и нащупывает ладонью под одеялом чужую руку. Нам Гю переплетает их пальцы, у Таноса они и правда холодные, не врал. А потом они молча дышат в унисон, проедая глазами дырку в спине бедного ни в чем неповинного соседа и телепатически разрабатывают план по его выселению. И кто бы знал, что вот так, одним морозным зимним днем, их затянет друг в друга на долгих четыре года. *** Нам Гю уже не согреет эти ледяные окостеневшие пальцы в своих мозолистых ладонях, уже не укутает в два одеяла, не прижмется плечом. Нам Гю прогоняет набатом стучащую мысль, что он должен просто доделать свою работу, сделать вскрытие, отправить изъятое на анализ, затем искусно зашить и отправить тело в предназначенную для него ячейку в холодильной камере, где стабильная температура плюс два по Цельсию, а потом вернуться домой как ни в чем не бывало и наконец включить телевизор с рябящим экраном, чтобы забыться, забыться, забыться. У Нам Гю душа выворачивается наизнанку. Су Бон же там замерзнет, окоченеет. Ему туда нельзя. Нам Гю нельзя резать его тело. Он это тело в свое время испещрял множеством поцелуев, гладил, грел. Любил. Нам Гю до безумия любил человека, лежащего перед ним, до сумасшествия, до лопающихся шальных бабочек в животе, до невозможного. Ключи в левом кармане медицинского халата обжигают бедро, он достает их и закрывается в помещении, оставаясь наедине с некогда любимым. Чон А где-то там в глубине других помещений, трудится, живет свою беззаботную жизнь, но ее присутствие удручает. Нам Гю сегодня не сможет остаться добросовестным патологоанатомом. Добросовестным и хотя бы нормальным человеком тоже. Нам Гю не сможет сделать ни одного надреза. Нам Гю не сможет оставить Таноса здесь. Нам Гю не сможет позволить закопать его в землю. *** Их любовь равнялась помешательству. Танос не отлипал ни на минуту, бросил своего напарника, с которым делал все проекты и сидел за одной партой, перекантовавшись по всем пунктам под крыло Нам Гю. Огрызнулся на девчонку, лишившуюся своего места у окна, и довольно болтал ножками под партой, улыбаясь. Нам Гю ликовал не меньше своего придурка, но виду не подавал и вздергивал горделиво нос, когда тот на него поглядывал. Они много болтали, предаваясь личным историям жизни, которые случались с ними до знакомства, обсуждали теорию эволюции, отрицали существование Бога, прогуливали пары и трахались по утрам, потому что только в это время сосед Нам Гю отсутствовал в комнате. Комната Таноса почти никогда не пустовала, в нее они особенно не совались, но, когда являли себя взору народа, Танос тыкал себя в грудь и просил кентов съебаться, но те не слушались, кидали ему факи и продолжали гневать Су Бона своим наличием. Танос грустил, обижался, а Нам Гю гладил его по спине и шептал пошлости на ухо, пытаясь приободрить. Всегда действовало. Зубрежкой тоже занимались вместе, у Таноса оказался очень гибкий ум, поэтому прочитав один раз материал, он мог воспроизвести его с щепетильной точностью. Нам Гю немного завидовал, но искренне восхищался и приобретал мотивацию самому подняться до такого поразительного уровня вникания в текст. Они целовались в кабинетах, урывая свободную минуту в отсутствии одногруппников, целовались в курилке, в мужской раздевалке, в библиотеке, прикрываясь энциклопедией. Однажды уронили жуткий скелет в одной из лабораторий, куда проникли, стыбзив ключи, чтобы уединиться. У скелета отлетела кисть, Танос, высунув язык, пытался ее привинтить обратно, а Нам Гю лихорадочно ржал рядом, сгибаясь от смеха пополам. В итоге восстановить экспонат не получилось, и они ушли ни с чем, оставив на полу рядом с брошенной кистью крохотную