Paramedic et Militaris

Комната всё ещё дышала ночью, но утро уже коснулось её дыханием солнца. Свет падал неуверенно, как будто само небо боялось разрушить покой внутри. Тёплые лучи медленно сползали по полу, касались стен и, наконец, добрались до лежащих на кровати тел. Чонгук проснулся первым. Его глаза открылись медленно, будто не хотели отпускать ту реальность, где они вдвоём, в темноте, сливались не только телами, но и тем, что внутри. Он лежал на боку, лицом к Тэхёну, и чувствовал каждую мелочь — дыхание на своей груди, ритм сердца, тёплую тяжесть руки, небрежно лежащей на его талии. Всё было как надо. Всё было по-настоящему. Он смотрел на спящего. Лицо Тэхёна было удивительно мирным, будто мир не треснул по швам, будто не было выстрелов, бегства, зловонных улиц и чужих смертей. Будто всё, что существовало, — это постель, их дыхание и тепло между ними. И он подумал, как прекрасна была эта ночь. Не просто близость, не просто кожа к коже. Нет. Это было другое. Это было будто он, наконец нашёл то, что искал с тех пор, как всё началось. В этих взглядах, тяжёлых, в словах, которые звучали не в голос, а в касаниях. В том, как Тэхён дрожал от его прикосновений, но не от страха — от желания. От доверия, от смелости быть рядом. Он запомнил, как тот смотрел на него в темноте, когда они остались одни. В глазах не было ни капли стыда. Лишь вызов. Лишь тёплая, упрямая решимость, как у человека, который всё понял давно — и принял. Чонгук медленно поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы прошлись по скуле, по линии челюсти, спустились к губам. Нежно, с замиранием внутри. Он боялся разбудить, но не мог не касаться. Это было как зависимость: смотреть, чувствовать, подтверждать — да, он рядом, он здесь. Наклонился и поцеловал его в висок. Один раз. Тихо. Почти благоговейно. Потом — в скулу, ниже — в уголок губ. Задержался. Закрыл глаза, вдохнув знакомый запах — табак, пыль, кровь… и Тэхён. Тот особый запах, который был только у него. — Спасибо, — прошептал почти беззвучно. — За эту ночь. За тебя. Он не знал, услышал ли тот. Но губы Тэ чуть дрогнули. Гук замер, и спустя пару секунд Тэхён медленно открыл глаза. Первое, что он увидел — это взгляд Чонгука. Глубокий, тёмный, нежный, как утреннее море. — Доброе утро, — выдохнул Чонгук. Голос охрип от чувств. Тэхён не ответил. Просто улыбнулся — сонно, лениво, как будто они не в самом аду. И прижался ближе. И в эту секунду не было ничего страшного. Только они. Ким моргнул, ещё не до конца проснувшись. Сон всё ещё держал его за запястья, не давая понять, где он, какой сейчас день, и что, чёрт возьми, это за тепло так близко… И вдруг — осознание. Он шевельнулся. Почувствовал под пальцами ткань простыни, тёплую кожу… и понял. Его глаза резко распахнулись шире. Взгляд — вниз, на обнажённую грудь Чонгука. Потом — на свою. Он лежал вплотную, без одежды. Кровь стремительно хлынула к щекам. Он подался назад, собираясь отстраниться, выбраться, хоть как-то прикрыться, но не успел. — Куда это ты? — хрипло, почти с усмешкой, выдохнул Чонгук и в тот же миг обвил его рукой за талию. Рывок — не грубый, но сильный, присущий военному. И вот — Тэхён снова прижат к его телу, лицом к лицу, грудью к груди. Тот замер, дыхание сбилось. На миг даже глаза опустил, будто в этом взгляде было что-то невыносимо личное. — Ты… — начал он, но не договорил. — Я? — сдержанно усмехнулся Чонгук, уткнувшись носом в его висок. — Спокойно, мы не на параде. Никто не смотрит. — Я не о том… — тихо. Голос дрожал. Он и сам не понял, что сильнее: смущение или что-то куда глубже. Чонгук медленно провёл ладонью по его спине, успокаивающе. Не спеша, не торопясь. Как будто бы не было конца света за окном, как будто они могли остаться в этом утре навсегда. — Ты красивый, когда краснеешь, — тихо, почти на ухо. — Не стоит стыдиться себя. Тэхён прикусил губу. Хотел отвести глаза, но не смог. Проклятая власть этого взгляда, этих рук, этого голоса… Он чувствовал: его ломает. Его тащит куда-то — в ту сторону, где можно не защищаться. Где можно быть уязвимым. И он ненавидел это. И жаждал. — Не улыбайся так, — наконец выдохнул он, чуть нахмурившись. — Ты ведёшь себя, как будто всё… нормально. — А что, нет? — Чонгук посмотрел ему в глаза. Спокойно, как будто сам себе клялся: да, это нормально. — Мы живы. Мы вместе. Мы сделали ночью выбор. Что ещё нужно? Тот ничего не ответил. Только опустил взгляд и остался лежать. Позволил себе не двигаться. В его затылке всё ещё билась паника — как они теперь друг с другом, как смотреть в глаза, что всё это значит… Но в груди было тепло. Такое редкое, без страха. И он остался лежать, прижатый к крупному телу. — Мм… — протянул Тэхён, пошевелившись на груди Чонгука. — Чёрт. — Что? — лениво отозвался тот, не открывая глаз. Его рука всё ещё лежала на талии партнёра — крепко, сдержанно, словно не желала отпускать ни на шаг. — Поясница побаливает, — тот нахмурился, аккуратно выгибая спину, — твоими стараниями, между прочим. Чонгук хмыкнул, приоткрыв один глаз. Взгляд был сонным, но в нём уже мерцала узнаваемая усмешка. — Ах вот как, — протянул он, чуть приподнимаясь на локтях. — То есть теперь я — преступник, да? — Не совсем, — Тэхён скривился, но не всерьёз. — Скорее… соучастник боли. — Ты ведь не жаловался ночью, Тэни, — сказал он тихо, голосом, в котором прозвучала недвусмысленная гордость. — Ночью я был слишком… увлечён, чтобы жаловаться. — О, я это заметил. Тэхён закатил глаза и ткнул его в грудь пальцем, от чего Чонгук едва слышно выдохнул — не то от смеха, не то от воспоминания. Несколько секунд они просто молчали, дыша в унисон, как будто даже их сердца ещё не вернулись к ритму реальности. Но она уже подкрадывалась. Через тонкую ткань штор, через далёкий гул пустого города, через запах дыма, всё ещё живущий в стенах убежища. Чонгук первым нарушил тишину. Его ладонь медленно соскользнула со спины Тэхёна, легла на простыню рядом, сжалась в кулак. — Нам нужно вставать. Голос стал другим — сдержанным, твёрдым. Не грубым, нет. Просто в нём появился вес. Тэхён открыл глаза, встретившись с этим взглядом. В нём было всё: и сожаление, и решимость, и понимание, что время тикает слишком громко. — Сегодня важный день, — продолжил Гук, не отводя глаз. — Нужно выбираться с этого гнилого места. Надеюсь, Хосок с нами. — Тогда мы на шаг ближе к спасению, — договорил Тэхён. — Или к чёртовой ловушке, — тихо. — Поэтому нужно