Paramedic et Militaris

Чонгук медленно поднялся со стула, ни на секунду не отрывая взгляда от Джина. В его глазах скользнула тень непонимания, смешанная с настороженностью. Слишком много всего накопилось за последнее время — усталость, недосказанность, осадок после госпиталя, поцелуй, этот странный, плотный воздух вокруг. Тэхён замер на пороге, сжимая край полотенца пальцами. Влажные волосы стекали каплями по шее, по ключицам под воротом футболки. Он почувствовал, как кожа покрывается мурашками — не от холода. От предчувствия перемен. От слов Сокджина, прозвучавших как приговор и как спасение одновременно. — Ты серьёзно? — наконец спросил Гук, голосом, в котором больше не было военной строгости — только тихая человеческая усталость. Джин кивнул. Без лишних слов. Только это движение головы, ровное и решительное, словно всё уже давно решено, словно он прокрутил это в голове тысячу раз. — Здесь нечего ловить, — добавил он. — Намджун нас использует. Вас — как пушечное мясо, меня — как прикованного к койке инвалида. Он не спасает, он контролирует. И ты сам это видишь, герой. Комната погрузилась в странное, натянутое молчание, как только слова Джина упали в воздух. Его взгляд — тяжёлый и прямой — метался между Чонгуком и Тэхёном, будто он не знал, с кого начать. На этот раз в его голосе не было привычной иронии или раздражённого тона. Только усталость. Только тяжесть того, что он носил в себе последние сутки, разъедая изнутри. — Я подслушал разговор, — начал Ким, медленно опускаясь на край койки, будто ноги вдруг стали ватными. Он провёл ладонью по лицу, словно стирал остатки страха и нерешительности. — Это было… пару дней назад. Я не сразу понял, стоит ли говорить. Но теперь — не могу молчать. Чонгук стоял, облокотившись на стол, руки скрещены на груди, челюсть напряжена. Тэхён — чуть сбоку, возле шкафа, где висело их оружие и аптечки. Его пальцы неосознанно теребили край футболки. Он почти не дышал. — Я шёл мимо штаба. Намджун тогда сидел у открытого окна, говорил по рации. Не знал, что кто-то рядом, но я вышел погулять. Ноги болели — надо было размяться, — он посмотрел в пол, усмехнулся, но без радости. — Он разговаривал с кем-то… вышестоящими. Или с другими базами, не знаю. Но суть была ясна — эвакуация всё ещё проводится. Людей забирают. Вертолёты летают на северо-восток. Но нас он не заявил, эту базу он держит как частную крепость и не выпускает никого, кто попадает сюда. — Он что, — хрипло выдохнул Тэхён, — специально… — Да. — Джин поднял взгляд. — Нам он напиздел. Сказал, что базы не отвечают, что нигде никого не принимают. Что мы здесь навсегда. А сам — передавал координаты, давал кому-то сводки. Его слушали. Значит, он им нужен. А мы — нет. Тихо. Густо. Воздух в комнате словно поплотнел. Стало тяжело дышать. Тэхён пошатнулся и сел на ближайший стул. Чонгук не двигался вовсе. В его глазах зажёгся тот самый огонь — опасный, глухой, полный ярости. — Мы чуть не сдохли из-за него, — прошептал он. — Вот именно, — кивнул Джин. — Он сделал из нас инструмент. А из базы — шахматную доску. Всё это — игра. Только вот мы живые. Мы любим, мы боимся, мы хотим жить, — он посмотрел на Тэхёна. — Поэтому я сказал: пора валить отсюда, ребятки. — Тот поднял взгляд — потускневшие глаза, но в них уже зарождалось пламя. Сначала — тревога. Потом — решимость. И наконец — вера. — А как мы свалим отсюда? Просто заявимся к Намджуну и скажем, что мы уходим? — голос Чонгука прозвучал глухо, но внутри кипела ярость, заправленная тревогой и чем-то куда более личным. Он не смотрел на Джина — просто упер взгляд в пол, словно там, под слоем пыли и бетонной плитки, можно было найти ответ. — Нам придётся сделать вид, что у нас очередное задание, — Сокджин снова заговорил, понизив голос, почти шёпотом, словно даже стены могли донести сказанное до Намджуна. — Понимаете, да? Просто ещё одна вылазка за провизией или лекарствами. Как всегда. Смотря, что придумает этот упырь. Я могу прикинуться выздоровевшим, чтобы якобы отправиться с вами, — Он поднялся с койки и начал мерить комнату шагами, напряжённый, почти нервный. Лицо его было отрешённым, но голос — чётким, уверенным. — Возьмём ту же машину, на которой вы ездили с Хосоком. Она зарегистрирована как «оперативная единица», и на неё не так пристально смотрят. Главное — не паниковать. Спокойствие и рутина. Это лучший способ скрыть правду. Тэхён заговорил не сразу — голос его был тихим, почти глухим, но в этой тишине ощущалась тревога, едва скрываемая за хрупкой маской спокойствия: — А что с Сохён? Мы её не можем просто взять с собой… да и оставить нельзя. Если они заметят, что мы собираемся, заподозрят, сразу лидеру доложат. Слова застыли в воздухе, как холодный иней. Джин чуть заметно нахмурился, а Чонгук медленно отвернулся, сжав челюсть. Все понимали: Сохён — слабое место. Яркое, светлое, невинное, — но слабое. Именно по ней могут ударить в первую очередь. — М-да, тут уже сложнее…— задумался Сокджин, потирая больное колено. Чонгук долго не поднимал глаз, будто в тишине комнаты пытался разобрать собственные мысли на части — нет, не эмоции, не сомнения, а именно мысли. Холодные, последовательные, как клинок, что уже не в ножнах, а в руке. Все трое понимали, что теперь дело не только в бунте против системы, не только в желании уйти — речь шла о выживании, о точности каждого следующего шага. О праве быть свободными. Когда он наконец заговорил, голос был ровным, но глухим, будто шёл из глубины горла, сдавленный напряжением. — Мы не выйдем отсюда втроём, — тихо сказал он. — Не незаметно. База — не просто здание. Это лабиринт, за годы превращённый в крепость. У Намджуна есть глаза везде. И нам нужен кто-то, кто знает, куда эти глаза не смотрят, — он поднял взгляд. Ни одной тени сомнения. Лишь решение. — Хосок. Тэхён слегка повернул голову, не перебивая, просто позволяя донести мысли Гука до всех. Его пальцы сжались в локтях, тело напряжённо застыло, но он слушал — внимательно, осознанно. Джин молчал, пристально глядя на Чонгука, будто выискивая в нём неуверенность. Но не находил. — Он не фанат Намджуна, — продолжил военный. — Он видит, что происходит, и молчит, потому что… возможно, ждал момента. Он помогал нам не потому, что обязан, а потому что сам хотел. И если будет шанс уехать — он уедет, я почему-то уверен. Тэхён невольно вспомнил ту поездку за лекарствами. Помнил, как Хосок хромал, но не ныл, как ругался, но прикрывал. Как называл их «семейкой», но держал оружие наготове, ни разу не дрогнув. Он мог быть язвительным, грубым, но был честным. И сейчас это имело цену. — Он знает планировки, — сказал Чон. — Знает, когда охрана уходит на перекур, где тупят камеры, кто из сменных качественно выполняет работу, а кто просто хочет отсидеться до конца смены. Нам это нужно. Чонгук оперся локтем на край стола, взгляд упал в пустоту между дощечек. Он молчал, не потому что сомневался, а потому что перебирал внутри себя слова, которые не прозвучали бы как отчаяние. А когда наконец произнёс, это прозвучало твёрдо, глухо, как выстрел с глушителем: — Нам нужен Хосок. Слова повисли в воздухе. Глухо. Тяжело. Джин резко поднял голову. В его лице не было злобы — лишь мгновенная вспышка сдержанного раздражения, как будто Чонгук только что предложил выстрелить себе в ногу. Тэхён прищурился, не вмешиваясь. Он уже знал, что сейчас будет — Джин заговорит не сердцем. Он заговорит болью и опытом. — Он шутник, — продолжил Джин. — Тот, кто скрывает усталость и страх за кривой усмешкой. Сколько ты его знаешь, Чонгук? Два месяца? Меньше? — он навис, не повышая голоса, но в его взгляде полыхала уверенность. — А я знаю таких. Он может прикрыть, а может и сдать. Подумай. Мы соберёмся, а он вдруг сдаст Намджуну — и всё. Всё, конец. Чонгук выпрямился, в плечах появилась угроза. Его голос стал ниже: — Он спас нас. Он пошёл с нами в госпиталь. Он мог сбежать, но остался. — Потому что не дурак, — резко парировал Джин. — Он остался не ради тебя и не ради Тэ. Он остался, потому что боялся умереть там один. Молчание повисло, как острый крюк между ними. Тэхён стоял, не