записку с извинениями. Су Бону очень шел белый медицинский халат, он был единственным, кто по истине мог в нем помодничать. Нам Гю смотрелся на себя в зеркало, прицениваясь к себе в том же самом халате, а его отражение чуть расплывалось. Танос потащил его к окулисту, параллельно очень ругаясь, что тот не додумался проверить зрение раньше, где оказалось, что у Нам Гю медленно, но верно развивается близорукость. Со стипендии они покупают Нам Гю очки в круглой оправе, которые, конечно, выбирает ему Танос, не скупясь на примерку всех, что попадались ему под руку в оптике. Нам Гю долго привыкает к себе в очках, а Танос чуть не до небес прыгает, все больше влюбляясь в новый образ Нам Гю. Теперь его гибкий мозг не останавливает себя в генерации шуток на тему того, чтобы Нам Гю его высек линейкой или журналом, как самый злой препод в истории, словивший краш на своего юного питомца. Нам Гю в течение полугода предпринимает все возможные попытки научить Таноса готовить, но тот будто не поддается обучению. Из-за него они чуть снова не устраивают возгорание микроволновки, Танос хватается за голову и натужно воет, осознавая, что это тупик его эволюции. Нам Гю поддерживающе гладит его по спине, успокаивает и внутренне соглашается. Безапелляционно роль главной кухарки в их союзе возглавляет Нам Гю. Они вместе проходят практику в местной поликлинике, где Танос часто засыпает прямо на посту, а Нам Гю снова и снова проигрывает в попытках его разбудить. Нам Гю ухаживает за пациентами хирургического отделения, меряет им давление, меняет капельницы, занимается мелкими поручениями, Танос в то же время развлекает пациентов своей яркой наружностью и ведет с пожилыми людьми бесконечные споры о свободе самовыражения. Некоторые бабулечки даже успевают привязаться особой симпатией к запоминающемуся молодому человеку, и одна даже, по завершению их практики, сует Су Бону в карман его халата огрызок газеты, где записан ее номерок. Танос потом бахвалится еще долгих две недели, сверкает глазами и проверяет не возникло ли у Нам Гю ревности. Нам Гю не умел ревновать, особенно к бабулечкам. Когда наступают каникулы, общежитие пустеет, и наконец у них появляется возможность не прятаться от назойливых соседей по углам и закоулкам. Нам Гю оставляет волосы на подушках Таноса, грациозно снимает очки и выглядит самым обворожительным засранцем из всех ныне живущих. Су Бон выцеловывает каждую родинку на теле Нам Гю, задыхается от трогательности момента, задыхается от полуприкрытых глаз. Су Бон задыхается. Танос оставляет поцелуи на плечах, укусы на шее, трется лицом о спину и в каждое прикосновение вкладывает много-много любви. Нам Гю улыбается, что его парень даже из обыденного секса устраивает душещипательную мелодраму, а потом стонет протяжно и прячется в подушку глубже. Одногруппники, наверное, все понимают, а Нам Гю с Таносом особо не скрывают, и в какой-то день, уже на втором курсе, Су Бон, вконец обнаглев, на одной из перемен прямо в классе, наполненном кучей ребят, выдает следующее: — Блять, Нам Гю, если бы только знал, как сильно я тебя люблю, — Танос смотрит в свою тетрадку, куда Нам Гю полночи переписывал лекции, которые Су Бон умудрился проспать. Нам Гю хлопает глазами и удивленно поднимает бровь. Приехали. Полгруппы оборачивается на них. — О Боже, наконец-то они подтвердили, — вопит взвинченная Кен Хи и подскакивает к их парте, барабаня пальцами по столу. — Ну все, теперь рассказывайте, кто первый признался? Танос довольно растягивается в улыбке, косится на Нам Гю, покрывающегося красными пятнами, и только открывает рот, чтобы ответить, как Нам Гю его перебивает: — Не знаю, я вообще впервые такое от него слышу, — и поворачивается к Таносу всем корпусом, ожидая реакции. Танос распахивает глаза в растерянности, хмурит брови и чешет затылок. — Че, серьезно, впервые? — на что Нам Гю ему утвердительно кивает. — Ахуеть, получается я момент не подходящий выбрал, прости. Кен Хи хихикает, подкладывает пальцы под подбородок и смотрит взглядом маленькой девочки, впервые увидевшей в зоопарке обезьянок в естественной среде. Тем же вечером Нам Гю тащит Таноса на долгую пешеходную прогулку вдоль набережной, постоянно поглядывая в телефон, проверяя, сколько шагов они уже прошли и подпинывает Таноса, если тот сбавляет шаг и отстает. Воздух свежий, Су Бон зашуганный и удрученный. Он на себя злится и внутренне ругает. Они вместе, наверное, уже больше года и ни разу не говорили друг друга самых естественных слов. — Да ладно, Су Бон, момент абсолютно не важен, — поддерживая быстрый темп их прогулки и таща Таноса, как мертвую тягу, произносит Нам Гю. — Главное, мы оба это понимаем. И кстати, я тебя тоже люблю. Вот. Танос останавливается, дергает за руку Нам Гю и затаскивает в самые крепкие объятия. Прячет лицо в его капюшоне и зачем-то всхлипывает, расчувствовался бедняжка. Теплый, осязаемый и свой. А потом не проходит ни дня, чтобы Танос к месту и не к месту не обронил короткого «люблю». Год сменяет другой, сессия сменяет сессию, а вечно мерзнущая ладонь Таноса так и продолжает сжимать ладонь Нам Гю в своей. Они ездят знакомиться с бабушкой Нам Гю в его маленькую тихую деревеньку, помогают ей выкорчевывать саженцы, помогают собирать яйца из-под куриц и жарятся в гамаке под пекущим солнцем. Танос бабушке понравился, ведь он не оставил ни одного ее блюда без искреннего комплимента, а та хитро улыбалась и подмигивала Нам Гю. Как было бы отрадно жить в мире, где бы отсутствовала гомофобия, и Нам Гю мог бы открыто признаться самому родному человеку, что мальчик, которого он привез из Инчона, ему не просто друг. В небольшом домике пахнет детством и ностальгией, бабушка, отрицая все протесты внука, достает фотоальбом из глубины шкафа и гордо показывает Таносу все-все премилые фотографии Нам Гю из его отрочества. Су Бон кусает кулак, чтобы не закричать от разрывающего сердце трепета. Нам Гю краснеет и не комментирует ту самую фотографию, где стоит голенький с огурцом в руках в огороде. Между третьим и четвертым курсом Танос вывозит Нам Гю в их заслуженный первый совместный отпуск в Пусан, который может похвастаться обилием пляжей и зон отдыха. Но вместо того, чтобы завоевывать многолюдные пляжи, они большую часть времени проводят в номере отеля и жуют фрукты, много целуются и перемывают кости преподам, которые посмели поставить великому Таносу тройки. Нам Гю говорит, что тот правда лох, потому что завалился на элементарной фармакологии, в которой по идеи должен был шарить, поскольку отец торчок. Танос вздыхает и говорит, что знания о внутривенных не передаются генетически. В этой совместной поездке они часто фотографируются, покупают парные панамки, Танос по приколу покупает надувной розовый круг в виде пончика, а потом теряет его, когда его настигает большая волна. Гуляют теплыми вечерами на закате, обсуждают только-только вышедший «Облачный атлас», едят много мороженого, Танос его употребляет и на завтрак, и на обед, и на ужин, а после поездки сидит с градусником, больным горлом и температурой. Нам Гю, как главная кухарка, на долгое время вычеркивает из их рациона фруктовый лед. Очень странно, но не смотря на внешнюю несопоставимость характеров, на полярность темпераментов и отличных взглядах на экстраверсию, они почти