Paramedic et Militaris

Кабинет Намджуна был тих, слишком тих для троих, вернувшихся с миссии, и одного, кто ждал их возвращения. Тяжёлая дверь за ними захлопнулась, и в помещении повисла густая, давящая тишина. Намджун стоял у окна, руки скрещены на груди, спина прямая. Его силуэт в жёлто-сером свете заката казался вырезанным из железа — не поддающимся ни словам, ни объяснениям. Он повернулся. Лицо было каменным, губы плотно сжаты. Взгляд — острый, прожигающий насквозь. — Что вы сделали? — его голос был низким, напряжённым. Ни крика, ни паники — только сдержанная ярость. Чонгук не дрогнул. Стоял прямо, плечи расправлены, взгляд твёрдый. — Мы взорвали заправку, — отчеканил он. — Иначе нас бы не было в этой комнате. Ни его, ни меня, ни Хосока. Тэхён стоял чуть позади, напряжённый, всё ещё не до конца оправившийся от того, что произошло. Ладони у него сжимались и разжимались — нервное движение, которое он даже не пытался скрыть. На подбородке засохла тонкая полоска грязи, по виску тянулась почти стертая царапина, оставшаяся после борьбы. Он молчал, оставляя всё на плечах Гука. Хосок, казалось, был единственным, кто воспринимал происходящее с привычной пофигистичной хмуростью. Он уселся на край стола, закинув руки за спину, и ждал, когда градус внутри помещения спадёт. Но он тоже не спорил с тем, что сказал Чонгук. Намджун подошёл ближе, шаги тяжёлые, размеренные. Он остановился напротив военного, изучая его молча, словно пытался прочесть в глазах больше, чем тот говорил словами. — Ты хоть понимаешь, — проговорил он глухо, — сколько мы потеряли? — Я понимаю, — тихо, но уверенно ответил Чонгук. — Но если бы мы не сделали этого — вы бы потеряли больше. Троих человек, все те канистры, что сейчас у нас в багажнике, машину. — Я дал вам задание собрать бензин, не устроить бойню, которую теперь увидят все, кто рыскает в округе. — Намджун шагнул назад, провёл рукой по подбородку, прикусил нижнюю губу. — Это была не наша вина, — тихо сказал Тэхён, не выдержав. — Они пришли. Их было слишком много. Лидер бросил взгляд на него. Тот не прятал глаза, говорил спокойно, без оправданий. — Я не идиот, — наконец сказал он. — Я знаю, что бывает в полевых условиях. Но вы должны понимать, что теперь нам грозит больше, чем просто перебои с горючим. Любая вспышка — это сигнал. А у нас здесь не бункер. Не бронированный лагерь. Мародеры придут и все, пизда всем. — Тогда укрепляйте периметр, — спокойно сказал Чонгук. — Мы отработали. Горючее у вас есть. Потери минимальны. А теперь скажите — вы злитесь потому, что нас чуть не сожрали, или потому, что испортился план? Повисла тишина. Намджун смотрел на него долго. Потом тяжело выдохнул и кивнул — не в знак согласия, а скорее признавая вес аргументов. — Заберите своё оружие и отнесите в арсенал. Пусть оно будет под рукой, но под замком. Я подумаю, что с вами делать дальше. — Он отвернулся. — Свободны. Гук первым развернулся и вышел. За ним — Хосок, всё ещё с усмешкой на губах. Тэхён задержался на секунду, встретился взглядом с Намджуном. Но тот уже смотрел в сторону окна. Больше ничего сказано не было. Дверь за их спинами закрылась мягко, но гулко, словно отрезая их от тяжёлой волны напряжённого разговора. Коридор был пуст. Лишь глухо гудели лампы под потолком, отбрасывая на серые стены блеклый свет. Хосок ушёл вперёд — быстрым шагом, как человек, который знал, что не стоит оставаться рядом слишком долго после «втыкa» от начальства. Тэхён шёл рядом с Гуком, скрестив руки на груди. Лицо его оставалось хмурым, но взгляд — отрешённым, почти выгоревшим. Он то и дело кусал внутреннюю сторону щеки, будто сдерживал непроизнесённые слова. Чонгук опустил взгляд на его пальцы, зажимающие ткань рукава, потом — на шею, где после столкновения с мертвецом всё ещё темнел тонкий след от захвата. Он тяжело вздохнул. Было что-то невыносимо жгучее в этом ощущении — видеть, как тот, кто тебе дорог, снова в шаге от гибели. И снова — твоей вины в этом чуть больше, чем хочется признавать. Он остановился. — Храбрец, — негромко произнёс он. Парень обернулся, немного удивлённо, нахмурившись. — Пойдём в медпункт. — Со мной всё в порядке, — выдохнул Ким, отводя взгляд. — Даже не царапнули. — Это не обсуждается, — твёрдо, но спокойно отозвался Чонгук. Его голос звучал не как приказ, но как просьба, обернутая в заботу. — Даже если просто ссадины. Я не хочу потом видеть, как ты от заражения валяешься в лихорадке. На несколько секунд между ними повисло молчание. Тэхён смотрел в пол, дыхание чуть сбилось, как от внутреннего напряжения. Он хотел спорить. Хотел отмахнуться. Но в голосе Чона было что-то — не сила, а тепло. Чистое, тягучее, почти невыносимое. И он сдался. — Ладно, — буркнул он и повернулся в сторону лестницы. Чонгук кивнул сам себе, будто закрепляя собственное решение, и пошёл рядом. Ему было плевать, сочтёт ли его Тэхён слишком навязчивым или излишне контролирующим. Сейчас это не имело значения. Главное — он был жив. Медпункт находился в другом крыле. Комнаты здесь были светлее, пахли лекарствами, спиртом и влажной тканью. За столом, у маленького ящичного шкафа, что-то записывал всё тот же юноша в медицинской форме — Юнсу. Его короткие волосы торчали в разные стороны, а на щеке отпечатался след от бинта, видимо, только что размотанного. Он поднял глаза, когда дверь со скрипом открылась. — Кто-то пострадал? — лениво бросил он, отрываясь от бумаг. — Он, — Гук кивнул на Тэхёна. — На него зомби нападал. Осмотри его на всякий случай. Юнсу приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто встал и жестом указал на койку. — Присаживайтесь. Ким нехотя подошёл, сел, не глядя на медика. Слегка дёрнул плечом, словно извиняясь за то, что стал причиной всей этой суеты. Осмотр занял несколько минут. Юнсу работал быстро, аккуратно. Прошёлся пальцами по шее, осмотрел плечи и запястья, нашёл пару синяков, нанес немного антисептика на царапины, налепил пластыри. — Всё чисто, — наконец произнёс он. — Никаких укусов, лишь синяки и царапины, но они скоро пройдут. Гук стоял у стены всё это время, скрестив руки и не сводя взгляда с парня. Только после этих слов он, наконец, расслабил напряжённые пальцы и тихо выдохнул, почти незаметно. Он кивнул Юнсу в знак благодарности, ничего не сказав. А потом — посмотрел на Тэхёна. Долго. Слишком долго, чтобы это было просто взглядом между товарищами. Внутри всё ещё гудело. Ощущение, что они снова на грани, что за каждой дверью — может быть последний момент. И в этих условиях он уже не мог позволить себе молчать о главном. Хоть бы и жестами. Хоть бы и поступками. Он подождал, пока тот поднимется, и, не говоря ни слова, снова пошёл рядом. Они вышли из кабинета молча, не спеша. В коридоре пахло металлом, сыростью и далёким дымом — словно сам воздух помнил взрыв, о котором им только что пришлось отчитываться. Чонгук шёл чуть впереди, но каждые несколько шагов оглядывался через плечо, будто хотел убедиться, что Ким всё ещё рядом, что он не исчез, не растаял в воздухе, как это могло бы случиться в их мире. Тэхён шёл, глядя в пол. Его плечи были чуть сутулыми, губы сжаты в тонкую линию. Чонгук знал этот вид — не злость, не страх, а что-то глубже. Тревога, смешанная с вымотанностью и попыткой скрыть всё это под обычной маской безразличия. Когда коридор свернул в жилую часть, Тэхён вдруг остановился, и Чонгук инстинктивно тоже замер. Несколько секунд — тишина. Только их дыхание и отдалённый гул вентиляции. — Спасибо, — сказал Тэхён, не поворачивая головы. Голос был почти шепотом, как будто ему было неловко говорить это вслух. — За то, что настаивал на медосмотре… и вообще. Чонгук задержал взгляд на затылке парня, на тех мягких, взлохмаченных волосах, что касались воротника. Протянул руку и слегка потрепал тёмные завитушки. Затем тихо ответил: — Не мог иначе. Ответ простой, сухой. Но в нём — суть. Он не делал это из долга. Это была очевидная привязанность, нежелание терять. Они дошли до комнаты, и первым внутрь зашёл Гук. Он поставил арбалет у стены, снял кобуру с ножом и положил всё на тумбочку. Затем повернулся, наблюдая, как Тэхён медленно входит следом. Уставший, выжатый, но живой. Именно это и имело значение. Ким не сказал ни