быть начеку. Всё обсудим с Джином и Хосоком. Он замолчал. Но Ким видел: он уже мысленно там. Продумывает план, маршруты, проверяет всё — от оружия до запаса патронов. Такой он был всегда — Чонгук, их командир, их стальной центр. Но в следующую секунду он опустил взгляд обратно на Тэхёна и выдохнул: — Только вот… вставать с тобой рядом из этой постели — это, чёрт возьми, почти самая сложная часть дня, — Тот чуть улыбнулся. Нежно, с какой-то тихой тоской. — Мы ещё успеем выстоять. А пока... — он чуть подался вперёд, лбом коснувшись его. — Хотя бы ещё одну минуту. Только одну. Чонгук не ответил. Просто закрыл глаза и позволил себе остаться. Ещё немного. Ещё один вдох и один выдох. Пока мир снаружи не потребовал их снова. Тот, кто ещё совсем недавно держал оружие так, будто это продолжение его руки, сейчас обнимал его будто сокровище. Чон, вечно сосредоточенный, выточенный в стальных условиях военной базы, был сейчас просто... тёплым. Живым. Настоящим. Тэхён не мог не удивляться — каждый жест был почти невозможен в голове. Как этот человек, воспитанный на приказах и выстрелах, умел целовать так, будто это молитва? Как пальцы, привыкшие к крови, могли с такой осторожностью касаться его кожи? — Знаешь… — тихо пробормотал он, глядя в лицо напротив, — ты чертовски пугаешь. Снаружи — ты машина. А сейчас… даже не верится, что можешь быть вот таким. Он провёл рукой по плечу, цепляя взглядом еле заметные шрамы. Тени прошлого, которых было слишком много для одного тела. — Думаешь, всё это отняло у меня способность быть человеком? — чуть хрипло спросил парень, притягивая его ближе, чтобы вдохнуть в волосы. — Просто рядом с тобой я не обязан быть машиной для убийств. Зачем? Ты столь хрупок, что мне хочется закрыть тебя от всего и всех. Эта фраза пронзила его до мурашек. Всё в этом мужчине — и грубость, и сила, и молчание — вдруг сошлось в одном: в потребности защищать. Он не знал, что сказал бы на это. Слишком много чувств слиплись в груди в тугую больную радость. — Ты умеешь удивлять, — наконец выдохнул он, уткнувшись в шею. — Я даже не знаю, кто ты на самом деле. Солдат? Спаситель? Или… просто человек, которому я начал доверять. Руки сильнее обвили его. Тишина снова наполнилась дыханием — тяжёлым, ровным, таким человеческим. — Я сам не ведаю, кто я. Но рядом с тобой мне не хочется быть никем, кроме… того, кто будет рядом, — прозвучало глухо, но весомо. Тэхён замер, а затем медленно улыбнулся. Не счастливо — скорее, с болью, но всё же искренне. Впервые за долгое время кто-то не требовал от него быть смелым, идеальным, нужным. Только рядом. Этого было достаточно. Разве мог этот мужчина играть с чувствами и прикидываться, что влюблён, как предыдущий партнёр парня? Тот момент, когда тишина начала заполняться чем-то иным — не интимностью, а неизбежностью расставания, оказался особенно тяжелым. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на чужой коже, неохотно отпустили. Тэхён вздохнул и, не поднимая взгляда, тихо сказал: — Мне надо к ней. Сохён… Она должна знать, что скоро мы уйдём отсюда. В его голосе не было сомнений — только доля усталости. Он знал, что должен. Ответственность всегда висела на его плечах. Он медленно, нехотя поднялся, позволив прохладе коснуться разгорячённого тела. Шаг за шагом, будто сам сопротивлялся собственному решению, начал искать свою одежду, разбросанную по полу. Сначала рубашку — мятая, почти прозрачная в свете утреннего солнца. Затем штаны, скользнувшие под кровать. Он слегка поморщился, выпрямляясь — воспоминание о прошедшей ночи отзывалось в теле тянущей, приятной болью. Глаза, наблюдавшие за каждым его движением, были внимательны, почти заворожены. Взгляд Чонгука не соскальзывал ни на мгновение. Он лежал, не шелохнувшись, опершись головой на руку, словно запечатлевал эту картину в память — юношу, который стоял посреди комнаты, освещённый мягким, сероватым светом сквозь ткань палатки, и надевал одежду с ленивой грацией. Каждое движение его — будто медленный танец. Гибкость, лёгкость, стыдливость — всё перемешалось, делая его похожим на статую, внезапно ставшую живой. Кости лопаток проступали под кожей, когда тот наклонялся. Талия — тонкая, чуть покрасневшая от хватки. Бёдра, на которых всё ещё оставались следы его пальцев. И этот взгляд, украдкой, через плечо — будто Тэхён знал, что за ним наблюдают, и не знал, как на это реагировать. — Не смотри так, — пробормотал он, натягивая рубашку, идущую под цвет его смущённого румянца. Но в этом голосе не было настоящего упрёка. Скорее — неловкость, которой он давно не чувствовал. Как будто обнажённым был не только телом, но и тем, что позволил себе чувствовать. Военный усмехнулся уголком губ, не отвёл взгляда. — Трудно… — сказал он тихо, лениво. — Трудно не смотреть, когда ты выглядишь так, будто создан для того, чтобы на тебя смотрели. Тэхён остановился на полпути, рубашка всё ещё оставалась расстёгнутой. Он замер, почувствовав тепло на лице, словно свет коснулся его изнутри. — Прекрати, — буркнул он, но неуверенность в голосе выдавала больше, чем слова. — Мне правда надо идти. — Я знаю, — медленно отозвался тот, — но это не значит, что мне нравится отпускать тебя. И снова — эта тяжёлая, вязкая тишина между ними. Не как стена, а как нить, которую каждый раз приходилось разрывать заново. Он собрался быстро — по-мужски резко, будто чем быстрее покинет шатёр, тем меньше шансов передумать. Рубашка осталась небрежно заправленной лишь наполовину, волосы были растрепаны, как и мысли, но он не стал приводить себя в порядок. Зачем? Та, к кому он шёл, знала его настоящего. Сделав шаг к выходу, он вдруг остановился. Тишина всё ещё держала в себе тепло тел. Лежащий на кровати Чонгук наблюдал за ним, не говоря ни слова. И это молчание будто притягивало обратно, как прилив тянет к берегу. Тэхён вернулся на несколько шагов. Подошёл к постели и, не поднимая глаз, мягко оперся руками о матрас. Тело Чонгука было совсем рядом. Его лицо — открытое, чуть помятое от подушки, всё ещё хранило следы сна… и прикосновений. Не говоря ни слова, Тэ наклонился. Быстро, почти неуверенно, он коснулся губами чужих — на короткое мгновение. Поцелуй вышел лёгким, как прикосновение лепестка. Он ничего не просил, не обещал — просто оставил след. А потом, будто испугавшись собственной слабости, резко выпрямился, отвернулся и вышел, оставив за собой только трепетную тишину и еле заметный запах лавандового мыла.