ни разу не ссорились. Все перебранки заканчивались тычками в бочину, дерганием за уши либо примирительными свистоплясками на кровати, где Нам Гю не отказывал себе посильнее укусить Таноса за губу. Они не ревновали друг друга и не ограничивали в каких-либо действиях, не страдали помешательством и спокойно относились к уединению в личном пространстве, не срывались на грубость, почти никогда не просили прощения, потому что было не за что. Нам Гю растворялся в своей тихой идиллии, гладил фиолетовые отросшие пряди и молился, чтобы жизнь была такой всегда. Без всклоков, без драмы ради драмы, с вечно сияющей широкой улыбкой рядом и с глупыми замашками. Танос переворачивался на живот, смотрел влюбленно и тоже всем своим существом надеялся, что они друг у друга навсегда. *** Нам Гю чувствует себя больным и конченным, когда пишет Чон А, что ее срочно вызывают в главное отделение. Чувствует себя отвратительным, когда достает из своего шкафчика запасную одежду. Чувствует себя ненормальным, когда впихивает руки Су Бона в свою клетчатую рубашку и натягивает на непослушные ноги замызганные джинсы. Чувствует себя нездоровым, когда надевает на бледное холодное лицо медицинскую маску. Нам Гю чувствует себя ненормальным, когда вывозит на инвалидном кресле из черного входа мертвеца, укутанного пледом. Нам Гю открывает заднюю дверь машины, оглядывается по сторонам, вечереет, людей вокруг морга нет, мало кто станет околачиваться поблизости с таким местом, аккуратно погружает тяжелое тело внутрь, аккуратно придерживая шею, и смахивает с лица еще одну слезу. Инвалидную коляску он так и оставляет стоять где-то на парковке, не влезла в багажник. Очки где-то теряются в процессе скорых сборов, огни светофоров смазываются, превращаясь в одно сплошное ярко-красно-желтое сияние, кажется, за дорогу он несколько раз нарушил правила, кажется, ему кто-то сигналил, Нам Гю не видит знаков, ему и не надо их видеть, проезжая часть до дома заучена наизусть. Пальцы на руле трясутся, из глаз градом льются беспрестанные слезы, он резко тормозит на очередном красном, который смог различить. Сзади слышен звук падения, Нам Гю воет в голос. — Прости, пожалуйста, прости. Скоро приедем. Только подъезжая к своей многоэтажке, Нам Гю вспоминает, что коляску оставил у работы, а Су Бона нужно затащить на десятый этаж. Мысли толкаются внутри черепной коробки, вытесняя одна другую. Страшно. Но желание защитить Су Бона от погребения в сырую твердую землю сильнее страха быть обвиненном в хищении тела. Нам Гю метается к задней двери автомобиля, кивает проходящей мимо соседке и выжидает, пока та зайдет в подъезд. На лифте подниматься нельзя, высока вероятность встретить еще людей. Он водружает Су Бона к себе на спину, перекидывает его руки через свои плечи, поправляет его съехавшую масочку, треплет по волосам, как живого. И от осознания того, что сделал, больно щипает себя за подбородок. Съехала не только масочка, у Нам Гю съехал весь рассудок. Мертвое тело правда легко отличить от живого, хотя бы потому что оно в разы тяжелее. Он поднимается по узкой лестнице, отсчитывая пролеты. От Су Бона пахнет смертью и свежескошенной травой. Нам Гю жмурит глаза и закусывает щеку изнутри до крови. Нет, его Су Бон не должен источать трупный запах, нет, нет, нет. Он крепче сжимает чужие бедра у себя за спиной и, противостоя моральному и физическому истощению, продолжает свой подъем. Уже ближе к заветной двери, ведущей к коридору из квартир на десятом этаже, на лестничную клетку выбегает девчонка лет шестнадцати в больших наушниках и хитрыми глазами. Видя замыленного Нам Гю и недвижимого человека у того