слова. Только молча прошёл к кровати и опустился на неё. Поджал ноги, обнял колени и уткнулся лбом в мягкую ткань подушки. Окно было приоткрыто, и ветер колыхал край занавески, будто лениво касался их комнаты — единственного места, где они могли чувствовать себя людьми. — Завтра нас снова дёрнут, — тихо произнёс Чонгук, разминая плечи. — Намджун не из тех, кто даёт отдыхать. Ответа не последовало. Лишь еле заметное движение тела на кровати, как будто Тэхён прислушивался, но не хотел говорить. — Спи, — добавил он тише. — Пока всё спокойно. — Не могу. — Голос Кима был глухим, почти детским. — У меня внутри всё… клокочет. Словно я разрываюсь. Чонгук подошёл ближе. Неуверенно, но медленно присел на край его кровати. Молчание сгустилось между ними, но оно не давило. Оно напоминало дыхание перед тем, как сказать что-то важное. Затем военный протянул руку, медленно, без давления, с вопросом — не просьбой. Тэхён поднял взгляд, и их пальцы встретились на полпути. — Ты ведь не отпустишь меня, да? — вдруг спросил он. Голос дрожал — не от страха, а от надежды. И от того, как страшно в это верить. — Нет, — сказал Чонгук, не отводя взгляда. Молчание затянулось, но не было неловким. Оно стало тем самым безопасным пузырем, в котором можно было быть собой, не притворяться. Внутри него не требовалось масок, не нужно было доказывать силу, мужество или стойкость. Только — быть. Тэхён слегка вздрогнул, как будто собирался с силами. Его голос прозвучал едва слышно, и всё же — честно, без фальши: — Я совсем не храбрец, — Чонгук не сдвинулся, только чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. Ким продолжил, уже чуть громче, но в голосе всё ещё звенела тревожная искренность, — ты постоянно называешь меня так… но я не такой. Я боюсь и делаю вид, что нет. Ради Сохён. Я не могу позволить себе дрожать при ней, паниковать, ломаться. Она же всё чувствует. Она смотрит на меня — и ей надо, чтобы я был сильный, — он выдохнул, оторвал взгляд от потолка и перевёл его на тень руки, лежащей в его. Сжал пальцы чуть крепче. — Сегодня я думал, что это всё. Что я не вернусь, не увижу её, не услышу, как она смеётся или обнимает меня с разбегу… — голос дрогнул. — Я так испугался. Не за себя. За неё. Что она останется одна. Маленькая, беспомощная. Без меня. Челюсть напряглась, брови дрогнули, и наконец Ким не выдержал — тишину прорезал глухой всхлип. Он попытался отвернуться, сдержаться, но было поздно: слёзы тонкими дорожками стекали по вискам, растворяясь в подушке. Он не всхлипывал громко — это было тихо, вымученно, как будто каждая слеза вытекала вместе с тем, что он так долго носил в себе. Чонгук молчал. Не перебивал. Просто аккуратно подтянулся ближе и обнял Тэхёна. Крепко, спокойно, нежно. Настолько тихо, насколько это возможно. Он положил ладонь на затылок, медленно провёл пальцами по волосам, укрывая его своим телом, будто мог заслонить от всего мира. От боли, страха, воспоминаний. Он ничего не говорил. Не нужно было слов. В этом жесте — всё: и принятие, и понимание, и обещание, что теперь Ким не один. Тэхён не сразу отреагировал, но через несколько долгих, пропитанных молчанием секунд его руки медленно поднялись и сомкнулись за спиной Чонгука. Объятие получилось чуть неуверенным, порывистым — как будто Ким боялся, что если сожмёт сильнее, то развалится сам. Он уткнулся лицом в плечо солдата, спрятал мокрые глаза в тёплую ткань и затаился, как зверёк, нашедший временное убежище. Слёзы всё ещё текли, хоть и тише. С каждым всхлипом напряжение в теле отпускало, будто, наконец, получив право быть слабым, он позволил себе почувствовать. А Чонгук не отстранился. Он продолжал гладить его по голове, по шее, по спине — медленно, мягко, будто вытирая боль изнутри каждым движением ладони. Некоторое время они сидели так, обнявшись. Дыша в одном ритме, спокойно, почти бесшумно. Затем, чуть склонив голову ближе к его уху, Гук выдохнул — тихо, так, будто боялся вспугнуть покой: — В то время, пока ты боялся за Сохён… — пауза, а затем вкрадчивый шёпот. — Я боялся за тебя, — Тэхён замер, не отрываясь от плеча, дыхание потихоньку приходило в норму. — Когда я нашёл тебя, — продолжил Чонгук, голос его был ровным, но в нём дрожало нечто большее, — ты лежал на асфальте, а сверху тебя — тело мертвеца. Я думал, что не успел. Думал, что потерял тебя. Он не придавал вес словам. Не драматизировал. Просто делился — осторожно, как раненный своей слабостью. Но этого было достаточно, чтобы в груди Тэхёна сжалось что-то тёплое и хрупкое. Он прижался ещё ближе. Не ответил словами — просто остался в этом прикосновении чуть дольше, чем нужно. И это стало его ответом. Тишина между ними снова затянулась. Но на этот раз — не тягучая, а мягкая, почти уютная. В комнате было приглушённо, мерцал одинокий светильник у стены, отбрасывая на потолок длинные тени. Тэхён всё ещё сидел рядом, прижавшись, но теперь его дыхание стало ровнее. Он вытер слёзы рукавом и, чуть отстранившись, посмотрел на Чонгука. Немного покраснев, немного всё ещё смущённый. — Слушай… — голос прозвучал негромко, почти неуверенно. — А давай… соединим кровати? — Он отвёл взгляд, как будто пожалел, что спросил, но было поздно. — Я просто… не хочу спать один. Не сегодня. Чонгук не усмехнулся, не поддразнил, не сказал ни слова. Он просто встал с места, потянул одну из двух узких кроватей ближе ко второй, та заскрипела ножками по полу, и через несколько секунд их разделяла только щель в два пальца — которая тоже исчезла, когда военный без лишних движений притянул матрасы вплотную друг к другу. — Готово, — бросил он тихо и уже тише добавил, — ложись. Тэхён тоже поднялся, поправил одеяло на одном из спальных мест и нырнул под него, чувствуя, как в груди всё ещё отзывается слабое эхо прежнего страха. Когда рядом лёг Чонгук, пространство вокруг будто стало плотнее, тише, теплее. — Спасибо, — выдохнул он в темноту. Тэхён не стал ждать, пока рядом вновь рассыплется тревожная тишина. Он сам потянулся вперёд, легко, без слов, прижался к Чонгуку, будто весь день только и ждал этого — уткнуться носом в тёплую, живую, надёжную грудь, услышать спокойный, ровный ритм сердца и почувствовать, как на какое-то время всё плохое остаётся снаружи. Его пальцы сжались в ткани футболки мужчины, и он затаил дыхание, будто боялся, что тот отстранится. Но военный не отстранился. Наоборот — обнял его крепко, обеими руками, как будто собирался удерживать, даже если вдруг рухнет весь мир. Под пальцами Тэхён чувствовал силу — не суровую, безжалостную, а ту самую, которая держит человека на ногах, когда у того в душе полный хаос. — Всё-таки я не ошибся, — вдруг прошептал Гук, едва касаясь губами его волос. — Ты и правда храбрец. Тэхён не ответил, зарываясь носом глубже. Его ресницы всё ещё были влажными, но дыхание стало мягче. — Ты пошёл на это, зная, что эта вылазка может быть последней. Не потому, что не боишься, а потому, что думал не о себе. Думал о ней. — Голос Чонгука звучал почти шепотом, низко и уверенно. — Ты не сбежал, не сдался, не стал прятаться за чужими спинами. Ты просто устал, Тэхён. Выплакаться иногда полезно. Никакого в этом нет позора. Пальцы на его спине сжались чуть сильнее. Ответа не требовалось. Всё, что нужно было сказать — уже было сказано. В комнате стояла тишина, но она больше не была гнетущей. Она стала тем укрытием, которое позволило двоим не рушиться. А просто — дышать. Вместе. Ким закрыл глаза, позволив себе наконец расслабиться по-настоящему. То, как Гук обнимал его, как дышал ровно рядом, как говорил — всё это создавалo ощущение, будто он оказался под большим, мягким махровым пледом. Тёплым, тяжёлым, обволакивающим до самого сердца. В этом тепле не было ни капли страха, ни толики одиночества, которое так часто разъедало изнутри. Только покой. Только надёжность. Будто мир, пусть и на несколько минут, перестал быть опасным. И если за стенами этой комнаты всё ещё жили голодные твари, грязь и пепел — здесь, в этих руках, их не существовало. Он позволил себе вдохнуть глубже. Почувствовать, как от груди Чонгука идёт спокойное, ровное биение. Как пальцы тихо двигаются по его спине — не для чего-то, не с целью, просто… чтобы быть рядом. Чтобы не отпускать.