***

Солнечные лучи уже пробивались сквозь мутные стекла детского корпуса, ложась на деревянные полы выгоревшими квадратами. В воздухе висел запах старых игрушек, тёплого пыльного утра и чая, который кто-то из работников разогрел для малышей. Дети смеялись у окна, играя с самодельной куклой, в то время как один из старших мальчиков раздавал им одеяла, аккуратно сложенные после ночи. Он заметил её у стены — Сохён сидела на корточках и что-то рисовала мелом на полу. Сосредоточенная, с прищуренными глазами, будто весь мир для неё сузился до линии, которую она выводила с необычным упорством. — Сохён, — окликнул он мягко, но с ноткой срочности. — Можно тебя на пару слов? Она подняла голову, откинула тёмные пряди со лба и встала. На её лице скользнула лёгкая тень — словно в интонации прозвучало что-то тревожное. Девочка оглянулась на ребят, затем подошла к нему, поправляя рукава серой кофты. Они вышли за пределы зала в узкий, но залитый светом коридор. Здесь пахло тишиной и деревянными стенами. Сохён встала у окна, прижавшись плечом к раме, и взглянула на него снизу вверх. — Что случилось Тэхён-и? — тихо спросила она. Он помедлил. Хотел подобрать слова аккуратно, но в груди всё сжалось — от того, какой она казалась спокойной, будто уже давно нашла здесь что-то похожее на дом. — Нам придётся уйти, — сказал он наконец. — Скоро. Очень скоро. Мы с Чонгуком, Сокджином, тем дядей и тобой. Сохён опустила глаза, и в её лице отразилась грусть — не острая, не драматичная, а тихая, как будто она заранее знала, что хорошее здесь долго не продержится. — Мне тут нравится, — призналась она едва слышно. — Здесь... спокойно. У меня появились подружки. Грустно уезжать. Тэхён кивнул, подходя ближе. — Мне тоже, — сказал он мягко. — Но всё это — временно. Нам нельзя оставаться здесь. Мы не знаем, сколько ещё это место сможет держаться, — он замолчал, а затем продолжил. — Нужно найти безопасный дом для всех нас. Сохён смотрела на пол, потом снова на него. — Безопасный дом? Ты думаешь, он правда существует? Он чуть склонил голову набок, в его взгляде промелькнула решимость. — Я не знаю. Но если есть хоть шанс — я обязан попробовать. Для тебя, Чонгука, Джина. Мы больше никому не позволим решать, где нам жить и когда умирать, — Она медленно кивнула, сжав ладони в кулаки. — Хорошо, — На миг между ними повисло молчание — как хрупкое согласие двух переживших слишком многое. Тэхён слабо улыбнулся, провёл рукой по её плечу. — Собирайся. Не говори пока детям, просто будь готова. — Хорошо, — тихо ответила девочка и, развернувшись наполовину, добавила почти шёпотом, — не бойся, Тэхён-и. Я тебя всегда защищу. В её голосе не было бравады — лишь спокойная, чистая уверенность. Та, что рождается не от силы, а от любви. Она сжала карандаш в ладони, подняла его перед собой — будто он был остриём меча — и резко взмахнула им, сопровождая движение глухим "хысь", словно разрубала на части страх. Он невольно улыбнулся, но не спешил говорить в ответ. Лишь смотрел на неё: маленькую, смешную, с лохматой челкой и серьёзным взглядом. Казалось, в этом движении было всё — и прощание с наивностью, и клятва, и начало чего-то большего. Тэхён кивнул ей медленно, будто признавая силу её жеста. — Спасибо, рыцарь, — тихо проговорил он, — тогда мне бояться нечего. Сохён не ответила. Она просто развернулась и побежала обратно в комнату, где её уже ждали другие дети. Босые пятки звонко стукали по плитке, а от её голоса эхом прокатилось: — Если мы будем делать новый лагерь, я сама нарисую карту! И тоннели! Только дайте мне второй карандаш! Он остался стоять в коридоре — как выброшенный на берег человек, наблюдающий, как уходит корабль. В груди что-то сжалось — от нежности, от тревоги, от внезапной, острой веры. "Я тебя всегда защищу". Может быть, именно дети в этом мире и есть последние, кто умеет по-настоящему это обещать. Без оглядки, без условий. Просто — потому что любят. Он выдохнул и, будто подчиняясь невидимому зову, шагнул прочь из детского крыла. Скоро они уйдут. Надо всё подготовить. Пока ещё есть время — и надежда на спасение.

Спустя час...