двигаясь, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках. Он понимал обе стороны. Знал цену доверия, но и цену предательства тоже знал. — Это плохая идея, — резюмировал Джин, отступая к стене. — Хосок — риск. И я не хочу ставить жизнь Сохён, твою, Чонгук, или даже свою… на русскую рулетку. На этих словах всё затихло. И даже свет лампы вдруг показался тусклее. Каждый из них понимал — от этого решения будет зависеть слишком многое. Чонгук на секунду прикрыл глаза, словно взвешивая тишину между их словами, потом медленно вдохнул, поднимая взгляд на Джина. В его лице не было привычного спокойствия — вместо него проступала усталость, натянутая, как трос между двух обрывов. — Я понимаю, — глухо сказал он. — Понимаю, что ты ему не доверяешь. Да и я, если честно, особо никому не верю. Кроме вас двоих, — голос его звучал ровно, но под этой ровностью скреблась решимость. — Но если у нас есть хоть один шанс выбраться, хоть крошечная зацепка — мы обязаны за неё держаться. Хосок важная и полезная фигура, — он сделал шаг вперёд, почти беззвучный, но весомый. Тень скользнула по лицу. — Если он нас сдаст, если пошатнёт хоть одну деталь плана — я лично перережу ему глотку. Без колебаний. В комнате стало на миг тише, чем должно быть. Даже дыхание стало казаться слишком громким. Тэхён стоял, глядя на Чонгука с тем взглядом, который был полон не страха, а восхищения. Сейчас он видел перед собой не просто бойца. Видел того, кто был готов нести ответственность за чужие жизни. Даже ценой жестокости. Джин не ответил сразу. Только сжал губы, повёл плечом, будто разминая что-то слишком напряжённое. Но спорить он больше не стал. Тишина, повисшая после слов Чонгука, была тяжёлой — почти вязкой, как смола. Никто не спешил её разрушить, будто каждый обдумывал, на какой черте они сейчас стоят. Было слишком много «если», слишком много неуверенности, и в этом холодном молчании то и дело проступала сдержанная тревога. Тэхён выдохнул первым. Осторожно, будто сбрасывая напряжение со своих плеч. Его голос прозвучал мягко, но достаточно чётко, чтобы привлечь внимание обоих. — Мы всё равно не решим всё за одну ночь. Завтра позовём Хосока, поговорим с ним напрямую, выслушаем и решим, что дальше. Если хоть что-то в его поведении покажется странным — откажемся. Но пока… — он чуть улыбнулся, натянуто, но искренне. В уголках глаз всё ещё жил след усталости, но в голосе появилась теплая твёрдость, спокойствие, которое так редко удаётся сохранить в таких местах. — Пока давайте просто выдохнем. Расслабимся. Хоть раз за последние дни позволим себе не думать, куда бежать и от кого. Мы заслужили это, хотя бы на одну ночь. Джин медленно опустился обратно на стул, сцепив пальцы в замок. Его брови по-прежнему были хмуро сведены, но в напряжённой позе появилась капля уступчивости. Чонгук остался стоять, переводя взгляд с одного на другого. Потом едва заметно кивнул, плечи его опустились — будто на них действительно лежала вся тяжесть этих решений. Он посмотрел на Тэхёна, и в этом взгляде скользнуло нечто тёплое, почти домашнее. Не романтика, не страсть — а нечто глубже. Осознание: он не один. Комната на минуту стала похожа на убежище. Не то, где бетонные стены и патруль у входа, а то, где просто трое человек, связанных страхом, надеждой и чем-то больше. — Как твоя нога, Джин? — спросил Чонгук, не оборачиваясь, пока убирал с кровати аккуратно сложенное одеяло. Сокджин чуть повёл плечом, скосив взгляд вниз. Ответ прозвучал с лёгкой насмешкой, смешанной с усталостью. — Всё ещё моя, так что жаловаться не стану. Юнсу сказал, что скоро заживёт. Ходить могу, а это уже плюс, — он сел на край стола, вытянув повреждённую ногу вперёд, аккуратно опираясь пяткой о пол. Повязка немного вылезла из-под ткани штанов — свежий бинт, ещё чистый, плотно стянутый по щиколотке. — Иногда ноет, когда хожу дольше пары минут. Ну, и прихрамываю, как старик, — добавил он, скривившись в подобие ухмылки. Чонгук бросил на него короткий, внимательный взгляд, словно хотел удостовериться, что тот действительно не врёт. Потом кивнул. — Ты держишься молодцом. — Не то чтобы был выбор, — тихо отозвался Джин и убрал взгляд, устремив его в сторону окна, за которым сгущалась ночь. Тэхён, стоял у полки, на которой были аккуратно разложены какие-то личные вещи и убирал их, после чего повернулся к Джину с ленивым интересом во взгляде. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и чуть склонил голову вбок: — А вы с Хосоком… сблизились? Ну, вы ведь живёте вместе. В одной комнате. Сокджин фыркнул, не сразу ответив. Он провёл рукой по лицу, будто стирал с него усталость, и махнул рукой с лёгким раздражением. — Сблизились… Ха. Этот псих говорит во сне, вздрагивает во сне и каждое утро носит мне свою тупую кружку с надписью «Взбодрись, красавчик». — Он закатил глаза. — Рассказывает о всякой ерунде: про какие-то свои старые байки, бывших, мечты открыть бар, когда всё это закончится. Как будто мы не в аду живём, а в отпуске. Тэхён усмехнулся, но сдержанно. Он слышал нотку раздражения, но под ней пряталось нечто иное — тонкая, осторожная симпатия, о которой Джин, как всегда, не собирался говорить вслух. — Ну, звучит как прогресс, — спокойно бросил Ким. — Прогрессом будет, если он хотя бы раз перестанет звать меня «пупсик» при всех в столовой, — буркнул Джин и отвернулся, скрывая слабую, едва заметную улыбку. Чонгук, устроившись на краю кровати, вытер уставшее лицо ладонью и чуть наклонился вперёд, уставившись на Джина. В его взгляде вспыхнула озорная искра, неожиданная, почти детская — словно впервые за долгое время он позволил себе просто шутить. — Слушай, а вдруг он просто пытается тебя закадрить, а? — протянул военный, склонив голову набок. — Может, ты в его вкусе? Тишина повисла на миг, пока Джин медленно поднимал глаза, затем встал, прихрамывая, подошёл ближе и скрестил руки на груди. Усмешка, дерзкая, но не злая, срезала пространство между ними, как лезвие. — Расслабься, солдат. — Голос его был спокойным, с лёгким ворчанием, в котором всё же проскальзывало что-то почти тёплое. — Я натурал. Не то что вы с Тэхеном — наши местные голубки. Тэхён, стоявший у тумбочки, поправляя ворот футболки, резко обернулся, приподняв бровь. Губы дрогнули — то ли от возмущения, то ли от озорства. — Голубки, да? — негромко отозвался он, подходя чуть ближе. — Просто ты завидуешь. На тебя никто не смотрит так, как Чонгук смотрит на меня. Он говорил спокойно, даже немного лениво, но в его голосе сквозила дерзкая нежность — та, которую он не показывал никому ранее. Джин только закатил глаза, будто пытаясь отогнать прилив эмоций, который подступал слишком быстро. — Ещё мне не хватало, чтобы вы при мне начали это своё… флирт-шоу, — буркнул он, опускаясь в небольшое кресло неподалеку. — Я хотя бы от вас иногда сбежать могу. А с этим психом, — он ткнул пальцем в потолок, намекая на Хосока, — живу бок о бок. Чонгук засмеялся — хрипло, от души, наклоняясь вперёд, обхватив руками живот. — Не сегодня, Джин. У тебя слабые нервы. Побережём. — Спасибо. Я это ценю, — фыркнул Джин. На несколько секунд в комнате повисло спокойствие. Настоящее. Без тревог, без затаённого страха, без звука приближающихся шагов. Только лёгкий смех, поддразнивания и ощущение, что, возможно, они не совсем потеряны в этом мире. Сокджин, всё ещё с усмешкой, но уже заметно сонный, подался вперёд, опёрся руками о подлокотники кресла и с тяжёлым вдохом поднялся на ноги. Пальцы сжались на спинке, колено чуть дрогнуло — всё же нога ещё давала о себе знать, — но он не издал ни звука боли. Только чуть поморщился. — Ну всё, хватит с меня ваших влюблённых переглядок, — сказал он, выпрямляясь и хрустнув шеей. — Оставляю вас, голубки, наедине. Надеюсь, к утру комната будет цела, а кровати — не сломаны. Он развернулся к двери, прихрамывая, с привычной грацией, как у человека, который давно свыкся с дискомфортом и давно уже сделал его частью своего движения. В проёме он замер на мгновение, бросил взгляд через плечо. Губы дрогнули в полуулыбке — сухой, но искренней. И прежде чем кто-либо из парней успел что-то ответить, он уже вышел, прикрыв за собой дверь. Шаги в