***

Утро началось не с привычного гомона столовой, не с шума шагов и не с возни дежурных. Оно началось с негромкого, но очень отчаянного стука в комнату Хосока. Сокджин, который спал на соседней койке так и не услышал постронннего шума и продолжил пребывать в царстве Морфея. Стук был дрожащий, неточный — как у человека, у которого руки не слушаются. Чон резко открыл дверь. На пороге стояла Минджу — воспитательница из детского сектора. Лицо бледное, волосы собраны кое-как, дыхание сбивчивое. Она явно нервничала. — Пожалуйста, — голос её дрожал, и она судорожно сжимала пальцы, — идите за мной. Это срочно… очень срочно. Он не стал спрашивать. Взял с тумбы куртку, нацепил кобуру на бедро и молча пошёл следом. Коридоры были пусты — лишь дежурные охранники, зевнув, провожали их взглядами. Детский блок встретил их затхлым воздухом и резким запахом старой медицины. Несколько малышей сидели в углу, свернувшись с игрушками. Кто-то из девочек тихонько плакал, спрятав лицо в подушку. — Он в этой комнате, — Минджу приоткрыла дверь. Хосок вошёл первым. Мальчик лежал на раскладушке, покрытый одеялом по шею. Пот лоснился на лбу, лицо было неестественно серым, губы — синими. Его тело содрогалось от судорог, глаза — лихорадочно бегали под закрытыми веками, дыхание рвалось урывками. — Минчжэ, — прошептала воспитательница. — Он начал жаловаться ночью на слабость, а утром… судороги, температура, он бредит. Всё время зовёт маму. Он был самым жизнерадостным, самым сильным. Помогите, Хосок-оппа, прошу вас… Мужчина опустился на колени у постели, приложил ладонь к лбу ребёнка. Губы сжались в тонкую линию. Пульс — слабый и частый, кожа — ледяная, пальцы уже начали синеть. Лихорадка и бактериальная инфекция — скорее всего, запущенная. — Где Юнсу? — резко спросил он. — Я отправила за ним Ли Хо. И Намджуну сообщили. Хосок молча встал. Сжал челюсть, сдерживая желание выругаться. Так, чтобы стены зашатались. Он наклонился к Минджу: — Я не медик. Но знаю одно — ему нужна срочная антибиотикотерапия. Цефтриаксон или ампициллин. Что-то из основного списка. Сейчас, — Минджу только кивнула, и в её глазах зажглась слепая надежда. — Он спасёт Минчжэ? — едва слышно спросил один из детей у стены, прижимая к себе плюшевого кота. Хосок взглянул на него. Потом снова — на мальчика, всё ещё вздрагивающего в жару. — Хён сделает всё, что сможет, — тихо сказал он. — Обещаю. Хосок вылетел из детского корпуса, как пуля. Плечи напряжены, взгляд острый, внутри — тревога, свернувшаяся тугим клубком. Он бежал не просто к лидеру, он мчался за хоть какой-то возможностью вытащить мальчика с горячим лбом, изломанным дыханием и судорогами, уцепившегося за одеяло, как за последний якорь в этой жизни. Почему он так переживал? Когда-то он и сам потерял самое дорогое, что у него было — невесту на достаточно большом сроке. Это случилось резко, неожиданно и сломало Хосока настолько, что он каждый раз лезет спасать любую животинку, любого ребенка, любое живое существо, словно замаливая за собой грехи, из-за которых он и остался один. Хосок чувствовал — времени мало. Он поднялся по лестнице и решительно распахнул дверь в кабинет. Но тут же замер. Там уже были люди. Возле подоконника, прислонившись к стене, стоял Чонгук. Привычно молчаливый, с напряжёнными скулами и нахмуренными бровями. В военной куртке, наполовину расстёгнутой, он выглядел настороженно, будто только что вышел из тренировочного зала и всё ещё держал в теле остаточную готовность к действию. Его глаза, казалось, сразу выхватили обеспокоенное лицо Хосока. За столом сидел Юнсу — главный медик, углублённый в чтение каких-то бумаг, но уже выглядел собранным. Тэхён же, наоборот, выглядел не выспавшимся: растянутая кофта, торчащие в разные стороны волосы, круги под глазами. Он сидел, положив локти на колени, сжав переносицу, и сосредоточенно слушал, что-то прикидывая про себя. Но несмотря на усталость, взгляд его уже был собранным — это был не просто парень, а фельдшер, которому могли доверить самое ценное. В кабинете было тихо. Часы на стене негромко тикали, отмеряя секунды, словно напоминая: ребёнок сейчас — с каждым тиком ближе к пропасти. Хосок задержал дыхание, словно собирался что-то резко сказать — но не нужно было. В комнате уже чувствовалось: они знают. Всё, что надо. Намджун оторвался от бумаг и посмотрел прямо в глаза смотрителю. В его позе не было ни капли паники — только спокойная, властная твёрдость. — Ты вовремя, Хосок. Садись. Юнсу выпрямился, вывел на планшете медицинские данные, кивнул Тэхёну — мол, слушай: — Мальчик лет восьми, был активен ещё два дня назад. Сейчас — высокая температура, бред, судороги. Кожа влажная, зрачки почти не реагируют. Предполагаем тяжёлую инфекцию. Возможно, гнойный менингит. Без интенсивной терапии и антибиотиков высокой группы — шанс минимальный. В комнате стало особенно тихо. Стук карандаша Намджуна по столешнице нарушал тишину, будто считал оставшиеся минуты. Тэхён тихо проговорил, почти шёпотом: — У вас по словам Юнсу нет одного подходящего препарата… Даже цефалоспорины кончились. Юнсу подтвердил. Единственный шанс — старая больница на восточном краю заброшенного сектора. Там раньше был хирургический корпус, возможно, запасы ещё не разворовали. Но место опасное, с высокой плотностью заражённых. Несколько групп туда уже не возвращались. Намджун откинулся в кресле, сцепив пальцы перед лицом. Молчание длилось несколько секунд — гнетущее, осмысленное. Затем он заговорил, негромко, но твёрдо, как будто каждое слово уже давно отмерено и положено на весы здравого смысла и жестокой необходимости: — На востоке есть хирургический корпус. Найдёте всё, что связано с антибиотиками, особенно — ванкомицин и цефтриаксон. Вряд ли в обычных аптеках найдутся все необходимые лекарства. Хотя, кто знает, может вам повезет, — усмехнулся он, после чего продолжил. — У ребёнка судороги, температура. Он не доживёт до утра без вмешательства. Так что или вы — или никто. Решайте сами. Намджун сидел, откинувшись в кресле, пальцы сцеплены замком, губы сжаты в тонкую линию. Его глаза скользнули по троице перед ним — напряжённому Тэхёну, собранному до автоматизма Чонгуку и молчаливому Хосоку. Кабинет был тихим, лишь мерно щёлкала карта на экране, где мигал красный