Они выбрали спортзал — пустой, затхлый, с облупленными стенами и высокими окнами, которые вечно зарастали пылью. Именно здесь, среди покинутых гантелей и сваленных в углу матов, царило странное ощущение безопасности — как будто само запустение было их союзником. Чонгук вошёл первым. Его шаги были решительными, но в них сквозила осторожность. За ним — тот, чья спина всегда выпрямлена до идеала, словно с детства жил под весом мантии. Он держал руку на ремне рюкзака — привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда не мог позволить себе роскошь расслабиться даже на секунду. Чуть позже подошли и Хосок с Сокджином, у которого на лице появились морщины от напряжения. Они сели за старый стол, что когда-то использовался для тренировочного инвентаря. По его поверхности всё ещё были разбросаны старые скакалки, пыльные блины от штанги и один сломанный секундомер. Никто не стал их убирать — они казались частью декорации, немыми свидетелями того, как из стен спортзала ушла жизнь. Тяжёлое дыхание, тихий скрип пластмассового стула под телом самого молчаливого из них, и... тишина. Она обрушилась на всех, как мокрое покрывало. Казалось, что даже воздух стал гуще — насыщен тревогой, пропитан страхами и надеждами, которые никто не спешил высказывать. Они смотрели друг на друга — не глазами заговорщиков, а глазами тех, кто понял: дальше оставаться — значит медленно умирать. Разговор был необходим, но слова не приходили. Каждый из них знал: когда первый заговорит — начнётся обратный отсчёт. Джин первым из присутствующих нарушил молчание. Он выдохнул, провёл ладонью по шее и, чуть хрипловато, начал: — Я вчера поговорил с ним. — взгляд его метнулся к лежащим на столе пальцам, будто там был ответ. — Сказал, что мы… планируем уйти. Не вдавался в детали, но дал понять, что больше не намерены ждать, пока стены этой чёртовой базы эксплуатируют нас. В сторону его взгляда слегка повернулся тот, кто обычно предпочитал молчание. Выдержав паузу, он поднял глаза на смотрителя, сидевшего напротив, и голос его прозвучал сдержанно, но настойчиво: — Нам нужно знать, на чьей ты стороне, — мягко, без угрозы, но с той интонацией, что пробирает до мурашек. — Ты поедешь с нами? Черноволосый, прислонившийся плечом к бетонной колонне, не ответил сразу. Его пальцы бесшумно стучали по старой бутылке из-под воды, словно отмеряя время. Он перевёл взгляд на каждого из них по очереди: на того, кто сдержанно, но напряжённо ждал, на молчаливого наследника, чьи губы были сжаты в тонкую линию, и на младшую — отсутствующую, но явно присутствующую в разговоре, словно её судьба лежала на этом столе между ними. — Я не из тех, кто бегает от проблем, — произнёс он наконец, голос был ровным, но в нём слышалась та сдерживаемая злость, которую в себе долго копят. — Но я не дурак, чтобы отказаться от такого заманчивого предложения. Меня тут ничего не держит. На короткое мгновение повисло молчание, и лишь ветер, гуляющий под потолком, напомнил о том, что снаружи — всё тот же мир, где ничто не обещает спасения. — Хорошо, — коротко сказал тот, кого все привыкли слушать. Его глаза не выражали облегчения, только решимость. — Нам нужно составить маршрут, — уже тише добавил старший, вытаскивая из-за пояса сложенную бумагу с планом здания и ближайших районов. — И сделать это быстро. У нас не так много времени. Шавки Намджуна могут в любой момент донести ему, что я собираюсь вас отсюда вывести и тогда нам всем пизда. Он разложил карту на коленях, пальцем обвёл центральный корпус, обозначенный красным. Тэхён подошёл ближе, присел рядом, его голос прозвучал ровно, но с нажимом: — Ты должен быть с нами. Ты лучше всех знаешь эту территорию. Знаешь, где стоят камеры, как устроены смены охраны, кто когда покидает пост и через какие двери можно пройти незамеченным. Без тебя мы как слепые. Хосок не ответил, только перевёл взгляд на карту, морщась, будто уже мысленно прокладывая путь. — И ещё, — продолжил Ким, сдерживая в голосе отчётливую тревогу, — мы не уходим без Сохён. Она в детском корпусе, и я её не оставлю. Как бы тяжело это ни было. Он не смотрел на остальных, лишь медленно опустил взгляд на карту, лежащую на столе. Пальцы на секунду дрогнули, когда он указал на восточное крыло здания — где держали младших. Было видно, как напряжены его плечи, как сжавшиеся губы прячут внутренний страх, неуверенность, вину. Но за этими эмоциями — железная решимость. Ни шагу назад. Молча, чуть склонённый над бумагой, он продолжал: — Если что-то пойдёт не по плану — я всё равно дойду до неё. Хотите — прикройте, хотите — идите дальше. Но я вытащу её. Или останусь с ней. На несколько мгновений повисло зловещее молчание. Только тиканье сломанного настенного таймера и гул вентиляции — словно отсчёт времени до чего-то непоправимого. Лицо напротив него оставалось спокойным, будто выточенным из камня, но в глазах Чонгука что-то едва уловимо дрогнуло. — Я не брошу здесь ни тебя, ни твою сестренку, — хрипло, чуть ниже обычного, сказал тот. — Никто отсюда не уходит поодиночке, — он снова уставился в карту. — Добраться до восточного крыла — это полдела. Но выход оттуда один, и он почти всегда под наблюдением. Единственный шанс — синхронизировать маршруты: один отвлекает, другой выдвигается к детям. Нам придётся действовать быстро, без ошибок. — У Хосока есть кое-что, что поможет, — тихо добавил Джин, с ухмылкой, — Намджун ему настолько доверяет, что у этого психа есть и ключ-карта от запасного выхода. Оттуда можем незаметно все свалить. Все взгляды снова обратились к Хосоку — к сидящему напротив, чуть откинувшемуся на спинку старого спортзального стула, с повязкой на щиколотке и вежливым, почти насмешливым выражением на лице. Тот хмыкнул. — Я даже польщен, что без меня вы далеко не уйдёте. Он подался вперёд, подперев подбородок рукой и