коридоре затихли. Осталась только тишина — густая, почти бархатная, в которой вдруг стало легче дышать. Они остались вдвоём. — Во дурак, — тихо хмыкнул Тэхён, едва за Джином закрылась дверь. Его голос, тёплый, немного смущённый, растворился в комнате, будто лёгкий ветерок скользнул по воздуху. Парень скинул кроссовки и буквально рухнул на кровать, откинувшись на спину. Тонкая футболка едва шуршала по простыням, пока он раскидывал руки в стороны, как у распятого. Взгляд уставился в потемневший потолок, где мягкий свет лампы от стола Чонгука рисовал блеклые тени. Губы Кима дрогнули в улыбке. Такая простая реплика, а внутри — тепло. Удивительное, необъяснимое. Джин раздражает, упрекает, подкалывает — а ты всё равно знаешь: он из тех, кто закроет собой, если запахнет жаренным. Свой. Такой как брат. Рядом послышались лёгкие шаги Чонгука, приближающегося к нему. Воздух слегка сдвинулся — аромат геля для душа, мыла и чего-то тёплого, мужественного, что сложно передать словами, но невозможно спутать. — Он точно нас подслушивает под дверью, — лениво добавил Ким, не отводя взгляда от потолка. — А потом будет притворяться, будто ничего не знает. Он выдохнул. Долго, с затаённой улыбкой. И впервые за долгое время — позволил себе просто лежать. Без страха, без тревоги. Чонгук усмехнулся, но без привычной дерзости. Его губы едва тронула тень улыбки — усталой, тёплой. Он медленно опустился на край койки, и матрас под ним мягко просел. Тэхён почувствовал, как эта близость волной прошлась по спине, как будто в комнате вдруг стало теснее — не от расстояния, а от напряжённого молчания, натянутого, как струна. — Да пусть подслушивает, — выдохнул Гук негромко, почти шепотом, глядя перед собой. — Всё равно ведь догадывается, что мы друг к другу неровно дышим. Слова повисли в воздухе, как капля перед падением. Прозрачные, тяжёлые. Тэхён не ответил. Он лежал на спине, глаза его были направлены в потолок, но взгляд — далеко за ним. Будто стараясь собраться с мыслями, он слегка прикусил внутреннюю сторону губы и тихо вздохнул, и этот выдох словно признался за него раньше, чем он успел открыть рот. — Я не думал, что смогу к кому-то вот так… — начал он, и голос его дрогнул. — Особенно сейчас, после всех неудачных опытов в прошлом. А потом появился ты, — Он поднялся, сел на своей кровати напротив, почти касаясь коленями колен Чонгука. Их разделяли какие-то жалкие сантиметры. И целая вечность. — Всё стало другим. Понимаешь? — продолжил он, глядя в лицо Гука. — И я… я боюсь. Потому что мне есть, кого терять. Чонгук смотрел внимательно, не перебивая. В его взгляде не было ни снисхождения, ни испуга — только внимательность, сосредоточенность, полная отдача. Как будто он слушал не ушами, а сердцем. Он поднял руку и, чуть поколебавшись, коснулся пальцами скулы Тэхёна. — И если я тебя потеряю, Храбрец… мне будет всё равно, где мы — на базе или среди зомби. Потому что смысл потеряется. Просто исчезнет. Ким моргнул, и в его глазах блеснула влага. Он не отстранился. Не отшутился. Не сменил тему. Он лишь взял ладонь военного и прижал к своей щеке. — Ты знаешь, каково это — жить внутри постоянного страха? — прошептал он. — Но рядом с тобой мне впервые не хочется убегать. Только быть рядом, как бы сложно ни было. Тишина снова накрыла их, но теперь — как тёплый плед. Мягко. Убаюкивающе. Гук слегка наклонился вперёд. Лоб почти коснулся лба Тэхёна. Их дыхания переплелись в одном невидимом ритме. И в этом ритме не было слов. Только сердца, бившиеся слишком близко. — Мы выберемся, — прошептал Чонгук. — Обязательно. Для тебя. Ради тебя. Тэхён чувствовал, как сердце бьётся слишком громко — где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев. Оно несло в себе всё, что он никогда не решался озвучить: страх, нежность, неуверенность, восхищение. Чонгук смотрел на него так, будто был уверен — в нём, в каждом его взгляде, в дрожащем выдохе. И в какой-то момент это стало невыносимо — держать внутри то, что давно просилось наружу. Он и сам не заметил, как поддался лёгкому движению — как позволил, чтобы сильные руки обвили его талию и мягко потянули ближе. Мир качнулся, но не от страха — от неожиданной безопасности. Чонгук уложил его на свою кровать, практически прижав к себе, так, что грудь Тэхёна оказалась у него под щекой, а его хрупкое тело — целиком в кольце сильных рук. Он был меньше. В объятиях Чонгука казался тоньше, легче — будто создан не для нынешних условий, а для того, чтобы его берегли. И он позволял это сейчас. Потому, что доверял, потому, что был влюблён. Сильные ладони легли на спину, не сжимающе, но твёрдо — будто закрепляя в этом пространстве, между сердцем и теплом. Тэхён вдохнул — чуть дрожащий, робкий вдох, наполненный запахом кожи, чистоты. И этот запах пьянил. Он пропитывал мысли, убаюкивал тревоги. — Храбрец, — тихо, почти шёпотом проговорил Чонгук, чуть наклоняя голову ближе к уху. Его голос был как прикосновение — осторожное, выверенное, чтобы не расплескать тишину. — Ты говорил, что кто-то однажды сделал тебе больно. Расскажи мне, если хочешь. Я рядом. Не для того, чтобы судить — чтобы понять. Внутри что-то сжалось. И одновременно — раскрылось. Тэхён молчал несколько долгих секунд. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что собирался с храбростью. Так трудно было выносить на свет то, что всегда пряталось под кожей. — Это было давно, — наконец заговорил он, голос шёл с трудом, но был твёрд. — Я был влюблён, сильно. До одержимости. Он казался мне всем: воздухом, солнцем, смыслом. Я думал, он чувствует так же, — Гук ничего не ответил, только чуть крепче обнял, поглаживая ладонью его спину. Как будто говорил: я здесь, говори, тебе ничего не угрожает. — Он знал, как я любил его, и делал вид, что отвечает взаимностью. Был рядом, целовал, водил на свидания… А потом просто исчез. Сначала на день. Потом на два. А потом я нашёл его — с девчонкой. Он смеялся. Меня увидел и будто специально… поцеловал её, — губы Тэхёна дрогнули, но он продолжил, глядя куда-то в темноту, — я подошёл к нему. Я хотел хоть каких-то объяснений, а он… Он сказал, что я — ошибка, что он натурал. Что его чуть ли не тошнит от мысли, что я прикасался к нему. Сказал, что просто играл со мной. Разбил и оставил одного, — он прижался к Чонгуку чуть плотнее, будто теперь боялся не воспоминаний, а того, что слишком много сказал. — А потом появился ты, — выдохнул он. — И я понял, что все мои стены, которые я так долго строил — просто бумага. Ты сжёг их одним взглядом. И мне страшно, что я наступаю на те же грабли. Ответом ему стало тёплое прикосновение губ к виску — короткое, неуверенное, но абсолютно искреннее. — Тэхён, — прошептал Чонгук, — я не играю с тобой. Ни капли. Если ты упадёшь — я подхвачу. Если сломаешься — соберу по кусочкам. И если позволишь — останусь. Надолго. На столько, на сколько тебе будет нужно. Сердце Тэхёна забилось быстрее. Но на этот раз — от нежности, от веры. Не слепой. Не наивной. А той, что рождается в боли, но расцветает, когда кто-то по-настоящему бережёт. И в этот момент между ними не нужно было слов. Было только дыхание — ровное, тёплое. И руки, в которых можно было спрятаться от всего мира. Он Просто лежал, уткнувшись лбом в сильное плечо, вбирая запах, тепло, ритм сердца, который бился размеренно, будто подсказывал: ты в безопасности. Слишком много было сказано, слишком сильно билось внутри то, что годами пряталось за иронией и бравадой. Плавно приподнявшись, он опёрся на локоть, посмотрел прямо в лицо человеку под собой. Глаза напротив были полны затаённой нежности, почти трепетной. Без лишних слов, без давления. Только ожидание. Только он. — Поцелуй меня, — прошептал он, хрипло, почти невесомо. Пальцы дрогнули на ткани рубашки. Колени осторожно скользнули по одеялу, и вот он уже сидел верхом на Чонгуке, прижимаясь к бёдрам ниже, будто искал точку опоры не только телом, но и душой. Руки легли на грудь под ним — горячую, живую, напряжённую. Он чувствовал, как под ладонями дрожит дыхание, как грудная клетка будто тяжелеет от каждого глотка воздуха. Взгляд — один-единственный — был будто огонь. И в