маркер — больничный комплекс в Восточном секторе. — Послушайте, — начал лидер, не обходя углы, без прикрас. — У меня есть люди. Хорошие, опытные, но я не отправлю их туда, — В воздухе повисло тяжёлое молчание. — Не потому что боюсь за них. Хотя, если честно, и это тоже, — он встал, подошёл к столу, уставившись в точку на поверхности. — Просто больница — чёртова ловушка. Все, кто ходил туда, либо не возвращались, либо возвращались… не такими. Я не могу снова потерять своих, — он медленно поднял голову, не отводя взгляда. — А вот вы… вы здесь недавно. Вы ничем мне не обязаны, и я — вам. Вы, по сути, пушечное мясо. Простите за честность, но я слишком прямолинеен, чтобы заворачивать всё в подарочную бумагу. Тэхён резко втянул воздух. Эти слова пронзили его, будто ледяная игла. Он чувствовал, как внутри что-то сворачивается — не от страха, нет, он уже знал, каково это — бояться. А от обиды. От ощущения своей откровенной использованности. Они спасли целую базу, добыв топливо, рисковали, выжили. А теперь снова — как расходный материал. Он опустил взгляд, сцепив пальцы в кулаки на коленях. Только ради Сохён, твердил себе, что нужно перетерпеть это. Чонгук напротив сидел неподвижно. Лицо будто выточено из камня, ни одной эмоции. Но внутри — глухой гул. Он слышал подобное раньше — в армии. Когда командиры бросали неопытных новобранцев на передовую, чтобы «прощупать обстановку». Тогда это казалось системой. Теперь — предательством. Он посмотрел на Намджуна в упор, сдержанно, но с ледяным холодом в глазах. И, тем не менее, в его взгляде не было отказа. Намджун, словно почувствовав это, кивнул. Лидер вновь опустился в кресло и, скрестив руки на груди, добавил почти равнодушно: — Хосок поедет с вами. Он знает эти районы, их закоулки, подвалы, переходы. Если кто-то и может вывести вас живыми — это он. Хосок чуть дёрнул бровью, но промолчал. Лишь мельком взглянул на Чонгука и Тэхёна, будто оценивая, насколько те готовы к новой вылазке. — Намджун-хён, — начал было Ким, голос тихий, но ощутимо тревожный. Он хотел что-то возразить — может, сказать, что ребёнка можно попытаться стабилизировать другими средствами, или что Хосок им уже помогал и стоит дать ему отдых… Но он не успел. Резкий жест руки оборвал фразу. Лидер с шумом выдохнул и, не повышая голоса, но с отчётливым нажимом сказал: — Всё, достаточно. Ты и Чонгук — на выход. Юнсу, тоже. Мне нужно обсудить кое-что с Хосоком. Немедленно. Чонгук молча поднялся. Лицо оставалось бесстрастным, но в сжатых челюстях читалось раздражение. Он положил ладонь на плечо Тэхёна, призывая не спорить. Тот пару секунд колебался, но потом всё-таки встал. Не доверяя словам, не веря намерениям, но и не в силах пойти против. Юнсу, молчавший с самого начала, вышел первым, уводя за собой парней. А за их спинами уже прозвучал щелчок — дверь захлопнулась, отрезав их от кабинета и от возможного ответа, почему в этом мире всё чаще выбирают не тех, кто готов помогать, а тех, кто просто пригоден для риска. Хосок, едва за ними закрылась дверь, развернулся к Намджуну. Его лицо, обычно спокойное или насмешливо-отстранённое, теперь исказилось гневом. Голос звучал глухо, сдержанно, но в каждом слове сквозила ярость: — Это красная зона. Ты прекрасно знаешь, что туда даже мародёры не суются. Я сам туда не суюсь. Нахрена ты их туда посылаешь? Намджун не сразу ответил. Он молча откинулся в кресле, медленно, будто смаковал момент, наблюдая, как Хосок теряет самообладание. Потом поднял взгляд. И в нём не было сожаления. — А ты правда хочешь знать? — спокойно спросил он. — Потому что ответ тебе не понравится. — Говори. — Потому что они — не мои люди. И если сгинут — мне не придётся оплакивать никого из своих. Хосок сжал кулаки. В грудной клетке что-то неприятно дёрнулось, как щелчок по старой ране. — Они не мясо, Намджун. — Не мясо, но удобный инструмент. Ты сам привёл их ко мне. А у нас, напомню, ребёнок при смерти. Если эти двое вернутся — отлично. Если нет — мы, по крайней мере, попытались. Или ты предлагаешь вместо них отправить Минхи или Юнджуна? Они — мои. А эти? Всего пару дней здесь. Ты сам понимаешь. Хосок отвёл взгляд. Губы дрогнули. Но он ничего не сказал. Потому что он действительно понимал. И от этого становилось только мерзко. Чон стоял посреди кабинета, не отвечая, не двигаясь. Внутри всё горело. Какой-то тлеющий уголь раздувался с каждым новым вдохом, превращаясь в полноценный пожар. Он ненавидел Намджуна всем сердцем. Всем, что ещё осталось живого в его изломанной, потрёпанной душонке. Ненавидел за холодную расчётливость, за вечное чувство превосходства в голосе, за этот ледяной взгляд, в котором жизнь других весила меньше пыли. За то, как он спокойно отбирал судьбы, как будто перед ним не люди, а фигуры на шахматной доске. Если бы мог — давно бы ушёл. Сбежал, не оборачиваясь. Оставил всё это место, с его жесткими законами, мнимой безопасностью, стенами, что пахли затхлостью и страхом. Ушёл бы, растворился в этой выжженной земле, потому что даже пустошь честнее, чем Намджун. Но он остался. Потому что был обязан за одну чёртову жизнь. За тот вечер, когда он истекал кровью и уже не чувствовал ни пальцев, ни боли. Когда почти отпустил. А Намджун — вытащил. Не из жалости, нет. По какой-то своей причине, всё равно мерзкой. Но спас и теперь этот долг висел на шее Хосока, как тугая верёвка. Стоило лишь дёрнуться — и она затянется. Так он и жил. Внутри себя — беглец, а снаружи — тень, которую никто не удерживает, но и отпустить не торопится. Чёртов, проклятый долг. Хосок вышел из кабинета, не бросив ни единого слова. На его спине ещё горел взгляд Намджуна, но он не обернулся. Ни разу. Дверь хлопнула с сухим гулом, от которого дрогнули стены узкого коридора. Воздух снаружи показался куда плотнее, чем в душной комнате лидера. Как будто теперь он дышал не им, а сдержанным гневом. Пальцы сжались в кулаки, скулы заиграли под кожей. Всё внутри кричало — злость, отвращение, бессилие. Он шел быстро, шаг за шагом, не глядя по сторонам. С каждым шагом дрожал, словно от мороза, но это была не дрожь холода — это злость горела изнутри. Он мог бы сейчас разнести всё к чертям — выстрелить в стену, выбить окно, закричать. Но не сделал ни одного из этих поступков. Только шёл. Молча.