уставился на карту. — Камера возле детского крыла не работает уже неделю. Им лень чинить её, потому что все считают, что малявки никуда не денутся. Но рядом — аварийная лестница, по ней мы и можем подняться. Там всё гниёт, но если идти по краю, выдержит. Проблема в другом — караул возле перехода в административный блок. Они не спят. Их надо будет отвлечь. Или устранить, но об этом сто процентов узнает Намджун. — Мы можем развести хлороформ, — тихо проговорил Тэ, задумчиво скользнув взглядом по сложенной карте. — В медпункте остались ампулы. Если повезёт — ещё и марля найдётся. Сделаем повязки и усыпим их без шума. Он говорил сдержанно, без эмоций, но в голосе уже не было прежней неуверенности. Внутри что-то щёлкнуло — словно хрупкая часть его сломалась и уступила место холодной решимости. Рядом сидевший на скамье у стены военный, оторвался от карты и посмотрел на младшего пристально. Он не перебивал, не поправлял — просто слушал. Ему не нужно было много слов, чтобы понять: тот уже всё решил. Хосок кивнул коротко. — Это возможно. Нужно будет рассчитать дозировку. Если они проснутся раньше времени — нас похоронят живьём, — Тот, кто сидел во главе стола, выпрямился, сжал кулак. — Идти надо завтра, на закате, — наконец заговорил он. — Смена караула в девять ноль-ноль. Полчаса — наши. Всё решаем до этого времени. — Сохён мы забираем последней, — добавил Храбрец. — Только после того, как всё будет готово. Он знал, что этот шаг будет самым трудным. Но не говорил этого вслух. Если дать страху имя — он станет вдвойне реальнее. В зале снова повисла тишина. Ни один из них не сомневался, что обратной дороги больше не будет. — Обрисуйте план теперь полностью. Ты знаешь, где стоит машина, Хосок? — спросил Джин, сложив руки в замок и опершись локтями о стол. Мужчина со шрамом на брови чуть кивнул, прищурившись. — На южной стороне. В заброшенном гараже, возле прачечной. Выехать можно через старые ворота — они давно не охраняются. Там только один пост, и тот — формальность. Главное — до него дойти. Джин резко выдохнул, как будто под счёт складывая в уме возможные риски. — Итак. Повторим всё пошагово, — он перевёл взгляд на Чонгука. Тот уже собирал всё воедино, пальцем прочерчивая маршрут на грязной, затертой карте. — Сегодня вы с Тэхёном достаёте хлороформ и всё необходимое. Тихо, без шума. Этим же днем, на закате, мы разбиваемся на пары. Я отвлекаю внимание на административном входе — скажу, что нужна помощь с учёткой медикаментов, а охрана вечно боится за отчёты, подойдут проверять. В это время вы, — он кивнул на младшего, — идёте к аварийной лестнице у детского крыла. Камера там, как я уже сказал, мёртвая, но всё равно будьте осторожны. — По краю лестницы, — напомнил Тэхён, не поднимая взгляда. — Да, ступеньки не выдержат вес, если идти по центру. Прогнили насквозь. — Далее, — продолжил уже Джин, — Чонгук с Тэхёном проникают внутрь и выводят девочку. Я к тому моменту уже должен быть в главном корпусе, чтобы встретить вас и подстраховать. — Встретимся у прачечной, — вставил Хосок. — Но подойти надо будет сзади, через склад. Если пойдёте через улицу — могут засечь. — Машина заправлена? — уточнил Джин. — Почти под завязку. Я проверил. Ездили на ней реже, чем на грузовых. Только вот аккумулятор может сдать, если резко глушить и включать снова. Так что — одна попытка. Чонгук кивнул. — Тогда уходим сразу, без остановок. Идём строго по маршруту. — Не поднимайте шума, — повторил Хосок. — Ни выкриков, ни стрельбы. У вас будет всего несколько минут, чтобы вывести Сохён и добраться до гаража. Дальше — моя зона. — А если что-то пойдёт не так? — хрипло спросил Ким, сцепив пальцы. В его взгляде не было страха, только напряжённая решимость. — Если нас заметят или Сохён начнёт звать на помощь? — Мы не дадим ей испугаться, — тихо отозвался Чонгук. — Она знает нас. Главное — подойти к ней не сзади и не резко. Я возьму её на руки, ты — прикроешь. Если что — хлороформ, но только в крайнем случае. Я не хочу ей навредить. — Ты справишься, — вставил Джин и посмотрел на друга внимательно, словно убеждаясь, что он понял: тут дело не в приказе. Это — доверие. — После выхода к складу, — продолжил Хосок, — я уже буду ждать вас. Я проверю путь от ворот до машины, заодно и дверь в гараж приоткрою. Там тугая петля, если её резко дёрнуть — заскрипит. Надо заранее. — А если пост у ворот всё же не формальный? — уточнил Тэхён. — Они ведь могут сменить график. — Тогда у меня будет второй план, — мрачно отозвался Хосок. — Но вам он не понравится. Потому и держимся основного. На несколько секунд в комнате повисла тишина. Только карта, дрожащая от ветерка, проскреблась о край стола. Джин перевёл взгляд на всех по очереди, словно считывая, где ещё остались сомнения. Ни у кого не дрогнуло ни лица, ни рук. — Хорошо, — выдохнул он. — Тогда сегодня днём всё начинается. По местам, без импровизаций. И если начнётся хаос — каждый знает, кого прикрывает. Ни шагу назад. — План не идеальный. Но другого не будет, — отрезал Джин. — Зато звучит надёжно, как швейцарские часы, — хмыкнул Хосок, приподняв бровь. — Только без шестерёнок, без инструкции и с дохлой батарейкой. — Ещё скажи, что на обломках этих часов мы поплывём к свободе, — сухо бросил Тэхён. — Боюсь, иного выхода у нас нет, красивый, — выдохнул смотритель и поднялся со старой скамейки. — Встречаемся на закате в столовой, сделаем вид, что поужинали, а сами начнем делать ноги отсюда. После окончательной договорённости комната на миг затихла. Лёгкое напряжение повисло в воздухе, будто затишье перед бурей. Никто больше не произнёс ни слова — всё уже было сказано, а остальное зависело от времени и слаженности. Первым поднялся Джин. Его лицо оставалось каменным, как будто он уже мысленно отрепетировал десятки возможных исходов. В том числе тот, где Хосок подставляет