следующую секунду губы соприкоснулись. Это был не просто поцелуй. Не робкое прикосновение или проба на вкус. Это было столкновение двух миров, наполненных голодом, страхами и нежностью одновременно. Верхний разомкнул губы, позволив себе чуть больше — и получил в ответ жар, от которого внутри всё сжалось, вызывая сладостный стон. Нижний поднял руки, обвил ими талию сидящего над ним, притянул ближе. Язык скользнул внутрь — осторожно, но с внутренним напряжением, как будто каждый миллиметр касания был шагом в неизвестность. Поцелуй был глубоким, влажным, медленным, будто они не просто касались друг друга, а вспоминали, каково это — чувствовать. Зубы чуть задели нижнюю губу. Ким вздрогнул, но не отпрянул. Он плавно наклонился, прижался сильнее, сжав ткань под пальцами, будто боялся, что всё это мираж. А в ответ — ладони, скользнувшие под рубашку и растопившие его, как лёд под весенним солнцем. В комнате было тихо. Только дыхание — рваное, сбивчивое, звуки причмокивания от поцелуев. Только прикосновения — мягкие, но голодные. Только губы, сливавшиеся в движении, словно они не могли насытиться. Он прижался лбом к чужому. Глаза закрыты, дыхание тяжёлое. На губах — привкус запретного, долгожданного. Тэхен все ещё сидел на Чонгуке. Щёки пылали алым — не от стыда, а от огня, вспыхнувшего внутри. Взгляд был затуманен, губы слегка припухли от поцелуя, а волосы беспорядочно спадали на лоб. Он выглядел почти беззащитно — но в этом был вызов. В этом был весь он. Военный, лежащий под ним, жадно ловил глазами каждую деталь. Сжатые пальцы на его груди, бёдра, прижатые к его телу… И жар. Тот самый жар, что расползался ниже живота, нарастая волной, которую уже не скрыть. Он чуть сжал бёдра под чужими, запрокинул голову на подушку и прикрыл глаза. Пульс в висках. Глухой стук в груди. Он не мог не чувствовать — тот, кто был сверху, теперь сам ощутил, как через ткань штанов что-то упирается в его бедро. Пауза. Только взгляды — один озадаченный, другой полный молчаливого признания. Парень, что был сверху, чуть замер, всматриваясь в лицо под собой. Вопрос повис в воздухе, не требуя огласки. Он наклонился, медленно, будто опасался разрушить хрупкость момента, и прошептал в губы: — Это… из-за меня? Военный тихо усмехнулся, приоткрыв глаза. Его рука скользнула к спине, прижимая того, кто сидел, ближе, будто укрывая от сомнений. — А ты как думаешь? — хрипло отозвался он, голосом, полным желания, но и контроля. Тот, что сверху, сглотнул, по телу пробежала дрожь. Он не знал, что делать с этим — с этим напряжением, этой близостью, этой страстью, которую невозможно было спрятать. Но он точно знал: он хотел остаться в этих объятиях ещё надолго. А может, не только в объятиях. — Я… не знаю, — прошептал он, прижавшись лбом к чужому. — Я никогда не чувствовал так… правильно. — Потому что это и есть правильно, — прозвучало в ответ. Их губы встретились вновь — медленно, без резких движений. Просто вкушая друг друга. Просто дыхание, сплетающееся в одно. Жар остался. Напряжение в районе паха Чона не исчезло. Но теперь оно не пугало — оно приводило Тэхёна в восторг. Молчание затянулось, но оно не было неловким — скорее, заряженным. Между ними витало электричество, напряжённое, тяжёлое, почти осязаемое. Каждый вдох отзывался в теле. Каждый взгляд — был прикосновением. Тэхен, что сидел сверху, склонил голову набок, будто разглядывая его под собой. Медленно, почти лениво, качнул бёдрами — едва, но достаточно, чтобы ткань натянулась, и он ощутил: то, что упиралось в бедро раньше, теперь яснее, плотнее, ближе. Приличных размеров стояк проехался меж стройных ног Кима, вызывая дрожь у обоих. Он едва слышно вдохнул — и повторил движение, чуть увереннее. На этот раз чуть сильнее прижался, будто проверяя предел дозволенного. Военный стиснул зубы, шумно выдохнул и резко открыл глаза, взглянув на парня. Голос вырвался сиплым, напряжённым, пропитанным сдерживаемым желанием: — Что ты творишь?.. — Ответ не заставил себя ждать. Без намёков, без игр. Только пульсирующее честное: — Провоцирую, — прошептал он, не отводя взгляда. Пальцы, опиравшиеся о грудь под ним, сжались. Он вновь двинулся бёдрами, чуть медленнее, вдавливаясь в этот жар, чувствуя, как чужие мышцы под ним напрягаются. Влажный воздух между ними густел. — Ты… — выдохнул тот, кто лежал, сдержанно, на грани срыва, — храбрец настолько осмелел, что играет с огнём? — А ты разве не любишь обжигаться?.. — голос, чуть дрожащий, но в нём было столько дерзости, столько вызова, что сердце другого участилось. Чонгук не любит, но с этим наглым провокатором хочется. До безумия. Поэтому он, чуть приподнявшись на локтях, грубовато обнял его за талию и притянул ближе к своему телу, вдавив сильнее. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, и всё вокруг сузилось до этого: жара, тел, желания. Военный сглотнул, будто его горло пересохло. Его руки всё ещё покоились на чужой талии, но теперь сдерживали, хоть и не до конца. — Мы… не подготовлены, — с трудом проговорил он. — Ничего нет. Ни… презерватива, ни смазки. А я не хочу сделать тебе больно, Тэ. — Аптечка. В углу комнаты, — прошептал Ким. Его голос дрожал, но не от страха — от желания, которому наконец позволили звучать. — Там был какой-то гель на водной основе. — Гель? — Чонгук моргнул, с трудом возвращаясь из вязкого тумана возбуждения к реальности. — Серьёзно? Тот кивнул. — Безопасный заменитель лубриканта, должен подойти. Военный глубоко, аккуратно снял с себя Тэхёна и подошел к тумбе, которая стояла возле двери. Чонгук рывком вытащил аптечку, а затем, чуть нахмурившись, полез внутрь неё, рассматривая все, что там находилось, после чего нашёл нужную вещь, закрывая аптечку. Вспомнил, что Сокджин пихал ему в карман пачку презервативов, когда они только приехали на базу и подошел к рюкзаку, недалеко от кровати. Гук не знал, смеха ли ради, или парень заранее предвидел, что такая ситуация может произойти. В любом случае, мужчина был ему благодарен. Из-за того, что военный не был специалистом в делах интимных, он действовал так, как подсказывало ему сердце и инстинкты. Да, он пару раз смотрел порно вместе с Юнги, но там интим был между мужчиной и женщиной, а тут совсем другое. — Кстати… — он замер на секунду и сдержанно усмехнулся. — Джин сунул мне это, сказал: «если вдруг решишь трахнуть кого-нибудь, пригодится», — Он вытянул из кармана аккуратный серебристый квадратный пакетик. Тэхён хрипло рассмеялся, уронив голову ему на плечо, а затем распластался на кровати, поглядывая на мужчину. Взгляд сам машинально цеплялся за чужой стояк, который обтягивал светлые штаны Гука. — И он даже не знал, насколько окажется прав. — А может, знал. Этот чёрт всё видит. — Чонгук приблизился к кровати, на которой лежал его объект вожделения и мягко опустился, нависая, расставив руки по обе стороны головы Кима. Несколько мгновений они просто молчали, смотрели друг на друга. Между ними всё кипело — но было и что-то тихое, глубокое. Не просто животная страсть. Что-то, что рождалось между словами. — Скажи только одно слово — и я остановлюсь, — младший провёл кончиком носа по его щеке, вдохнул запах кожи. — Я уверен, — выдохнул он. — Я хочу тебя, всего. Руки вновь сомкнулись на его спине, крепкие и тёплые, а губы встретились в поцелуе — медленном, влажном, с шепчущими касаниями языков, жадном до дрожи. Он не был поспешным — напротив, в этом было столько нежности, что в груди всё сжалось от чувства. Они словно не могли насладиться друг другом и насытиться. Тишина в комнате нарушалась только их дыханием — срывающимся, хриплым, словно каждый глоток воздуха отнимал силы, но при этом придавал жизни. Чонгук выпрямился, упираясь коленями в постель, и взгляд его, тёмный, тяжёлый от желания, не отрывался от того, кто сидел перед ним, будто боялся, что стоит моргнуть — исчезнет. Он медленно потянулся к краю рубашки, зацепил ткань пальцами, и, не спеша, стянул её через голову. Светлая кожа на фоне тусклого освещения выглядела почти мраморной. На плечах играли сухожилия, грудная клетка вздымалась в такт сердцу. Ни одного резкого движения — всё будто под музыку, которой