Спустя полчаса…

Дверь в комнату раскрылась с резким скрипом, будто не выдержала внезапного напора. Глухо ударилась о стену, а в проёме показался Джин — растрёпанный, бледный, с покрасневшими от волнения глазами. Он тяжело дышал, словно поднимался бегом, а правая нога, привычно подволакивающаяся, предательски подкашивалась. Но он не остановился. Просто шагнул внутрь, врезаясь в атмосферу тишины. На кровати сидели двое: Чонгук, наклонившийся над своим арбалетом, проверяющий крепления ремня, и Тэхён, который собирал в свой рюкзак только самое необходимое — фонарики, спички, карты, рации что выдал им смотритель. Они оба подняли глаза одновременно, словно почувствовали приближение. Джин остановился, ловя рваное дыхание, будто путь до этой комнаты вымотал его до костей. Он медленно провёл взглядом по лицам ребят, и в нём сразу зажглось понимание: они уже знали. — Госпиталь?! — выдохнул он, в голосе вибрировала злость, вперемешку с беспомощной тревогой. — Вы серьёзно? Губы его дрогнули, он сжал пальцы в кулаки, пряча дрожь, будто этим мог сдержать весь накативший страх. Его лицо подёргивалось нервными складками, и в груди что-то угрожающе сжалось. — Красная зона, — добавил он уже тише, но с тем же давлением в голосе. — Они же кишат там… А вас, как собак, просто отправили. Он тяжело опустился на край кровати, морщась от боли в колене, прижал ладонь к бедру, будто пытаясь стабилизироваться. Несколько секунд он просто молчал, разглядывая узор на полу, а потом медленно поднял взгляд на Тэхёна и Чонгука. Джин шумно выдохнул, откинувшись назад, опёрся локтями о колени. Его голос звучал глухо, словно с трудом пробирался сквозь комок в горле: — Вы хоть понимаете, куда вас отправляют? Это даже не окраина. Это ебучий рассадник. Там гниёт всё, что когда-то дышало. И никто оттуда не возвращался, по словам здешних. Никто, понимаете? — Он резко поднялся, зашатался и тут же схватился за край тумбочки, чтобы не упасть. Прихрамывая, подошёл к окну и обернулся через плечо. — А этот сукин сын Намджун… Он прекрасно это знает. И всё равно шлёт вас туда. Потому что вы для него никто. Не семья, не друзья. Пушечное мясо, экспериментальные крысы. Доживёте — хорошо. Нет — ну и хрен с вами. Я вас итак еле в прошлый раз отправил, с камнем на сердце. А тут ещё опаснее! Чонгук медленно поднялся с места, глядя в пол, потом перевёл взгляд на Джина. Спокойно, без вспышек, но с отчётливой внутренней тяжестью: — Ты думаешь, мы этого не понимаем? Джин замолчал, прищурившись. На миг в его взгляде проскользнула растерянность. — Мы знаем, Джин. Просто выбора у нас не было. Если хотим остаться — придётся отрабатывать. Такие здесь правила. — Ебал я эти правила, — хрипло усмехнулся Джин, — Вас втянули в игру, где правила — иллюзия. Он посмотрел на Тэхёна, тот всё это время молчал. Только пальцы скользили по ткани на бедре, почти машинально. Джин нахмурился, медленно шагнул к нему: — Ты сам-то хочешь туда идти, а? Глаза Тэхёна чуть дрогнули, взгляд на мгновение потемнел. Он ответил, негромко, с явной издевкой в голосе: — Конечно, хочу, старик! Я всегда мечтал пойти в самую гущу зомби апокалипсиса и умереть в госпитале! Челюсть Джина сжалась, лицо перекосилось от раздражения. Он тяжело выдохнул сквозь зубы, а потом резко шагнул к Чонгуку. Резким, почти яростным движением вцепился пальцами в ткань его куртки, сжав её у груди. — Тогда ты, блять, слушай сюда, — процедил он, глядя снизу вверх, несмотря на разницу в росте. — Если с этим идиотом что-нибудь случится… если ты хотя бы на секунду зазеваешься, оступишься или решишь поиграть в героя, но не спасёшь его — я лично тебя за это придушу. Понял? Пальцы дернулись, сжав ткань ещё сильнее. Глаза Джина горели — не страхом даже, а чем-то почти безысходным, глухим, как будто каждый из них уже пережил слишком много потерь и это было последним, чего он мог допустить. Чонгук не отстранился, не разозлился. Только смотрел молча. В его взгляде не было вызова, не было и покорности. Лишь усталая, ровная решимость. Как у человека, который и сам поклялся себе в этом давным-давно. — Я понял, — ответил он, тихо, глухо. — Ты можешь не напоминать. Рука Джина всё ещё сжимала куртку, но на миг он будто забыл, зачем это делал. И только через несколько секунд медленно разжал пальцы. Отстранился. Развёл руками и хрипло добавил: — Чёрт… Да я, кажется, старею. В его голосе сквозило нечто почти нежное. Почти. Но в следующую секунду он уже развернулся к двери, зашагал прочь, прихрамывая, не оборачиваясь. Только бросил через плечо: — Вернитесь. Без героизма. Нам нужно будет собраться и поговорить после всего этого. Тихо хлопнула дверь. За Джином осталась тишина — вязкая, пронзённая его последними словами. Чонгук медленно выдохнул, глядя на створку, которая всё ещё чуть подрагивала от его хромой, но решительной походки. Тэхён первым опустил глаза. Осторожно сел на край кровати, будто пытаясь вновь собраться из разбросанных частиц. Он не сказал ни слова, лишь протянул руку к рюкзаку и застегнул молнию. Пальцы двигались быстро, но с какой-то вымученной точностью, словно он пытался отвлечься от слов, всё ещё звенящих в воздухе. — Как ты думаешь, — глухо заговорил он, — о чём он хочет поговорить, когда мы вернёмся? Чонгук, стоявший у стены, обернулся к нему. Его взгляд был глубоким, внимательным. Он медленно провёл рукой по затылку, будто отгоняя навязчивые мысли. — Понятия не имею, — честно признался он, подбирая свой арбалет, который стоял у изножья кровати. — Может, просто устал держать всё в себе. А может… — он на секунду замолчал. — Просто боится. За нас всех. Тэхён тихо усмехнулся, но в улыбке не было веселья. Только усталость. — Он один из немногих, кто не делает вид, что всё в порядке. Ким встал с кровати, выпрямившись. Посмотрел на своего соседа по комнате. На его щеке запеклась тонкая полоска крови, оставшаяся после схватки на заправке. На вороте футболки темнел бурый отпечаток — будто пятно памяти о том, как близко всё было к краю. Молча, без слов, Чонгук шагнул к сумке, расстегнул один из боковых карманов и достал упаковку влажных салфеткок, которых прихватил ещё в машине Хосока. Вытащил одну из них, а в нос тут же ударил запах лаванды. Она была немного, но всё ещё прохладной, с лёгким запахом чего-то — почти забытый комфорт. — Иди сюда, — тихо сказал он, протягивая татуированную руку с салфеткой к чужому лицу. Тот не сразу понял, чего от него хотят, но всё же подался вперёд. Чонгук медленно провёл салфеткой по его щеке, стирая засохшую кровь. Двигался аккуратно, почти с благоговением, словно касался чего-то хрупкого, тонкого, как фарфор. — Так лучше, — выдохнул он и выбросил салфетку в урну у стены. Затем, не отводя взгляда, взял арбалет, пристроенный у стены, и аккуратно перекинул его Тэхёну через плечо, так, чтобы он удобно лёг за спину, крепко и надёжно. — Пусть будет с тобой, храбрец, — спокойно произнёс Гук, затянув ремень. — А рюкзак понесу я. Тэхён молча смотрел, как Чонгук закрепляет на нём ремни арбалета. Пальцы солдата двигались ловко, уверенно — не торопливо, но с точностью человека, который привык собирать снаряжение в полутьме и под выстрелами. Лук лёг ему на спину неожиданно комфортно, будто всегда был частью его. Ким провёл пальцами по холодному металлу, повёл плечами, словно проверяя, как оружие сидит, и вдруг спросил негромко, не глядя на напарника: — Почему ты даёшь его мне? Гук замер на секунду. Его пальцы всё ещё держали нижний ремешок, но взгляд уже был на лице Тэхёна. Тот чуть склонил голову, разглядывая арбалет — знакомое, родное оружие, которое солдат берег и чистил, как живое существо. Символ выживания. Продолжения его самого. — Ты ведь его любишь. Он всегда с тобой, — продолжил Тэхён чуть тише, — а теперь он у меня на спине. Почему? Гук выдохнул через нос, коротко. Затем поправил ремешок, пристроил ладонь на плече парня — чуть дольше, чем нужно. — Считай