их и сдает лидеру. Он направился в сторону подсобки, где прятались медикаменты и инструменты. Там ему предстояло приготовить раствор хлороформа и спрятать его в неприметную тару. Его движения были отточены, пальцы не дрожали — годы практики дали о себе знать. Он проверил шприцы, тряпки, контейнеры, затем аккуратно спрятал всё в медсумку, спрятанную под лотком для бинтов. Хосок вышел во двор, делая вид, будто обходит периметр. Он знал: если кто-то и заподозрит неладное, это будет именно он. Но выражение лица было обычным, даже ленивым — привычная маска правой руки Намджуна, которому всё давно осточертело. Взгляд, однако, метался: он проверял, нет ли перемен в расположении камер, не увеличилось ли число патрулей. Подошёл к старому забору, где кусты слегка прикрывали аварийную лестницу, и мельком осмотрел, как сильно проела её ржавчина. Осторожно наступив на край, проверил, выдержит ли вес взрослого человека. Затем — быстрый обход к тому месту, где стояла спрятанная машина. Всё было на месте. Идеально. Тэхён ушёл последним. Сначала он зашёл в корпус, чтобы забрать у одной из старших девочек детского блока лист бумаги. Вечером на нём он планировал написать короткую записку — на случай, если что-то пойдёт не так. Затем поднялся в комнату, где держали Сохён. Он просто стоял в дверях, наблюдая, как она лепит из глины какого-то человечка. Его сердце невольно сжималось, но он знал: ещё чуть-чуть. Осталось лишь дождаться вечера. Он прошептал про себя план, вспоминая каждый поворот, каждую тень, за которой можно укрыться. После — вернулся в свою комнату. Проверил обувь, надел тёмную футболку и тёплую куртку — ночь могла быть холодной. Чонгук остался на месте дольше всех. Он сидел у окна, глядя, как сквозь решётки ползли блики заходящего солнца. Его взгляд был неподвижен, будто он вжился в образ воина, который уже шагнул в бой. Внутри всё кипело — страх, злость, решимость. Он перепроверил оружие: нож в рукаве, зажигалка в кармане, плотная ткань для хлороформа — вшита в подкладку куртки. Он посмотрел на часы. Вскоре закат. Все поодиночке и молча готовились. День сменялся медленным, будто тягучим вечером, и где-то вдалеке затаился первый порыв свободы.

***

Время неумолимо близилось к закату. Сначала незаметно потемнело небо, будто его затянуло дымкой. Окна корпуса начали отливать медным светом, а тени удлинились, став резче. День угасал быстро, точно торопился исчезнуть, затаив дыхание вместе с теми, кто готовился к побегу. Они по одному направились в столовую, как и планировали. Джин вошёл первым, неся в руках поднос с едой — роль ничем не примечательного обитателя лагеря он исполнял почти безупречно. Следом пришёл Тэхён, пройдя мимо сотрудников охраны с ленивым кивком, за которым скрывалось напряжение. За ним — Чонгук и Хосок. Все заняли свои обычные места, будто это был самый обыкновенный вечер. Никто не разговаривал. Время будто замедлилось. Только редкий скрип железной посуды по подносу или гул голосов других подопытных заполнял тишину. Между ними — частые взгляды. Проверяли друг друга. Оценивающие, тревожные, но в то же время решительные. Лица были собраны, без лишних эмоций. Все понимали, что любые слова могли привлечь внимание, да и были попросту лишними — план уже давно был проговорён. Чонгук сидел, слегка ссутулившись, но взгляд у него был острым, отслеживающим каждое движение в зале. Рядом, опираясь локтями на стол, сидел младший, отстранённо ковыряя еду — он знал, что с наступлением темноты всё изменится. Джин, на первый взгляд расслабленный, незаметно следил за часами на стене, сверяя с внутренним ритмом. Хосок — почти незаметный в тени, пристально смотрел в сторону выхода и караульной поста. Когда солнце почти коснулось горизонта, последние лучи осветили потускневшую кафельную плитку и тусклые лампы. Этот свет был сигналом. Первым встал Джин. Плавно, не торопясь, словно решил вылить остатки еды. Его жесты были спокойны, почти ленивы. Остальные последовали его примеру — каждый вышел из столовой с разницей в полминуты, сливаясь с фоном. Они шли в сторону служебного коридора, где начиналась первая фаза плана. Путь к прачечной оказался пуст. Всё было так, как рассчитывали — охрана этого участка редко проверялась в это время. Один за другим, скользя вдоль стены, они достигли запертой двери. Хосок достал связку старых ключей — давно отданных ему самим лидером базы, давно сохранённых. Щелчок — и дверь отворилась. Внутри стояла удушливая тишина. Служебная машина, которой редко пользовались, стояла под брезентом, как и было обговорено. Джин быстро откинул ткань, проверил уровень топлива. Всё было готово. Один шаг — и назад пути не будет. Следующий этап — детский корпус. Чонгук и Тэхён выдвинулись вдвоём. Они знали маршрут до мелочей: камера не работает, лестница — гнилая, но по краю выдержит. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым гулом. Когда добрались до задней стены, ветер принёс запах сырости и ржавчины. По скрипящей лестнице они двинулись вверх, по самому краю. Доски под ногами угрожающе прогибались, но выдержали. У окна второго этажа военный остановился, достал склянку с разведённым хлороформом. Он пропитал им сложенный бинт, передал Тэхёну. Младший кивнул. Они бесшумно приоткрыли створку. Внутри — два охранника, как и предполагали. Один — у двери, другой — возле шкафа с журналами. Операция прошла быстро: один — через плечо сзади, второй — почти одновременно. Химический запах наполнил воздух, охранники рухнули на пол беззвучно. Тэхён подхватил ключ-карту. Гук — взял фонарь с пониженной яркостью. — Пошли, — безмолвно глянули друг на друга. И направились к комнате Сохён. План шёл идеально. Пока. Сумерки ложились на территорию комплекса, окрашивая ржавые каркасы и облупленные стены в тоскливые серо-оранжевые оттенки. Возле него — ржавая