нет. И Тэ смотрел. Не отводя глаз, не прячась, не краснея. Без капли стеснения. Его взгляд был жадным, бесстыжим, словно он имел полное право смотреть. И он действительно имел. Смотрел — будто запоминал. Пожирал глазами, скользя по животу, по ключицам, по мускулистым рукам. — Продолжай, не отводи глаз, — вдруг прошептал военный, опускаясь перед ним на колени у кровати. Голос чуть охрип, в нём звучало одновременно восхищение и властность. Пальцы коснулись подола футболки, под которой скрывался тот, кто казался хрупким только на первый взгляд. — Дай мне тебя увидеть… Он поддел ткань, медленно стягивая её вверх, обнажая сначала тонкую талию, затем грудь, плечи. С каждой раскрытой частью тела он склонялся ближе, будто совершал ритуал. Касался губами то ключицы, то груди. А по пути шептал. — Такой красивый. Даже не представляешь, как сильно… — он провёл пальцами вдоль позвоночника, чувствуя, как под кожей дрожит каждый мускул. — Ты сводишь меня с ума. Пальцы гладили ребра, лёгкие прикосновения вызывали мурашки. И в этот момент Тэ вдруг выдохнул — тихо, почти беззвучно, но с таким доверием, будто отдавал не только тело, но и всё, что у него внутри. — Замолчи, Гук-и, — едва слышно. И этих слов было достаточно, чтобы в комнате повисло напряжение, сравнимое с предгрозовой тишиной. Будто весь мир замер… чтобы не спугнуть то, что наконец нашло друг друга. — Встань, — выдохнул он, глядя снизу вверх, взгляд его был тяжёлым, тянущим. Почти как приказ, но в нём сквозило что-то тонкое, невесомое… как будто он просил не просто подойти — а отдаться, подчиниться моменту. Солдата не пришлось уговаривать — тот медленно выпрямился, грудь вздымалась от сбитого дыхания, глаза будто сталт еще темнее. Он подошёл ближе — вплотную, до такой степени, что горячее дыхание касалось лба парня, а руки сами собой легли на его плечи. Тонкие пальцы скользнули к талии, зацепились за резинку серых штанов и потянули её чуть вниз. Не резко. Не грубо. С игривой осторожностью, как будто всё происходящее — игра, где правила давно забыты, а ставки — слишком высоки. Он медленно вёл ладонями вдоль боков — сначала поверх ткани, затем под неё, скользя по тёплой коже. Каждый сантиметр движения — как вспышка, как разряд. Он чувствовал, как тело под пальцами замирает, как мышцы непроизвольно напрягаются от каждого прикосновения. Словно касался провода под напряжением. — Ты совсем без тормозов, — выдохнул мужчина, низко, сипло, но пальцы в волосах парня уже удерживали его затылок, будто и не думал останавливаться. — А ты совсем не сопротивляешься, — ухмыльнулся в ответ, скользнув ладонью ниже, по животу, по поясу, заглядывая будто бы в саму суть — и глазами, и прикосновениями. Ткань штанов предательски легко поддалась, чуть сползла вниз, открывая всё больше — кожу, очертания, тепло. Он не торопился. Играл, как хищник, знающий, что добыча не убежит — и более того, сама ползёт в его лапы. Он трогал везде — открыто, дерзко, будто хотел отпечатать своё касание. И мужчина позволял. Молчал, дышал громко, иногда срываясь на низкое рычание, когда шаловливые руки Тэхёна задевали член, обтянутый тканью боксеров, но вскоре и они предательски поползли по мужским ногам, оставляя военного в чем мать родила. Ким облизнулся, вздохнул, когда увидел размер. В глубине души подумал, как он влезет в рот, но эти мысли пропали сами с собой, когда Гук мягко, но одновременно властно обхватил пальцами его подбородок и заставил взглянуть на него снизу вверх. — Тебе не обязательно делать это, Тэтэ, — ласково, заботливо, с хрипотцой. — Всё в порядке, я хочу, — уверенно ответил парень и вновь перевёл взгляд на подрагивающий орган. Сглотнув, он аккуратно обхватил плоть ладонью, услышав вздох сверху. Начал водить кулаком по нему, разглаживая мелкие складки кожи, вместе с тем целовать низ живота мужчины, лобок, невзирая на наличие волос на нём. Старался дышать ровно, а самого периодически хватал страх, что он делает что-то не так, хотя Чонгуку нравилось. В момент, когда губы и язык его Тэхена поползли по головке, а затем по всей длине, мужчина испытывал огромный спектр самых что ни на есть приятных чувств. Его грубые пальцы ласково поглаживали чужие завитушки, слегка оттягивая в момент, когда парень снизу вбирал орган в рот наполовину. Полностью — не получалось. Снизу доносились вздохи Кима, вперемешку с характерным хлюпаньем. Он профессионально чередовал руку и рот, то надрачивая, то вновь вбирая орган практически полностью, периодически высовывал язык и похлопывал по нему членом, по губам. А Чонгук, казалось, сходил с ума во всех смыслах. Ему никогда не было так хорошо, как сейчас, но как бы ему не хотелось долго стоять в таком положении, он все же заставил парня привстать, а тот как назло игриво поплелся поцелуями по прессу, груди, шее и выше, пока не был грубо перехвачен за волосы на затылке. Чон впечатался своими губами в чужие, чувствуя солоноватый привкус предэкулята, словно разделяя его на двоих. Сквозь поцелуи, шумно прошептал: — Если я буду делать что-то не так, направляй. После этих слов Тэхёна оттолкнули на койку, которая заскрипела под его весом. Чонгук стянул светлые боксеры, хотя, они больше напоминали обычные женские трусы, лежащего снизу. Перед военным открылась очаровательная картина. Ким, раскрасневшийся, лежит на постели с отвернутой головой и пытается рукой прикрыть все свои прелести, несмотря на то, что все итак было прекрасно видно. Мужчина хотел целовать это тело везде. Попробовать всего, без остатка, что он и начал делать. Тэхён от переполняющих чувств трепыхался на кровати, ловил ногтями плечи, шею военного, словно ища хоть какой-то объект опоры. А когда военный изредка поглядывал снизу на парня, у того стягивало живот тугим узлом. Он не останавливался, целовал правда везде. Плоский живот, грудь, бедра, даже небольшой член и поджатую мошонку, совершенно не стыдясь, не находя это унизительным. Нет. Тэхен уже был готов кончить, лишь от одних поцелуев на теле, однако с трудом сдержал себя, поскольку Гук начал двигаться дальше. Взял гель, выдавил себе на пальцы щедро, не жалея жидкости. Одной рукой, довольно властно и по собственнически раздвинул сведенные меж его телом колени Кима и прошёлся влажными пальцами по промежности. К удивлению мужчины, нижний был идеально выбрит в районе сфинктера, между ног, вплоть до лобка, но там щетина. Видимо, волоски только начали отрастать. Чонгук даже усмехнулся, подумав про себя, что Тэхён готовился к такому событию заранее. Второй, под пеленой возбуждения даже не сразу понял, что в него вошёл один палец. Осознание пришло лишь тогда, когда появилась лёгкая боль. Издав что-то на подобии мычания, он согнул ноги, держа их на весу, чем сразу привлёк внимание своего мужчины. Он приподнялся к красивому лицу, начал ласково, заботливо расцеловывать, словно пытаясь успокоить, убаюкать, расслабить. Не сразу, но у него получилось. Боль отступила. На её смену пришло лишь чистое удовольствие и ощущение нехватки стимуляции внутри себя. — Гук… — тихо подозвал он, прикусывая нижнюю губу. — Можешь добавить ещё один. Чонгуку дважды повторять не нужно. Он осторожно вытащил влажный палец, взял ещё геля и выдавил прохладную жидкость прямо на пульсирующее колечко мышц. Ким вздрогнул от контраста температур, ощутив как неприятно смазка потекла ниже, по копчику. Боясь причинить боль, навредить, отпугнуть, мужчина все же плавным движением погрузился в ещё не до конца разработанное кольцо мышц наполовину. Сверху послышался низкий стон. Словно зелёный свет. Словно безмолвное «продолжай». И Гук продолжил. Стал размеренно толкаться пальцами, ощущая как стенки ануса сжимают его пальцы, обжигают, но в то же время охотно желают принимать его каждый раз, когда пальцы вынимаются. Койка поскрипывала от покачиваний Тэхёна из-за толчков, а тихие, низкие, частые стоны заполнили комнату, вызывая у Чонгука табуны мурашек. Он бы никогда не мог подумать, что мужские стоны настолько возбуждающие. Нет, стоны Тэхёна. Только его. — Чон… Гук, — хрипло выдавил парень, взглянув на военного. Тот издал глухое «М?», — Сделай так еще раз. Ты