за спиной, она охает и отстраняется. — Друг напился в слюни, домой ему нельзя, жена побьет, — давит из себя дружелюбную улыбку Нам Гю, обливающийся потом. Тревога поднимается к горлу и начинает колотить изнутри. Боже, милая девочка, прошу, поверь. — Давайте я вам дверь придержу, — спохватываясь, предлагает помощи незнакомка, пропуская внутрь длинного коридора Нам Гю с его мертвым грузом за спиной. — Что ж вы на лифте не поехали? — Да, мы как-то это, — произносит Нам Гю, не оборачиваясь, и ковыляет к своей двери. Боже, милая девочка, прошу, отъебись. За ними правда захлопывается дверь, опасность миновала. Следующая сложность — достать ключи и вставить в замочную скважину. Из соседних квартир слышится чужая бушующая жизнь, включенные телевизоры и визг детей. Детей, которых у них с Су Боном никогда бы не было, даже если бы у них все правда получилось навсегда. Он аккуратно спускает со своих плеч человека, усаживает около двери и роется по карманам в поисках связки ключей, пока тот все время норовит упасть, сползая в сторону по стене. Нам Гю придерживает его коленом и наконец открывает дверь. Квартира встречает привычным холодом и отстраненностью, но это временно. Еще чуть-чуть и она больше не будет пустовать. *** В феврале 2014 года их одногруппника, Кан Со Ёля, сбивает машина около вуза прямо на глазах у Таноса. Мозги его размозжило по всей дороге, а руки его раскинулись в неестественной ломаной позе. Вокруг лужа крови. Водитель машины выбегает, вопит от ужаса и кричит Таносу, чтобы тот звонил в скорую. Но Танос стоит в оцепенении, глядя на застывшее в страхе лицо друга. Су Бон сам может оказать первичную реанимацию, сам может подойти и проверить пульс, сам может сделать заключение о времени смерти, но увиденная картина шрамирует его сердце похлеще забора, с которого он навернулся в детстве. Танос навсегда запомнит эти глаза, невинные, испуганные, отчаянные. Похороны приходятся на дождливый день, мокрый снег опадает то ли градом, то ли ливнем, оседает на лицах и дублирует массовые слезы. Нам Гю крепко сжимает руку Су Бона, заглядывает обеспокоенно к нему в лицо, но видит на щеках только снег. Танос не выходит из состояния шока несколько недель, часто молчит и не улыбается, забывает есть, а засыпает только в присутствии Нам Гю, по этой причине соседям приходится смириться с наличием в их комнате нового жильца. Нам Гю гладит его по волосам, поет колыбельные на ночь, включает ему комедии, пытается вывести на разговор, но попытки привести к жизни оказываются безуспешными. Танос закрывается и не выходит на связь. — Давай сходим к психологу, — шепчет на ухо Таносу Нам Гю и обнимает теснее. Танос мотает головой из стороны в сторону, отодвигается от Нам Гю подальше и зарывается головой под подушку. Его состояние горит тревожной кнопкой, и Нам Гю готов сделать буквально все, чтобы его снова спасти. — Я отчислюсь, Нам Гю. — На пятом курсе? Нам осталось полтора года, ты чего? — Нам Гю хмурит брови и многозначительно зыркает на соседа, чтобы тот скрылся. Тот кивает, понимает все прекрасно и уходит за сигаретами, хлопает дверью, чтобы обозначить свой уход. Танос вылезает из тайника и являет свое глубоко опечаленное лицо. — Я не хочу видеть смертей. Не хочу видеть крови. Не хочу никого лечить, потому что вдруг по моей ошибке кто-то умрет, — Су Бон смотрит слезящимися глазами доверия. — Я не хочу здесь учиться, Кан Со Ёль буквально был с нами каждый день, зубрил билеты, помогал по латыни, смеялся, улыбался, приносил чипсы, и мы их вместе ели на задней парте. Все стены пахнут им, его присутствием. Он жил, Нам Гю, ты понимаешь? — Конечно, я понимаю, — полушепчет