аварийная лестница, едва державшаяся на креплениях. Чонгук первым оказался у её основания. Он проверил перчатки, прислушался. Из здания доносился едва слышный гомон — дети ещё не спали. За его спиной бесшумной тенью возник младший. Тот едва заметно кивнул. — По краю, — прошептал мужчина, взглянув на лестницу. Металл под ногами жалобно скрипел, но держался. Они поднимались медленно, шаг за шагом, почти не дыша. В какой-то момент нижняя секция скособочилась, и обломок трубы с грохотом отлетел в сторону. Они замерли. — Быстрее, — процедил Чонгук. — Это могли услышать. Наверху коридор встретил их полумраком. Камера у входа, как и говорил Хосок, была мертва — объектив заволокло паутиной, мигающий индикатор не горел. Внутри было тихо, слишком. Охрана детского корпуса редко заходила сюда — считалось, что дети сами по себе. Но один неверный шаг — и всё могло пойти не так. Мальчики и девочки спали в небольших комнатках по шесть-восемь человек. Полутёмные коридоры с облупленными стенами, запах старых матрасов, пропитанных детскими страхами. Они знали, в какой комнате находится Сохён — третья от лестницы. Чонгук осторожно приоткрыл дверь. Маленькое тело свернулось в углу на тонком покрывале. Он шагнул внутрь. — Сохён, тсс, это я, — прошептал он, склонившись. — Мы уходим. Сейчас. Девочка открыла глаза. Она не испугалась — сразу прижалась к нему, как будто знала, что этот момент когда-нибудь настанет. Тэхён прикрыл их снаружи. Всё шло по плану. Они уже выскользнули в коридор, когда за их спинами щёлкнула дверь. Один из надзирателей вышел из соседней комнаты, зевая и почесывая затылок. В руке — кружка с чаем. Он застыл. Увидел троих беглецов. — Эй! Тэхён резко рванулся вперёд и ударил него локтем в горло, прежде чем тот успел крикнуть. Мужчина осел на пол, хватая ртом воздух. Но было поздно — грохот тела на полу разнёсся эхом по коридору. — Бежим, — бросил Чонгук. — Быстро! Они мчались обратно к лестнице, Сохён прижалась к его груди. Где-то вдали раздался тревожный звон. Камеры в административном блоке всё же что-то зафиксировали. Система подала сигнал тревоги. План начинал сыпаться. Игра на грани закончилась — теперь всё зависело от скорости, ловкости и чёртовой удачи. Металлический вой сирены разрезал вечернюю тишину, словно лезвие по коже. Звук отдавался в висках, эхом срываясь с ржавых труб и пустых коридоров. Он будто кричал за всех, кто хотел сбежать отсюда — их заметили. Чонгук бежал первым, прижимая к груди Сохён. Она дрожала, как раненый воробей, лицом уткнувшись ему в шею, но ни звука не издала. Младенческое молчание девочки резало тишину больнее любой паники. Он чувствовал, как её тонкие пальчики цепляются за ворот его одежды, а её хрупкое тело трясётся от страха и боли. Сзади, как тень, двигался Тэхён. Он держался ближе к стенам, прикрывая тыл и контролируя каждое движение. Его пальцы крепко сжимали пистолет. Ни дрожи, ни колебаний — только сдержанная решимость. Каждый угол — потенциальная ловушка. Каждое стекло — зеркало, способное выдать их отражение. — Быстрее, — бросил он сдавленно, и взгляд его скользнул вверх, к красному проблесковому маячку, мерцающему на потолке. За ним шёл сигнал, ревущий во все блоки центра — тревога, реальная. Это не учебная проверка. Их ждут. Они свернули направо, минуя два пустых кабинета, где некогда учили выживанию, теперь заброшенных, с разбросанными книгами и перегоревшими лампами. Прямо — прачечная. Воздух в коридоре был затхлым, влажным. Где-то под потолком вращался вентилятор, не справляясь с застоем гнили и моющих средств. За дверью с надписью «СТИРАЛЬНЫЙ ЦЕХ» — их единственная надежда. — Открывай, — прошипел Тэхён, оглядываясь через плечо. Сзади уже слышались шаги. Чьи — неизвестно, но они были слишком тяжёлые и слишком быстрые для простых санитаров. Чонгук толкнул дверь плечом, влетел внутрь. Химозный запах порошка, рваные простыни, корзины с бельём. Всё как они и планировали — прачечная вела через узкий проход к заднему гаражу. — Замедлись — и всё, — бросил Чонгук сквозь стиснутые зубы, но сам уже чувствовал, как начинает уставать. Вес девочки, напряжение, гул сирены и страх — всё слилось в одно вязкое чувство обречённости. Тэхён резко повернул к выходу из прачечной и остановился. — Дерьмо... — прошептал он. За дверью был силуэт. Один. Но это было достаточно, чтобы всё накренилось. Кто-то из охраны стоял у входа в гараж и курил, прислонившись к стене. И сирену он точно слышал. И, скорее всего, знал, что ищет. Они переглянулись. Чонгук прижал Сохён плотнее, а Тэхён отступил в тень стиральной машины. Пальцы скользнули по предохранителю. Им нельзя было стрелять. План рушился — но всё ещё дышал. Тот, у двери, пошевелился. Кажется, он услышал движение. Он бросил бычок на пол и начал подходить. Шаг. Второй. Тэхён напрягся, будто перед прыжком. Чонгук застыл, готовясь бежать. Девочка снова сжалась в его руках. Ещё шаг. А потом — глухой удар. Со стороны подвала, где был служебный ход, раздался грохот — подстроенный Хосоком отвлекающий шум. Охранник обернулся, ругнулся и побежал в ту сторону, оставив проход свободным. — Беги, — выдохнул Тэхён. Они сорвались с места, как спущенные с поводка. Сквозь коридор, по ступеням, в гараж. Металлическая дверь была приоткрыта. Внутри — тьма, но там стоял их спасительный джип.. Чонгук влетел внутрь, аккуратно опустил Сохён на заднее сиденье. Она не плакала. Только дышала — часто и мелко. Тэхён захлопнул за собой дверь и пересел на переднее сиденье. Он перевёл дыхание, вытер пот со лба и взглянул на смотрителя. — Нас засекли, — снаружи уже звучали голоса. Их время — на секунды. Хосок выругался сквозь зубы, резко распахнул водительскую дверь и, не раздумывая, запрыгнул на сиденье, хватаясь за руль. Боль прострелила ногу — будто ножом заново полоснули по стопе, но времени на жалобы не