согнул… пальцы, — попытался объяснить он, желая вновь ощутить то, что испытал пару секунд назад, когда длинные чоновы пальцы задели простату. — Так? — в очередной раз толкнув пальцы, мужчина слегка согнул их на кончиках и услышал стон громче всех предыдущих. — Тише, храбрец. Нас могут услышать. Сдерживать стоны становилось сложнее, а потому, прикусив тыльную сторону собственной ладони, Тэхен старался не привлекать лишнего внимания. Ноги приятно потяжелели и теперь просто были разведены порознь. Пятки упирались в скомканную простынь. В какой-то момент Чонгук сам не выдержал. Покинул чужое, горячее нутро, потянулся за серебристым квадратиком и раскатал латекс по возбужденной плоти, параллельно целуя колени лежащего снизу парня. Было забавно наблюдать, как Тэхен поскуливает от прерванной стимуляции, просит большего. Ухмылка сама расползлась на губе Гука от данной картины. Осторожно, поскольку у него у самого подкашивались ноги, от возбуждения и волнения, он обхватил заднюю часть тела Кима и пододвинул к стенке, ложась за его спиной. Парень лёг набок, повернувшись спиной к Чонгуку, открывая ему взор на все родинки, шрамики. Сам мужчина по-медвежьи обнял одной рукой Тэхена, приникая тазом вплотную к его ягодицам, член в латексе, весь в лубриканте, мазнул по одной из ягодиц, но был тут же направлен между чужих ног. Мелко задрожав, Ким не знал, куда себя деть. Он приподнял ногу, согнув её в колене в нетерпеливом ожидании. Губы Чонгука обжигали ухо, целовали его, шептали какие-то смущающие пошлости, пока орган плавно не поглотило разработанное кольцо мышц. Высокий и протяжный стон не успел сорваться с губ парня, поскольку военный закрыл ему рот ладонью. — Тш-ш, — успокаивающий шепот. — Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то застал нас в таком неудобном положении? — впервые в голосе Чона проскользнула нотка баловства, провокаторства. Дыхание вырвалось из его груди с хрипом — и не от боли, а от обжигающей полноты, от того, насколько всё оказалось реальным, близким, невозможным. Он крепко вцепился пальцами в руку мужчины, которая лежала на его груди, будто хотел удержаться в реальности, не потеряться в том вихре чувств. Медленно, почти лениво, будто смакуя каждую секунду, мужчина начал двигаться — бёдра то отстранялись, то ударяли об ягодицы, позволяя члену беспрепятственно скользить внутри. Парень тихо застонал сквозь зубы и невольно подался назад, всем телом, всем нутром, встречая каждое движение своим. Насаживался на орган, хотел большего. С каждым движением напряжение нарастало. Он чуть закидывал голову назад, позволяя горячим губам вновь найти свою шею. В каждом касании чувствовалась нежность, в каждом толчке — жажда обладания, не просто телом, но и чем-то большим, сокровенным. — Ты чувствуешь? — прошептал Чон, срываясь, будто не выдерживал происходящего. Кивок. Полустон. Едва различимое «да» между поцелуями, между глухими выдохами, от которых перехватывало грудь. Резкая перемена. Как будто что-то оборвалось внутри него — сдержанность, терпение, осторожность. Сильное тело сзади рванулось вперёд, начав двигаться жёстче, стремительнее. С каждым толчком воздух будто вырывался из лёгких, а кожа покрывалась мурашками. Парень не успел вымолвить ни звука — ладонь крепче прижалась к его губам, сдерживая стоны, рвущиеся из горла. Он захлебнулся в ощущениях. Грудь ходила ходуном, руки дрожали, а в глазах плыло. Голова запрокинулась назад и опустилась на плечо мужчины, обнажённая шея дрожала, пульс бился на ней слишком сильно. Он не мог больше сопротивляться этой лавине — всё в нём поддавалось, откликалось, пылало. Зрачки закатились, ресницы дрогнули, и весь он сжался в комок из чувств, уже не различая, где стыд, а где блаженство. Ладонь военного крепко держала его, не давая сорваться в громкий крик. Было почти мучительно — настолько хорошо, настолько остро, будто сама реальность дрожала вокруг них от напряжения. Тэхен не мог ответить, только судорожно вдохнул воздух сквозь пальцы, сжавшись в его руках. Ким захлебнулся в удовольствии. Голова его упала на плечо, а тело выгнулось навстречу, дрожащая спина прильнула к груди. Глаза закатились, ресницы задрожали, а ноги едва не подкосились — как будто волна блаженства накрыла его с головой, не дав шанса на спасение. Он распался на части — где-то между укусами в шею, между хриплым «тш-ш» у уха и стальным хватом на бёдрах. Куда-то на простынь попали белесые капли, ознаменовывая конец. Практически сразу за Тэхёном, оргазму отдался и Чонгук, с глухим стоном кончая в презерватив. Мягкий, приглушённый свет ночника едва касался простыней, оставляя на телах серебристые отблески. Воздух в комнате был тяжёлым от пережитого — насыщенным жаром, запахами кожи, шёпота и прикосновений. Где-то под грудью глухо стучало сердце — ровно, спокойно, будто подтверждая: сейчас всё правильно. Парень не сказал ни слова. Просто лениво повернулся, подбирая под себя простыню, и в полусне, будто машинально, нашёл его — тёплое, крепкое тело рядом. Щекой уткнулся в обнажённую грудь, вдохнул так глубоко, будто пытался вобрать весь аромат военного — терпкий, с примесью геля и чего-то родного, спокойного. Вторая рука скользнула по ребрам, зацепилась за талию и легла на поясницу, сжимая, будто боялась, что он исчезнет. Бёдра слегка сдвинулись, сцепились, одна нога забралась между чужими, пальцы лениво перебирали кожу, словно запоминая. А тот, к кому он прижался, сразу отреагировал — грудная клетка вздрогнула, руки обняли в ответ, крепко, с какой-то едва уловимой заботой. Тепло разлилось по позвоночнику, затихло в пальцах, ушло куда-то в глубину. Они лежали молча, переплетённые, как два кусочка чего-то одного — и этого было достаточно.

***

Комната была наполовину затенена — лишь тёплый свет из коридора пробивался сквозь приоткрытую дверь, отбрасывая длинные тени на стены. Хосок сидел на койке, закатав штанину, и опустив ногу в таз с раствором марганцовки. Лёгкий пар поднимался в воздух, обволакивая ступню, и запах антисептика заполнял помещение. — Эй, полевой доктор, — хмыкнул Хосок, подняв взгляд. — Поможешь с перевязкой, а? У меня руки, конечно, золотые… но не настолько гибкие. — Учитывая, как ты хромал, я удивлён, что ещё не потерял её, — фыркнул Джин, подходя к комоду и доставая стерильный бинт, марлю и антисептик. — Что вообще произошло? — Да ерунда, — пренебрежительно отмахнулся темноволосый, скривившись от лёгкой боли, когда задел об край таза повреждённую ногу. — Напоролся на стекло в госпитале. Темно было, ни черта не видно. — М-да, — Джин вскинул бровь, но не стал развивать тему. — Ну и чего сидишь? Перевязывайся, герой. — Помоги, а? — Хосок закинул на него полный надежды взгляд, вытянув марлю и приподняв ногу из тёплой воды с запахом марганцовки. — С чего бы это? Я тебе личная медсестра? — отрезал тот, уперев руки в бока. — Обойдёшься. Не хватало мне ещё по твоим волосатым лапам возиться. — Эй, ну я же тебе не предлагаю целовать их, — с ухмылкой парировал тот. — Просто помоги перевязать, а то я сейчас всё залью марганцовкой к чертям. — Вот и залей, — фыркнул Джин и уже было пошёл обратно к себе на кровать, но остановился, когда за спиной послышался подозрительно мягкий голос. — А если я предложу тебе печенье… с чаем? — Хосок потянулся к пакету, который лежал у изголовья, достал коробку с хрустящими печеньями и слегка потряс ею. — Ты ведь тот ещё сладкоежка, не так ли? Мне твой друг сказал, — тот застыл, не поворачиваясь. — Мёд добавлю. Свежий. С вылазки когда-то нашёл, себе припрятал. Джин медленно обернулся, сузив глаза, будто раздумывал, стоит ли связываться. Но взгляд всё же скользнул к печенью. А потом — к ране. И вновь к печенью. — Чёрт с тобой, — буркнул он. — Только не визжи, как девчонка. Я не выдержу этой драмы. — Ура, ура, медбрат Ким на службе! — усмехнулся Хосок, довольный своей маленькой победой. — Сколько тебе лет? — негромко спросил он, остановившись у стула. Хосок поднял на него глаза, медленно, с недоумением. — Что? — Я говорю, сколько тебе лет? — повторил Джин, не повышая голоса. — Потому что ведёшь себя, как капризный подросток, а не как