это моим высшим признаком доверия. Потому что если что-то случится, ты должен выжить, — спокойно ответил он. Губы Тэхёна дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова остались внутри. Ему доверяют! Причём грубый и холодный военный, который в жизни не знал, что такое — доверять кому-то. Приятное тепло расползлось в груди парня. Он почувствовал себя особенным, значимым. Не просто же так ему доверили столь важную вещь. Однако, практик по стрельбе у Тэхена было мало, что создавало некоторые проблемы. Ему не хотелось выглядеть беспомощно в глазах Гука, хоть он и понимал, что впервые держит арбалет, а военный нет. И вряд ли бы он осудил Тэ. Скорее наоборот, погладил по голове и похвалил. Парни переглянулись. Взгляд Чонгука скользнул по лицу Тэхёна чуть дольше, чем было нужно. Как будто он хотел что-то сказать. Или, может быть, просто запомнить. Но в этот момент в коридоре раздались шаги — тяжёлые, уверенные. И прежде чем кто-либо из них успел произнести хоть слово, дверь вновь отворилась. На пороге стоял Хосок. С полумокрой головой, в поношенной куртке и мрачным лицом. Его волосы были зачесаны назад, на поясе — затёртый пистолет, а в руке он держал карту, сложенную пополам. — Всё, хватит лирики, — сказал он ровно. — Пора ехать. Джип ждёт на южной площадке. Нам нужно выдвинуться до того, как солнце начнёт палить. В госпитале и без того жарко, как в аду, — он перевёл взгляд с одного на другого. Губы его дёрнулись в нервной усмешке. — И, к слову, если кто-то передумал — лучше скажите сейчас. В дороге мне лишние истерики ни к чему. — Никто не передумал, — отозвался Чонгук спокойно, закидывая рюкзак на плечо. Тэхён молча встал, подтянул ремень и поправил футболку, пряча взгляд. Они оба были готовы. В том особом смысле слова, что наступает не тогда, когда чувствуешь себя сильным, а тогда, когда страх больше не способен тебя остановить. — Тогда пошли, герои, — бросил Хосок и уже отвернулся, — пока госпиталь сам к нам не пришёл. Перед самым выходом, когда солнце ещё даже не показалось из-за мрачных туч, Тэхён остановился у поворота. Что-то сжало грудь. Тянущее чувство, как слабая рука за рукав, молча требующее: «Оглянись». Он глубоко вдохнул, медленно развернулся и направился к детскому корпусу. Там, среди приглушённого света и запаха влажного белья, сонной пыли и слабого ванильного крема — воздух был будто иной, чище. Воспитательница у двери кивнула, ничего не спрашивая. Она запомнила старшего Кима. Пропустила его внутрь. Сохён сидела на кровати, с поджатыми под себя ножками, в потянутой пижаме и объятой старым пледом. Её волосы были чуть растрёпаны, щёки упрямо надуты, как всегда, когда она догадывалась, что происходит что-то, о чём взрослые не хотят говорить. Он присел рядом. Сначала молча. Положил ладонь на её худенькое плечо, чуть сжал. — Я скоро уеду, Сохён. Но совсем ненадолго. Мне нужно выполнить важное задание. Его голос был мягким, но она чувствовала дрожь. Он не мог и не хотел ей врать. Не сказал «ничего страшного», не стал уверять, что всё будет хорошо. Только тёплое «я скоро», как спасательный круг. Сохён не спросила, куда, не спросила, зачем. Только немного дрогнула подбородком, глядя на него снизу вверх. А потом, не говоря ни слова, стянула с подушки старого кролика — Пинки. Её талисман. И она отдавала его брату. Просто протянула обе ладошки, в которых сидел кролик, и уставилась в лицо Тэхёна, словно передавала ему часть своей души. — Чтобы ты не забыл, — тихо прошептала она. — Где тебя ждут. Тэхён не смог ответить сразу. Его пальцы слегка подрагивали, когда он брал игрушку. В горле стоял ком, не дававший выговорить даже «спасибо». Он притянул девочку к себе, обнял крепко, запоминая каждую секунду её запаха, тепло, её дыхание, прижатое к шее. Она отпустила первая. Маленькая, сильная. Та, ради которой он продолжал идти вперёд. Когда Тэхён вышел на улицу, держа в руках Пинки, он выглядел иначе. Тверже. Игрушка висела у него на груди, перекинутая ремешком через шею, как личный оберег. Не для смеха, а в качестве напоминания: сердце у него есть. И оно бьётся ради кого-то. Хосок, уже стоявший у машины и куривший какой-то дешевый табак себе под нос, заметил это. Он молча посмотрел, но не сказал ни слова. А Чонгук — просто кивнул. И в его взгляде была не насмешка, а уважение. Машина рывком сорвалась с места, сминая под колёсами размокший гравий. Солнце вставало медленно, лениво, окрашивая горизонт в грязноватые оттенки персика и ржавчины. По ветровому стеклу стекала мутная капля — то ли утренняя роса, то ли капли, оставшиеся от недавнего дождика. В салоне стояла тишина. Та, в которой слышно каждое дыхание, каждое движение — от глухого стука пальцев по пластиковой ручке двери до редкого вздоха. Хосок вел машину уверенно, будто знал эту дорогу наизусть, хотя за окном менялись кварталы, разрушенные дома, покосившиеся вывески. Проезжали мимо давно опустевших детских площадок и выбитых окон аптек, где стекло лежало искрошенным под ногами, словно лёд под коньками. GPS пищал редкими обновлениями маршрута, будто сам терялся в изменившихся реалиях — карте, которую больше никто не обновит. Первая аптека оказалась запечатанной наглухо — решётки, заваренные двери, пустые стеллажи, и в воздухе стоял едкий запах гари и гнили. Вторая была будто выдрана из земли — часть стены рухнула внутрь, придавив всё, что хранилось внутри. Лекарств не осталось. Только обломки упаковок, стерильные бинты, впитавшие чужую кровь. На третьей остановке Тэхён медленно вышел из машины и долго стоял у дверей, вглядываясь в тень внутри. Там было тихо, но тишина была не пустой, а пугающей — как перед тем, как сорвётся лавина. Он зашёл внутрь, скользя взглядом по искорёженным витринам, разрушенным полкам, впитывая в себя запах пыли, плесени, аммиака и чего-то слишком сладкого, чтобы это была еда. Бутылочки валялись на полу, вылитые сиропы, сломанные шприцы, детские пустышки, чьи владельцы, скорее всего, не пережили этот кошмар. И снова пусто. Только призрак того, что когда-то это было местом, где лечили. Они ехали дальше. С каждым поворотом, с каждой новой попыткой отчаяние внутри нарастало. Чонгук молчал. Он следил за каждым движением, за каждым теневым пятном за окном. Его пальцы не покидали дробовик, лежащий рядом. Но чаще взгляд его скользил не наружу, а на Тэхёна — на то, как он всё глубже уходил в себя, молча, будто бы к чему-то внутренне готовился. Как держал Пинки, перекинутого через плечо, будто это была броня, а не старая игрушка. В салоне пахло бензином, пылью и упрямым страхом. А впереди, за поворотом, из-за тумана показался силуэт большого здания. Госпиталь. Когда-то белоснежный, теперь он походил на гигантский мёртвый организм, окровавленный, в трещинах, с разбитыми окнами, в которых хлопали остатки занавесок. Надпись над входом была почти стёрта, но угадывалась — «Центральный медицинский комплекс». Двигатель заглох с глухим звуком, будто бы не хотел отпускать их в мёртвую тишину снаружи. Последнее вибрационное дыхание машины отозвалось в груди — и воцарилась звенящая, давящая пауза. Воздух внутри салона внезапно стал густым, насыщенным тревогой, как перед первой каплей дождя, висящей на краю крыши, которую невозможно предугадать — упадёт или исчезнет. Перед ними стоял госпиталь. Целый бетонный исполин, раскинувший свои тени на улицу, как раны, стекающие в асфальт. Стены были испачканы копотью, пылью, отпечатками ладоней, которые кто-то когда-то оставил, цепляясь за жизнь. Витражи когда-то уютного приёмного отделения были выбиты, превратив вход в зияющую пасть, где ветер лениво ворочал обрывками полиэтилена и кусками медицинских халатов, оставленных кем-то в панике. Тэхён не сразу смог заставить себя разглядеть всё — глаза будто пытались отвернуться, не встречаться с реальностью, которая раньше была всего лишь страшной историей. Но теперь — она была перед ним, живая и гниющая. Он сжал ремешок арбалета у себя за плечами. Рядом на полу валялся детский ботинок. Один, маленький, будто забытый кем-то во сне. И это молчаливое напоминание о том, что здесь умирали — и не только взрослые — било куда сильнее страха. Хосок первым вышел из машины. Его лицо было напряжено, губы сжаты в прямую линию, взгляд — холодный, выверенный. Он сразу перешёл к проверке окружающей местности, держа оружие в руках, будто родился с ним. Он сделал знак — всё чисто, пока. Чонгук медленно потянулся к дверце, на мгновение задержав взгляд на Тэхёне. Тот сидел всё ещё, крепко вцепившись в Пинки — кролика, которого Сохён вручила ему утром, с такой наивной верой, что брат вернётся. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука, но не поднимал глаз. Просто медленно выдохнул — как перед прыжком в ледяную воду. Когда они встали рядом, Тэхён машинально проверил нож, прицепленный к бедру. Пальцы дрожали, хоть он и делал всё правильно. За всё время, что длился апокалипсис, ему не приходилось заходить в здания подобного масштаба. Это не магазин, не подвал, это — нечто большее. Сзади послышался шелест ткани — Чонгук поправил рюкзак и оглянулся на фасад здания. Он уже просчитывал маршрут в голове, вглядываясь в этажи, в разбитые проёмы, в застрявшие в трещинах обломки пластика. Хосок что-то шепнул себе под нос, поднял руку — мол, пора. И тогда они шагнули вперёд. Асфальт под ногами был мягким от влаги. Каждое движение отзывалось глухим звуком в пустом воздухе. На подступах к главному входу кто-то когда-то пытался строить баррикады — из тележек, пластмассовых кресел, обломков дверей. Но всё это было сметено, сломано, слито в кучу на одной стороне, где покоились давно засохшие пятна крови и кость, напоминающая фрагмент человеческого бедра. Тэхён впервые пожалел, что не закрыл нос и рот. С каждым шагом в сторону здания запах становился тяжелее — смесь разложения, влажной плесени, и ещё чего-то… химического. Он знал этот запах — остатки лекарств, антибиотиков, капельниц, которые разорвались и вытекли на пол, когда начался хаос. Он шагал между ними — двумя людьми, в которых было слишком много безмолвной силы. Один знал город, другой — войну. А он… он просто держал обещание вернуться к сестре. В дверях госпиталя было прохладно. Как в церкви или склепе. И за этим холодом начиналась новая тишина. Не та, что в салоне машины. Это была тишина, наполненная присутствием. Чувством, что кто-то смотрит. Кто-то ждёт. Кто-то затаился — не потому что боится, а потому что голоден. Хлопок чего-то упавшего разнёсся по приёмному отделению, как треск разорванного неба. Звук — гулкий, короткий, но хлёсткий, точно удар в грудную клетку. Из-под стойки администратора с хрипом и шипением вылетело гнилое тело, изогнувшееся в ломаном рывке и метнувшееся прямо на Хосока. — Твою мать, — выдохнул он сквозь зубы, инстинктивно отшатываясь назад. Пистолет в его руке выстрелил в тот же миг — ровно, резко, с точностью, как будто это была не опасность, а часть рутинной работы. Пуля вонзилась в голову мертвеца, и тот рухнул на пол, распластавшись возле стойки, словно марионетка, у которой оборвались все нити. Повисло напряжённое молчание. Становилось сложно дышать — не от страха, а от осознания, что это был только первый. Первый из, возможно, десятков, если не сотен. Тэхён инстинктивно шагнул ближе к Чонгуку, пальцы касались рукояти арбалета, а сердце глухо стучало в ушах. Мёртвый перед ним не был самым страшным, что он видел за последнее время. Но близость, резкость — и тот факт, что он едва не коснулся живого — это било по нервам. — Мы не можем просто блуждать в этих коридорах наугад, — сказал он, выровняв дыхание и стараясь говорить спокойно. — Нужно найти план здания. Карты эвакуации, они обычно висят у лестниц или возле главных выходов. Найдем хирургическое крыло, фармацевтический блок, всё, что может быть полезно. Взгляд Хосока оставался колючим, губы сжаты в тонкую линию. Он знал — звук выстрела уже услышан. Если что-то ещё осталось в этих стенах — оно проснётся. Чонгук шагнул первым, взяв на себя роль ведущего. Левой рукой он подтолкнул распахнутую створку двери, ведущей вглубь здания, а правой держал дробовик наготове, не позволяя себе расслабиться даже на долю секунды. В полумраке холла, между брошенными кушетками и перевёрнутыми каталками, начала разыгрываться их собственная операция. Никакого запаса времени. Никакой гарантии, что они отсюда выйдут. Тьма внутри госпиталя была не просто отсутствием света — она была глухой, липкой, ощущалась кожей и щекотала затылок. Словно внутри здания застыли не только стены, но и само время. Пахло плесенью, старой кровью и чем-то ещё… гниющим, опасным, неподдающимся описанию. Звуки их шагов гулко отдавались в пустых коридорах, а где-то — то слева, то сзади, то над головой — раздавались сиплые стоны и рычание. Прерывистые, чужие… мерзко живые. Чонгук молча достал из-за спины рюкзак, расстегнул молнию, быстро и точно вытащил три карманных фонарика. Один протянул Тэхену, другой — Хосоку. Свет включился мягким, холодным кругом и, пронзив темноту, вырвал из неё облупленные стены, оборванные указатели и исписанные маркерами двери с надписями: «Не входить», «Карантин», «Заражено». Тэхён сжал фонарик сильнее, чем следовало, суставы на пальцах побелели. Глаза его метались от одного пятна света к другому, как будто в каждом из них могло скрываться чьё-то движение. Стены дрожали тенями. Что-то прошуршало в стороне — Хосок навёл туда пистолет, но никто не выскочил. — Тихо, — прошептал он, скорее самому себе. — Тихо, мать твою… На пересечении двух коридоров, в нише под лестницей, Тэхён первый заметил крупную схему госпиталя — грязную, полузасаленную, с выцветшими обозначениями. Он резко остановился, привлекая к себе внимание остальных. Те подошли молча. Каждый луч фонаря заскользил по карте, выхватывая нужные участки, фокусируясь на стрелках, названиях блоков, этажах и номерах залов. — Вот, — выдохнул Чонгук, его палец упёрся в дальний правый сектор. — Хирургический блок. Здесь же, рядом, процедурные. Фармацевтическое хранилище — этажом выше. Западный. Хосок чертыхнулся под нос, осматривая длинный путь. Расстояние было значительным, особенно с учётом, что каждый шаг вперёд мог оказаться последним. Путь пролегал через два крыла, одно из которых, судя по пометкам на карте, было частично разрушено или запечатано. Зомби не стихали. Где-то впереди глухо и протяжно зарычали сразу двое. Что-то скрежетало по полу. Где-то сверху — глухой грохот, будто что-то упало. Воздух начал густеть страхом. Тэхён машинально прижал к груди игрушечного кролика, который висел у него под рукой — пинки, оставленный Сохён. Чонгук это заметил, но ничего не сказал — только кивнул Хосоку: пора двигаться. Каждая секунда стоила дорого. Их шаги стали почти неслышными. Обувь мягко ступала по слежавшейся пыли, фонари были опущены вниз, освещая только путь перед собой. Голоса — и те перешли в еле различимый шёпот. — Сколько нам идти? — прошипел Хосок, стараясь не наступать на рассыпанные по полу куски стекла и гипса. — По карте — один пролёт вверх и налево. Там должен быть переход в соседний блок, — так же тихо ответил Чонгук, чуть оборачиваясь. Его голос был ровным, спокойным, но глаза двигались быстро, считывая всё вокруг. Тэхён шёл между ними, сжимая в руке фонарик и нож. Каждый нерв в теле был натянут, будто струна. Он ощущал запах: зловонный, гнилостный, удушающий. Он был здесь, во всех щелях, в каждом повороте, за каждой дверью. Они поднялись по лестнице, ступень за ступенью, стараясь не издавать и звука. Перила скрипнули под рукой Хосока — все трое замерли. Звуки вокруг будто притихли, втянулись внутрь. Только сердце стучало громко, в виски, в горло. Второй этаж встретил их холодом. Здесь было темнее, сыро. Свет фонарей пробегал по стенам с облупившейся краской, по дверям, из которых торчали бинты, швабры, рваная