и кладет свою руку поверх чужих пальцев. — Я понимаю, как тебе тяжело. Но тебе не обязательно потом идти хирургом или ответственным лицом, ты можешь быть терапевтом или в ординатуре податься на стоматолога. Можно быть отоларингологом или окулистом, подбирать детям очки, как мне когда-то… — Нет, — Танос вырывает свою руку и снова отодвигается. — Все-таки ты меня не понимаешь. Мне вся медицина противна. Абсолютно все, что с ней связано. Каждый день в вузе — триггер, все преподы — триггер, все одногруппники… Даже ты. По лицу Нам Гю проходит трещина, таких слов он не ожидал услышать. Сердце стягивается тугим жгутом. — Я постоянно вижу его застывшее лицо, в каждом из вас. Я не знаю, почему. — Су Бон, для этого и нужны психологи, — пытается, все еще пытается Нам Гю. Танос отворачивается к стенке и молчит, а его молчание настолько оглушающе громкое, что у Нам Гю лопаются перепонки. Он прогуливает пары всю неделю, спит по четырнадцать часов, смотрит глазами грустными на Нам Гю, тыкается в его бедро, как слепой котенок, но ближе к себе не подпускает. В одну из этих волнительных ночей Нам Гю замечает, что Танос плачет. Впервые при нем после произошедшего. Су Бон забирает документы одним днем, никого не предупреждая, наотрез отказывается давать комментарии декану, который со своей стороны пытается уговорить способного студента остаться, хмурит брови, когда ему предлагают взять академ, а потом восстановиться. Танос вздыхает, обводит стены деканата в последний раз и прощается. Также одним днем, он забирает все свои вещи, нажитые за пять лет, из общежития, утрамбовывает их в большой чемодан, просачивается в комнату Нам Гю, уговорив охранника выдать ему ключ, забирает оттуда книги и несколько футболок и оставляет на его столе рисунок, на котором изображены они счастливые на пусанском пляже в летних панамках, который на обороте подписан фразой: «Пусть в твоей памяти я всегда останусь таким». Нам Гю весь день на парах, как на иголках, что-то едкое плещется на дне души, не покидает стойкое ощущение, что Танос водой утекает сквозь его пальцы. Обнаружив в комнате рисунок, осведомляющий о внезапном прощании, он тут же набирает выученный наизусть номер и слышит там только противные мерзкие гудки. — Он на вокзале, — подает голос молчаливый сосед. — Я видел его с чемоданом минут тридцать назад, садился в такси. Не знаю, может, успеешь еще. Нам Гю, проклиная все на свете, а в первую очередь спесивого Таноса, молнией хватается за последний шанс увидеться и образумить. На перроне он оказывается за восемь минут до отправления поезда, вбегает в первый попавшийся вагон, отпихиваясь от хватающей его за руки проводницы, бежит сквозь вагоны, вглядываясь в каждое лицо. Танос оказывается в третьем по счету. Уткнулся в телефон, надвинул кепку на глаза, сидит, как ни в чем не бывало, будто не бросил всю свою жизнь в попытках спастись от собственный триггеров. — Какого хуя, Су Бон? — Нам Гю сдергивает Таноса с места, хватая того за горловину толстовки. Интровертному Нам Гю сейчас абсолютно до пизды на мнение остальных пассажиров, пораженно оглядывающихся на них. Танос поднимает глаза, они у него тонут в боли и раскаянии. Он не хотел заканчивать все так, но, если бы он еще раз увидел Нам Гю, не смог бы решиться все бросить. — Прости… — Что прости? Я понимаю, что с медом кончено, но со мной-то, со мной за что? Нет, ты ответь, вот так спустя четыре года уходят? Не попрощавшись, не поговорив, не обсудив, просто ускользнуть? Одним днем взять и убежать? Танос пристыженно молчит, к спине Нам Гю подходит проводник и вежливо просит покинуть вагон. Три минуты до