человек, который видел смерть в лицо, — Тот тихо усмехнулся, но без веселья. — А ты как будто не ведёшь себя, как занудный старик. — Отлично. Значит, дополняешь меня, — отозвался Джин сухо и, не дожидаясь ответа, опустился на колено рядом. Он потянулся к аптечной сумке, расстегнул её и достал бинты. Размотал немного, держа конец зубами, пока другой рукой вынимал ногу из раствора. Кожа на стопе была припухшей, покрасневшей, с глубокой царапиной посередине. Хосок дёрнулся, но Джин только хмыкнул. — Сиди ровно. Чем меньше ты дёргаешься, тем быстрее я закончу, — Он начал медленно промокать кожу, пальцы ловко двигались, не теряя контроля. На губах — лёгкая складка сосредоточенности. — Тридцать четыре, — спустя паузу тихо сказал Хосок. — Мне тридцать четыре. — Поздравляю, — без эмоций отозвался Джин. — Но твои выверты — на уровень шестнадцатилетнего. — Если бы не это долбаное положение… — пробормотал он, глядя на свою забинтованную ногу. — Я бы тебя послал, далеко и надолго, — Он успел выдохнуть только половину усмешки, как что-то щёлкнуло по его икре. Не сильно, но ощутимо — легкий, резкий хлопок. Джин отдёрнул руку, будто так и было задумано. — Ай, — рефлекторно дёрнулся Хосок и уставился на него. — Зачем дерешься? — За неблагодарное отношение, — спокойно ответил тот, убирая бинт в аптечку. — Занёс бы тут без меня инфекцию себе и подох. Хосок вдруг рассмеялся. Настояще, тепло, с хрипотцой. Смех прозвучал неожиданно в этой мрачной, вымершей тишине, как что-то живое. — Ты реально псих, — выдохнул он сквозь улыбку Сокджин. Признаться честно, Чон его забавил, хоть и вел себя как дурак. Несколько секунд они молчали. В комнате всё ещё пахло марганцовкой и бинтами, но воздух стал легче. Не от того, что стало безопаснее — просто кто-то напомнил, что человек всё ещё может смеяться, даже когда весь мир рушится. — А теперь доставай своё печенье с чаем, — сказал Сокджин и уселся на край кровати, одёрнув край покрывала, чтобы не зацепить больную ногу. Его голос был спокойным, почти будничным, как будто они находились не в разрушенном мире, а в чьей-то уютной квартире. Он наклонился вперёд и пододвинул к себе низкий деревянный столик — тот самый, за которым несколько дней назад они делили между собой постную похлёбку. Столик скрипнул, ножка чуть качнулась, но устояла. Поверхность была поцарапанной, в одном углу виднелось пятно, которое ни Джин, ни Хосок так и не смогли оттереть. Хосок с трудом встал на здоровую ногу, проковылял к рюкзаку, что стоял у стены, и, немного повозившись, вытащил из бокового кармана мятый пакет. — Только не жалуйся, если будет невкусно, — пробурчал он, доставая термос, слегка потрескавшийся от времени. — Я же сказал «доставай», а не «готовь самостоятельно», — отозвался Джин и вытянул вперёд ладонь. Печенье перекочевало в его руку, а за ним — и термос. Крышка открылась с лёгким щелчком, и в воздухе растеклось едва уловимое тепло. Не аромат, не вкус — просто напоминание о том, что чай ещё горячий. Что где-то на дне этого мира осталось что-то человеческое. Джин взял свою кружку, обхватил её обеими ладонями. Металл жёг пальцы, но это было приятное, живое тепло — не жжение, а напоминание о том, что руки всё ещё чувствуют. — Всё равно вкусно, — пробормотал он, откусив кусочек печенья. Крошки остались на губах, он лениво стёр их тыльной стороной ладони. — Ещё бы, — выдохнул Хосок с полусмехом. — Готовить и убивать — всё, на что я ещё гожусь в этом мире. — И сраться, — добавил Ким, глядя на него через пар от кружки. — И сраться, — согласился мужчина, не моргнув. Молчание опустилось снова, но уже не было тяжёлым. Это было спокойное, выстраданное молчание людей, которые научились ценить минуту без выстрелов, без криков, без бегства. Парни попивали чай, закусывали печеньем и наслаждались тишиной. Но у всего хорошего есть свойство заканчиваться. Чай потихоньку остывал, от печенья остались лишь крошки, а Хосок молчал. Глаза его были устремлены куда-то мимо, в одну точку на стене, будто там было что-то важное. Джин не отводил взгляда, наблюдая за ним поверх кружки. Сначала он думал, что промолчит. Что оставит всё как есть — банальное перемирие, вызванное обстоятельствами и перевязанной ногой. Но мысль грызла изнутри: кто он, этот человек, который появился из ниоткуда? Почему не рассказал ни о ком, кроме себя? Почему один? Если они и собираются убегать с базы вместе с ним и принимать в свою семью, нужно поощупать почву. Он отложил кружку, пальцы на секунду сжались в кулак, прежде чем он заговорил. — Ты один выжил? — Ага. Джин чуть опустил взгляд. Внутри что-то подстыло. Не от жалости, нет — он давно не позволял себе такого. Скорее от тревожного зуда в груди: слишком легко, слишком просто. Ни деталей, ни эмоций. — А до всего этого? — голос был почти нейтральным, но глаза выдали сосредоточенность. — До того как всё началось — кем ты был? Хосок вздохнул, медленно поставил кружку на стол, не глядя на собеседника. — Танцором, — ответил после короткой паузы. — Учил детей в студии. Ещё снимал каверы. Иногда — подрабатывал в заведениях… ну, где не особо интересуются дипломами, зато хорошо платят. Джин прищурился. В его голове одно за другим начали складываться куски пазла: пластичность движений, лёгкость, с которой тот преодолевал препятствия даже с раненой ногой… Сходится. И всё же — чего-то не хватало. — А семья? — осторожно, как будто бросая камешек в воду, чтобы проверить глубину. Хосок не ответил сразу. Взгляд зацепился за угол комнаты, будто в пыльной трещине стены можно было найти спасение от разговора. Потом он чуть нахмурился, откинулся спиной к стене, сцепив пальцы на колене. — А к чему вообще этот допрос, а? — голос прозвучал не раздражённо, а скорее устало. Как у человека, который давно не говорил об этом вслух и не был уверен, что хочет. Джин не отвёл взгляда. — Потому что я должен знать, с кем делю крышу, — тихо. Без обвинения. Хосок коротко выдохнул, будто не то чтобы согласен — просто сдался. Пальцы машинально сгребли в кулак складку ткани на колене. Несколько секунд он молчал, затем всё же заговорил. — Родители погибли в автокатастрофе, когда мне было девятнадцать. Они ехали за город… просто на выходные. Я остался в Сеуле — репетиции, занятость, чёртова лень, — он запнулся. Тихий щелчок — будто в голове перескочила сцена. Он отвёл взгляд, глядя куда-то в угол между полом и стеной, где скопилась пыль. — Потом… остались только они и Джесс. — Они? — осторожно уточнил Джин. Хосок чуть усмехнулся — быстро, почти незаметно, как от привычной боли, которую давно научился не чувствовать. — Невеста. Мы собирались съехаться. Всё было уже решено. Только… — он запнулся. Пальцы снова сжались, только теперь уже крепче. — Времени не хватило. — Он замолчал. Напряжение повисло в воздухе, как будто всё живое в комнате затаило дыхание. Даже лампа перестала мигать. Сокджин напрягся. Сидел и думал, почему «они»? Кто это вообще. О ком речь идёт. — Джесс — это собака? — спустя паузу спросил Джин, почти шёпотом. Хосок кивнул. Быстро и почти незаметно. — Лабрадор. Глуповатая, упрямая. Но… тёплая. — Он провёл рукой по лицу, будто стирая остатки воспоминаний. — Сейчас её тоже нет. Сказано было просто, без надрыва. Но Джин почувствовал, как в этом коротком «её тоже нет» спрессованы все крики, потери, бессонные ночи и пустые коридоры, по которым Хосоку, возможно, пришлось пройти одному. Так, хорошо, если Джесс — собака, то почему вначале Хосок сказал «они», а потом «невеста»? Казалось, в голове у парня крутятся шестерёнки. Ему хватило пары секунд, чтобы понять, что невеста сидящего напротив мужчины была в положении. — Понял, — только и сказал он. Тихо. Не из жалости, а из уважения. Хосок посмотрел на него. Коротко, почти благодарно. — Давай… закроем эту тему? — голос стал чуть грубее. — Пока я снова не начал думать о том, о чём не стоит. Джин не ответил. Просто кивнул и налил остатки чая в кружку. Пар поднимался, медленно растворяясь в холодном воздухе. Они снова замолчали. И на этот раз — осознанно. Потому что были вещи, которые не нужно говорить. Чай остыл. Хосок молчал, сжав ладонями кружку, будто в этом