одежда. Таблички с названиями отделений висели криво, одна — «Детская терапия» — была исписана красной краской. Или кровью, кто знает. И вдруг — Тэхён замер и вытянул руку, прижимая Чонгука к стене. Его пальцы дрожали. Хосок, идущий последним, тоже остановился. Все трое вжались в холодный бетон, осветив ближайший холл. На полу, в центре зала, прямо под табличкой «Регистратура» сидело… не меньше двадцати зомби. Они были в кругу. Плотном, выверенном, как будто нарочно. Каждый из них сидел на полу, спина к спине, плечо к плечу. Некоторые медленно покачивались. Другие были мертво застывшими, их головы свисали вниз, а челюсти были полуоткрыты. Ни один из них не двигался. Словно они ждали. Словно… спали. Трое выживших не проронили ни звука. Лишь дыхание — частое, рваное. Глаза Тэхёна расширились, он едва сдержал дрожь. Рука Чонгука легла ему на плечо — крепко, уверенно, молча. Он знал, что нельзя шуметь. Ни звука. Ни одного неверного шага. Хосок отступил на шаг назад и показал жестами: обойти. В обход, через смежный коридор. Нет, слишком опасно и долго. Дотемна надо было вернуться на базу. Время тянулось вязко. Каждый шаг теперь казался подвигом. А круг мёртвых всё так же молча сидел на полу. Будто сектанты молились какому-то богу. Пальцы Чонгука поднялись, словно он что-то вспомнил. Он слегка обернулся к остальным, а его голос был едва слышным, но твёрдым: — У меня есть идея, как пройти мимо. Рискованная, но сработает. Он подошёл ближе к стене, присел, поднося губы ближе к уровню ушей Хосока и Тэхёна, чтобы те услышали без риска, что его слова разнесутся в пустом, гулком коридоре. — Нужно одного из них убрать. Тихо. — Он показал на ближайшего зомби, сидящего чуть поодаль от центра. — Вскрыть его, обмазаться органами. Их кровь перебивает человеческий запах и они принимают живых за своих. Тэхён застыл. Его лицо бледнело с каждой секундой. Он пытался сдержать внутреннюю дрожь, вспоминая, как пахли те, кого убивали. Как липко и тяжело ложилась на кожу чужая гниль. Но он не произнёс ни слова. Он понимал — иначе не пройти. Хосок, впрочем, замер в растерянности. Его рот приоткрылся, будто он не до конца понял, что услышал: — Ты серьёзно?.. Намазаться кишками? Это… это противно, Гук. — Противно — остаться тут на растерзание, — рыкнул Чонгук, и впервые в его голосе проступило раздражение. — Хочешь ждать, пока они проснутся и сожрут тебя живьём? Тогда сиди. Я на твоё спасение патроны не буду тратить. Эти слова сработали на Хосока, как пощёчина. Он резко махнул рукой, отводя взгляд, чтобы не выдать слабости: — Ладно! Всё, понял. Делай по-своему. Только побыстрее, чёрт тебя дери… Всё происходило быстро. Чонгук вынул нож, уверенно, хищно двинулся к зомби, чьё тело оказалось чуть в стороне. Остальные, к счастью, не шелохнулись. Лишь слегка покачнулись, как тени. Тэхён отвёл взгляд, когда первый звук рассечения плоти наполнил воздух. Он вцепился пальцами в холодную стену, чувствуя, как сердце подступает к горлу. Воздух наполнился смрадом — острым, кислым, как гниющий металл, перемешанный с плотью. Кажется, парня накрывала паническая атака. Чонгук двигался как тень — бесшумно, точно, с отточенной холодной уверенностью. Он подошёл к одному из зомби, который сидел у стены, в полусогнутой позе, безвольно свесив голову. Казалось, тот уже давно не двигался. Один только слабый, гнилостный запах выдавал, что в теле ещё теплится какая-то остаточная неестественная жизнь. Гук наклонился, вытащил нож, и зажимающим движением быстро перерезал мертвецу горло, одновременно другой рукой придерживая его за голову, чтобы тот не дёрнулся. Вязкая, густая, почти чёрная жидкость хлынула по лезвию, стекая на его запястье. Он наклонился сильнее, ловя её в ладони, и тут же размазал по предплечьям, по шее. Запах был тошнотворный — гнилостный, сырой, насыщенный смертельным разложением. Гук стиснул зубы, будто удерживая рвотный позыв. Тело зомби начало заваливаться вбок, и Чонгук быстро развернул его на спину, вонзив нож в грудину. Остриё с усилием вошло внутрь, с хлюпающим звуком. Затем резкий, точный разрез — вверх по груди. Он будто отрывался от реальности, действуя, как машина. Чужие рёбра, влажные, скользкие внутренности, облепившие лезвие — всё это больше не вызывало страха. Только мерзкое отвращение и необходимость. Он вытащил окровавленные руки и, содрогнувшись, провёл ими по своему лицу, оставляя тёмные разводы на коже, словно боевые полосы. Затем — по футболке, по животу, рукам. Запах уже въедался в ноздри, в дыхание, в сознание. Он остановился, выпрямился медленно, и впервые позволил себе сделать вдох — короткий, через рот. Глаза его резко метнулись к Тэхёну и Хосоку. Взгляд был тяжёлым, как камень. Он не сказал ни слова. Только слегка кивнул, будто приглашая к ритуалу, который мог спасти им жизнь. Тэхён сделал шаг назад. Один. Второй. Внутри поднималась паника. Его взгляд, не отрываясь, упирался в то, как Чонгук хладнокровно погружал руки в грудную клетку мертвеца. Как на его лице не дрогнул ни один мускул. Как из-под ног сочилась тёмная лужа, пропитывая пыльный кафель. Запах. Он накрыл с головой. Мутный, отвратительно сладковатый. Он словно просочился в лёгкие, под кожу. Невыносимый, затхлый, смертоносный. И это зрелище… Рвотный спазм подкатил неожиданно — сгорбив плечи, Тэхён развернулся, опёрся ладонью о стену и сполз по ней на корточки. Тело выгнуло, и из горла вырвался резкий, короткий звук. Его вырвало — едко, больно, с хрипом. Чонгук сразу подался к нему. На коленях, мимо крови, мимо всего ужаса, не обращая внимания на собственные заляпанные руки. Он оказался рядом в считаные секунды — обхватил Тэхёна за затылок, аккуратно, но крепко. Второй рукой удержал его за плечо, не позволяя пошатнуться. — Всё хорошо, — шептал он, негромко, успокаивающе, словно укачивал. — Дыши, мой впечатлительный. Я с тобой, никто не посмеет тебя пальцем тронуть. Тэхён трясся. Мелкой, неритмичной дрожью. Ему казалось, что он сейчас рассыплется — на куски, на пепел. Но от рук и слов военного стало правда лучше. Тихая, неровная точка опоры в этом кромешном, адском мраке. Не запачканная рука мужчины потянулась к лицу Кима. Он аккуратным движением заправил прядь волоса тому за ухо. Нежно, чувственно. Тэхён поднял на него болезненный взгляд. — Вставай, храбрец. Я знаю, ты сможешь, — на лице Чона расцвела ласковая улыбка. Несмотря на окровавленное лицо, она была обворожительной, успокаивающей, придающей силы. Позади, не проронив ни звука, Хосок закатал рукава, нагнулся к трупу и молча начал размазывать по себе кровавые остатки. Медленно, с явной неприязнью на лице, но без возражений. Никто больше не говорил ни слова. Только хруст шагов, капли, стекающие по плитке, и чужое, сдавленное дыхание в темноте. Тэхён, собравшись, медленно выпрямился. Он не смотрел на труп, не смотрел даже на руки Чонгука — будто если не видеть этого, то всё исчезнет. Но реальность не отпускала. Он сжал губы в тонкую линию и протянул руку. Чон тут же подхватил его, помог подняться, легко, почти незаметно — но крепко, надёжно. Ладони слипались от крови, но ни один из них не отвёл взгляда. Когда Ким встал, дрожь всё ещё не ушла, но он кивнул. Гук обошёл тело, нагнулся и, не говоря ни слова, взял один из внутренних органов, уже лишённых формы. Мягко, словно боялся причинить боль самому Тэхёну, он коснулся ею его плеча, оставив длинный, размазанный след. — Лучше я, — произнёс он негромко, — Иначе уйдёт больше времени. Он делал всё быстро, точно, но осторожно: размазывал густую массу по шее, рукавам, грудной клетке. Оставлял на коже те самые следы, что могли дать им шанс. Тэхён стоял с закрытыми глазами, стиснув зубы. Это было ужасно, унизительно. Холодно и невыносимо. Но в руках другого — хоть на секунду — становилось терпимее. Потому что это был Чонгук. — Всё, — выдохнул Чонгук. — Готово. Тэхён открыл глаза. Медленно. Кажется, он готов идти дальше.