отправления. — Подождите секунду. Су Бон, ответь, это конец? — у Нам Гю из глаз льются слезы отчаяния. Они бы все пережили вместе, все бы починили, все бы преодолели. Но Танос решил все за них обоих. — Не знаю, наверное, да, — голос Таноса дрогает, а проводник насильно пытается вытолкать Нам Гю из вагона, пока тот отбивается, смотря оглушающе тяжелым злым взглядом на искаженное страданием лицо Су Бона. — Я сам не уверен, но вроде бы я хочу справиться сам, не вмешивая в это тебя, — Нам Гю уводят, но он продолжает смотреть взглядом глубоко преданного человека в глаза Таноса. — Может быть мне станет когда-нибудь легче и тогда… Но последней фразы Нам Гю не слышит, потому что его высаживают из поезда уже в момент, когда тот начинает трогаться. Танос его бросил пафосно и скверно, не удостоив даже последним нормальным разговором. Сел в поезд и уехал, заперся в себе, не доверив разделить свою боль на двоих. Но Нам Гю стойко его решение выдерживает, принимает его таким, каково оно есть, не достает назойливыми звонками, не приезжает по старому адресу, блокирует его в социальных сетях, чтобы не триггерить. Не узнает ни у кого о его моральном здоровье, за что корит себя всю последующую жизнь. Десять лет он вспоминает Таноса таким, каким он просил его запомнить. Ярким, пылающим и счастливым, как на том летнем фото. Нам Гю с трудом заканчивает оставшиеся полтора года в университете, поступает в ординатуру, где выбирает профильным направлением профессию патологоанатома. Он продолжает жить, продолжает просыпаться каждый день с неосязаемой надеждой, что у Су Бона все хорошо и после произошедшего он восстановился самостоятельно, как и хотел, не вмешивая в это его. После возвращения в свой город Таноса накрыла еще большая тоска и тяжесть, с ним случались панические атаки и нервные срывы, а мама, сутками пропадающая на работе, не могла следить за уже взрослым сыном постоянно. Танос самостоятельно принимает решение лечь в психиатрическое отделение под наблюдение врачей и абстрагироваться от внешнего мира. Нам Гю никогда не узнает о том, что после того, как Танос вышел из больницы, титаническим трудом восстановив свои нервы и психику, он неоднократно пытался связаться с Нам Гю, снова и снова набирая его старый номер. Танос так никогда и не узнал, что старую симку Нам Гю потерял вместе с телефоном в каком-то переулке. *** — Прости за пыль и грязь, я хоть тут и живу, но редко убираюсь, — оправдывается Нам Гю вслух и подтаскивает Су Бона к дивану, взваливает еще раз на себя и усаживает, подкладывая под голову подушку, чтобы не съезжала. — Подожди, пока здесь, я чайник поставлю. Его ждут. Деваться некуда. Нам Гю быстро оглядывает себя в зеркало, лицо липкое от высохших слез, глаза безумные и влажные, волосы сбились в воронье гнездо. Он быстро поправляет свой внешний вид, у них первая встреча впервые за десять лет, а начали они ее с кушетки и морга, а не с задушевных разговоров. Затем он суетится на кухне, ставит цветастый чайник, а тот пыхтит, греясь, радуясь, что его наконец призвали к работе. Параллельно чайнику Нам Гю вытирает пятна с обеденного стола, перемывает кружки с застывшими в них кофейными сгустками, суетится около холодильника и находит в нем коробку конфет, которая дожидалась его полтора месяца, приносит из гостиной второй стул со спинкой, достает из закромов одичавшего в своей покинутости шкафа подушку для путешествий, чтобы зафиксировать своему гостю голову. Включает свет в прихожей, на кухне и в гостиной. На минуту Нам Гю кажется, что его дом снова ожил, снова задышал, снова наполнился теплом и уютом. А потом он снова встречается с реальностью, обнаружив