металле ещё оставалось что-то живое, теплое. Джин смотрел на него в тишине и вдруг понял: напротив не просто ещё один выживший. Перед ним — человек. Уставший, но не сломленный. Потерявший, но не озлобленный. Чужой — но уже не совсем. Он опёрся локтями о колени, сцепил пальцы и замер. Внутри будто кто-то осторожно проверял: стоит ли говорить? Надо ли? Но что-то сдвинулось. Может, в голосе Хосока, когда он произнёс имя невесты. Может, в том, как он избегал смотреть в глаза, когда говорил о собаке. Или просто в этой комнате, где было слишком тихо, чтобы прятаться дальше. — Ты не так уж безнадёжен, как казался в первый день, — проговорил он негромко, почти устало. Хосок хмыкнул, не поднимая глаз. — Потрясающий комплимент, — бросил он. — Может, ещё скажешь, что я тебе нравлюсь? Джин усмехнулся уголком губ. — Не льсти себе. Но… — он помолчал. — Ты остался человеком, несмотря на трудности. Уже этого достаточно, чтобы заслужить кое-что взамен. Хосок наконец посмотрел на него — не с ожиданием, скорее с лёгким удивлением. Джин поймал этот взгляд и заговорил, ровно, без пафоса: — Я рос в детдоме, — пауза. В комнате стало будто прохладнее. — До шестнадцати. - сначала было терпимо — сыро, голодно, но выносимо. А потом — хуже. Драки, издевательства, буллинг. Старшие ломали младших. Воспитателям было плевать. Главное — чтобы никто не умер при них. Остальное не важно, — он говорил спокойно, не глядя на Хосока. В глазах — не боль, а глухой, въевшийся осадок. — Я понял, что если останусь — сгнию там. Просто растворюсь. И в одну ночь… взял и ушёл. Без плана, без вещей. Просто шёл куда глаза глядят. Две недели жил на улице. Ел, что находил. Спал в подвалах. Думал — сдохну. Но тогда появился он. — Кто? — тихо спросил Хосок. — Тэхён, — ответил Джин, и в голосе впервые за всё время прозвучало нечто мягкое, почти незаметное. — Мальчишка, на вид — младше меня. Светлый весь, как будто не из этого мира. Увидел меня возле палатки на рынке, подошёл, вручил мне пирожок и сказал: «Пошли ко мне. Мама сварит суп», — Хосок слегка приподнял брови, не перебивая. — Я подумал, что он ненормальный, но пошёл. Не знаю, почему. Просто не было сил отказываться от тепла. А его родители… — Джин усмехнулся, но в глазах что-то дрогнуло. — Они не выгнали, накормили, уложили в гостинной. Через день вручили мне конверт с деньгами и сказали: «Ты не обязан быть с нами, но мы надеемся, что у тебя всё получится», — Он сделал паузу. Где-то вдалеке скрипнул металл — может, за стеной, может, просто в его памяти. — С тех пор я работал. Много, где только мог. Мыл полы, разгружал мясо на рынках, чистил выгребные ямы. Иногда не ел по два дня, но копил. Копил на учёбу. — Ты хотел стать врачом? — чуть тише спросил Хосок. — Не врачом. Хотя бы тем, кто может оказать первую помощь, — отозвался Джин. — Поступил на фельдшера, контракт. Едва хватило, но Тэхён пошёл со мной. Сказал, что не может оставить меня, что хочет учиться тоже. Мы сняли маленькую комнату и начали жить как нормальные люди. Впервые, — тишина повисла в воздухе — насыщенная, но не тягучая. Как будто оба пытались прожить услышанное, разложить по полочкам чужую жизнь, примерить её на себя. Хосок смотрел на Джина иначе. Без насмешки. Без маски. Просто — внимательно. — Спасибо, что рассказал, — сказал он после долгой паузы. — Я не для «спасибо» рассказал, — ответил Джин, вставая. — Просто теперь ты знаешь, я не из тех, кто родился с золотой ложкой во рту. Я просто не сдался. И не хочу, чтобы ты сдавался тоже. Хосок не ответил. Но в его взгляде — в уголке губ, в том, как он кивнул — читалась благодарность. Не за откровение. За равенство. В комнате стояла вязкая тишина. За окном снова начал моросить дождь — редкий, будто извиняющийся за беспокойство. Где-то в коридоре скрипнула дверь — быстро и тут же стихла. Джин всё ещё сидел на краю койки, прислонившись к стене, выпрямив спину. Его взгляд медленно скользил по комнате, но снова возвращался к Хосоку, который, укрывшись пледом, сидел всё в той же позе, но как будто уже иначе: плечи немного расправлены, лицо не такое напряжённое. Он был… рядом. Настоящий. Прошло, может, пять минут, может — тридцать. Чай закончился окончательно, а голос Джина прозвучал почти шёпотом, как будто он сам не верил, что собирается это произнести: — Если бы у тебя был шанс… — пауза. Он сжал пальцы. — …сбежать отсюда. К чёрту этот бункер. К чёрту эту систему, этого Намджуна, — он замолчал, переводя взгляд на Хосока. — Ушёл бы? Смотритель медленно повернул голову. В глазах — удивление, настороженность. А потом — странная тень на лице. Он не отвечал сразу. Он словно проверял: не шутка ли это? Не провокация? — Ты серьёзно? — тихо спросил он. — Больнее всего жить среди тех, кто использует тебя, бросая в лапы смерти, — сказал Джин. — Разве тебе не в кайф быть на побегушках у этого мудака, который использует Тэхёна, Чонгука… тебя, в конце концов? Он не смотрел на Хосока — взгляд был устремлён в стену, но пальцы судорожно теребили край пледа. Всё, что наболело, поднималось на поверхность. Оттого и голос звучал так — глухо, почти устало. Хосок молчал. Его челюсть сжалась, плечи напряглись. Он смотрел на Джина, будто не сразу понял, о чём тот говорит, но по глазам — понял. И слишком хорошо. — Знаешь, — проговорил он наконец, голос глухой, — я думал, ты другой. — Я и есть другой, — резко ответил Джин, — потому и не хочу сидеть тихо, когда моей семье грозит опасность, — он встал, прошёлся по комнате — два шага туда, два обратно. Потом застыл у кровати, чуть наклонившись к Хосоку. — Ты не тупой, Хосок. Ты всё видишь. И про то, как Чонгук становится всё злее с каждой вылазкой. И как Тэхён молчит, когда раньше взрывался. Они устали подвергать свои жизни опасности каждый раз. Но они улыбаются, потому что возможно, это кому-то нужно. — Но, может, и нужно, — тихо возразил Хосок, — может, если мы сдадим пару отчётов, проведём пару рейдов — они найдут лекарство, спасут ещё кого-то… — Ради кого? Ради этого урода в верхушке, который шлёт тебя туда, где людей жрут заживо? Ради камеры в коридоре, где мы не можем даже пернуть без наблюдения? — Джин вдруг усмехнулся, криво, почти по-злому. — Ты серьёзно? Хосок отвёл взгляд. Было видно, как в нём идёт внутренняя борьба. Как будто часть его — согласна, но другая всё ещё держится за обломки порядка. За иллюзию, что они нужны. — А если мы выберемся — что тогда? — спросил он. — Там всё в руинах. Мы даже не знаем, где безопасно. Где топливо, где еда, вода. — Мы найдём, — спокойно сказал Джин. — Я не обещаю идеального, но я знаю: снаружи у нас хотя бы будет выбор. А здесь — его нет. Нас либо убьют, либо сломают. Пауза. Хосок прижал пальцы к губам. Глаза чуть затуманились. — А та девчонка? Тэхён? Военный?.. — Я уже всё с ними обсудил, — голос Джина стал чуть тише. — Остался только ты. Хосок медленно поднял на него взгляд. И в этом взгляде уже не было прежнего страха. Осталась только одна вещь — боль. От осознания, что всё, что он защищал, уже давно не работает. — И когда?.. — едва слышно спросил он. — Скоро, — так же тихо ответил Джин. Чон ещё сидел молча, не отводя взгляда от парня. Что-то в нём колыхнулось — то ли согласие, то ли боль, то ли что-то ещё, недосказанное. Он медленно выдохнул и хотел было сказать что-то ещё — может, впервые за долгое время довериться. Но в следующий миг Джин резко выпрямился. — Только знай, — его голос стал другим. Острым, угрожающим. — Если ты хотя бы словом обмолвишься об этом побеге Намджуну… я тебя прирежу, — тишина повисла в комнате гробовая. — Не сомневайся, — продолжил Джин, глядя в упор, с такой уверенностью, будто уже стоял с ножом у его горла. — И я это сделаю даже раньше, чем Чонгук. Он сначала будет молчать, потом долго ломать тебе пальцы. А я — просто перережу глотку и выволоку твоё тело к тем, кто жрёт живьём. Понял? Хосок застыл. Он даже не дышал, казалось. И только веки чуть дрогнули. — Я не крыса, — тихо сказал он, будто с трудом сглатывая. — Проверим, — ответил Джин, не отводя взгляда. — Ты мне нужен живым. Но если станешь угрозой — я выберу тех, кто рядом со мной с первого дня. Без раздумий.