на диване Су Бона, который ни разу не ожил и не задышал. — Пойдем, поболтаем наконец, — приподнимая Су Бона под мышки, нежно воркует Нам Гю и волочет гостя до обеденного стола. Тот смиренно усаживается, почти не падает, подушка спасает положение. Нам Гю разливает им обоим чая в свои самые красивые кружки, кладет две ложки сахара, как раньше любил Су Бон, мешает, постукивая ложечкой, и ставит горячий напиток перед мертвым человеком напротив. Он чай не пьет. А Нам Гю старался. — Ты смог восстановиться после смерти Кан Со Ёля? — задает первый вопрос Нам Гю, отпивая. В отчет молчат. — Мы с одногруппниками посещали его могилу, видели пару раз его маму, она убивалась в горе. Настенные часы отбивают одиннадцать, Нам Гю вздрагивает и снова видит хладнокровную явь, где перед ним перекошенное лицо с приоткрытым ртом и яркие венами на веках. Его руки висят вдоль стула безжизненно, криво, неестественно. Его собственное горе прокусывает мозжечок и заунывно стонет. Нам Гю хватается руками за голову, осматривается по сторонам, идет к входной двери, проверяя закрыл ли ее на замок, смотрит в телефоне уведомления от разгневанной Чон А, которую на деле никуда не вызывали, и выключает гаджет. Добросовестный, честный, общепризнанный, высококвалифицированный патологоанатом выкрал тело из морга и привез к себе домой, оставил инвалидную коляску у работы, по-любому засветился на множестве камер, а сейчас сидит и преспокойно пьет чай. Вот такая вышла констатация фактов. Рыдания снова подступают, он разрешает им излиться. — Как ты жил? Где ты был? Был ли ты счастлив, Су Бон? — вперемешку со всхлипами, выдавливает из себя Нам Гю. Тот молчит. — Я не был. Ни единого дня не был. Я так скучал по тебе, я столько раз вспоминал тебя. Но не предпринял ни единой попытки найти. Представь, если бы нашел. Ты был бы сейчас жив? Центр тяжести у Су Бона смещается и его начинает клонить к земле, Нам Гю подрывается и хватает бездыханное тело к себе на руки. Вот он. Весь его в руках Нам Гю. Губы у него сухие, потрескавшиеся, такие же тонкие. Нам Гю не настолько ебнулся, чтобы хотя бы попытаться оставить на них свой последний поцелуй, не настолько ебнулся, чтобы раскрыть пальцами закрытые веки и еще раз заглянуть в эти прекрасные необычные глаза. Не настолько ебнулся, но все эти мысли в своей голове допустил. Допустил бы даже возможность уложить того рядом с собой в постель и спеть на ночь колыбельную, мерно поглаживая по жестким волосам. Но ничего из этого Нам Гю не делает. Нам Гю плачет, прижимает к себе Су Бона теснее, обнимает его трепетными объятиями и хрипит ему на ухо какие-то обрывки фраз заклинаниями. «Дважды, ты бросил меня дважды». — Как ты умер? — Нам Гю не хотел озвучивать своего главного вопроса, потому что сам факт его наличия подтверждает действительность его смерти. В ответ тишина и синева полупрозрачных век. Из этих уст больше никогда не будет произнесено ни одно слово. «Вскрой меня и узнаешь», — Нам Гю не уверен, подкинуло ли эту реплику его подсознание или это правда ответил Су Бон. — Не буду, — Нам Гю убивается слезами. Глаза болят чуть менее, чем растоптанное в кашу сердце. *** 16 марта 2024 в многоквартирном доме в районе Сондон, Сеул, Корея, были обнаружены тела двух мужчин. По предварительным данным следов насильственной смерти не обнаружено. Тело молодого патологоанатома нашли в ванной со вспоротыми венами. Рядом на полу тело мужчины, раннее уже поступавшее в морг для выявления причин смерти, но выкраденное оттуда в квартиру патологоанатома. Причина смерти: отравление критической дозой доксиламина. Дом Нам Гю снова опустел. В этот раз окончательно.