было. Его руки лихорадочно нащупали ключи за козырьком, повернули — двигатель взревел, оглушая тишину, которая длилась всего секунду. Потом всё началось. Красный проблесковый свет сорвался с крыши наблюдательной вышки, осветив двор, как сцена под прожекторами. Где-то позади раздались крики — все заметили беглецов. — Держитесь! — крикнул Хосок, вдавливая педаль газа в пол. Машина с рёвом рванула с места. Двери захлопнулись, Чонгук зажался в углу заднего сиденья, прижав к себе Сохён, накрыв её своим телом. Он чувствовал, как бешено колотится её крохотное сердечко. Спереди сидел Тэхён, сжимая нож — лицо его было как камень, взгляд — звериный, острый, почти хищный. Выстрел. Потом второй. Стекло с водительской стороны треснуло, как хрупкий лёд под ногами. Паутина осколков разбежалась по поверхности — и в ту же секунду все внутри машины пригнулись, как по команде. Сохён всхлипнула, Чонгук крепче обхватил её, заслонив собой от возможной второй пули. Ещё секунда — и пуля могла войти прямо в её спину. Он этого не допустит. — Придурки! — зарычал Хосок, больно стиснув руль, его глаза метались между дорогой и зеркалом заднего вида. — Вижу их, — глухо бросил Джин из заднего сиденья. Он хладнокровно вытащил пистолет из-за пояса, открыл окно и, не оглядываясь, сделал первый выстрел. Метко. Кто-то из преследующих охранников закричал, схватившись за плечо и упал на колени. Второй выстрел — и ещё один противник осел в пыль, завалившись боком. Джин не убивал, но ранил достаточно сильно, чтобы замедлить погоню. — Почти отбились, — бросил он, перезаряжая оружие. Секунды растягивались в вечность. Машина мчалась через тьму, прорезая её фарами. За спинами ребят оставались сирены, крики, вспышки фонарей. Чонгук даже не дышал — он держал Сохён так, будто от его рук зависела сама жизнь. В какой-то момент её пальцы вцепились в его куртку — крошечные, трясущиеся. Он склонился к ней и шепнул почти беззвучно: — Всё хорошо. Я рядом. Рядом Тэхён смотрел в окно, готовый в любой миг открыть огонь. Его пальцы были на спусковом крючке, дыхание прерывистое, будто сам воздух давился в груди. Сердце билось как бешеное, но лицо было спокойным — слишком спокойным для происходящего. — Осталось немного, — сказал Хосок, резко повернув руль, и машина юркнула в узкий проезд между бараками, поднимая клубы пыли. Они вырывались на свободу. Но за какую цену — оставалось только догадываться. В салоне гремело от бешеного ревущего мотора, от свиста воздуха, проникавшего сквозь трещину в лобовом стекле. Кто-то из ребят всё ещё тяжело дышал — может, от усталости, может, от адреналина, а может, от ужаса, который только начинал догонять. — Где… где наши рюкзаки? — вдруг заговорил один из самых спокойных до этого — Тэхён. Его голос дрожал едва уловимо, и он оглянулся, будто пытаясь убедиться, что ничего не оставили в прачечной. — Они были у двери… Я сам всё сложил, Гук, ты же видел. Джин, сидящий за Хосоком, повернулся через плечо, глаза его всё ещё метались по сторонам в поисках опасности: — Всё в багажнике. Я еще перед обедом, перекинул туда всё. Не мог рисковать — вдруг бы кто-нибудь наткнулся. Так что не волнуйся, всё с нами. Тэхён выдохнул — коротко, почти беззвучно, но с облегчением. Его ладонь по-прежнему лежала на собственном, подрагивающем колене. На руках Гука тихонько поскуливала Сохён. Она, только отступив от паники, наконец разрыдалась — беззвучно, надсадно. Её худенькие плечи вздрагивали, а пальцы вцепились в рукав куртки старшего, словно в спасательный круг. — Ш-ш… — прошептал Чонгук, осторожно укрывая её курткой, пытаясь загородить от сквозняка и всё ещё дрожащих теней тревоги. — Всё хорошо, все живы. Он аккуратно вытер её щеку, мокрую от слёз. Но на его пальцах осталась тонкая алая полоска. — Чонгук, — резко сказал Тэхён, заметив кровь. — У неё… рука. Взгляд военного упал на девочку, на её тонкое запястье, на красную дорожку, стекающую с маленькой царапины. Порез был неглубоким, но длинным —, наверное, один из осколков попал, когда стекло треснуло. — Всё хорошо, — быстро сказал он и принялся осматривать царапину. — Просто кожа разрезалась. Не глубоко. Сейчас найду что-нибудь… — В аптечке есть бинт, — крикнул Джин, потянувшись под сиденье и вытаскивая белую коробку с красным крестом. — И салфетки спиртовые. Пока Хосок молча гнал машину, стиснув зубы от боли в ноге, Джин бросал короткие взгляды назад, страхуя ребят. А Чонгук ловко и бережно протёр рану, зажал её бинтом, туго, но не слишком сильно. Сохён больше не плакала. Она лишь цеплялась за него, как за родного. — Всё будет хорошо, слышишь? — повторил он ей. — Ты теперь с нами. Мы никому не отдадим тебя. Особенно твой брат. Машина неслась прочь от базы, прочь от ужаса, за спиной оставались крики, выстрелы и пыль… но в салоне, несмотря на всё, начинала зарождаться едва уловимая надежда. Хосок молчал долго. Только стук шин по треснутому асфальту и визгливое дыхание мотора заполняли салон. Он сжимал руль так, словно хотел вдавить его в торпеду. Лицо застыло — ни следа облегчения. Напротив: в челюсти — напряжение, во взгляде — сомнение. Он вдруг хрипло усмехнулся, выдохнул — коротко, как плевок: — Не верю. Ни хрена не верю, что сбежал, — бросил Хосок, глядя в дорогу. Молчание в салоне стало ощутимее, почти тяжёлым. — Столько месяцев под его дудкой... — он мотнул головой, стиснув зубы, — а теперь вот я — в машине. С вами. Еду чёрт знает куда, с распоротой ногой, — он выдохнул, коротко, будто срывая раздражение, и добавил тише, почти чужим голосом. — Смешно. Не знаю даже ваших имён толком, но поверил вам, — он замолчал, усмехнулся сам себе, сухо, зло, как человек, у которого не осталось ничего, кроме иронии. — Почему? — Потому что мы тоже поверили тебе, — спокойно сказал Джин. Хосок медленно повернул к нему голову, но тот продолжал глядеть вперёд, даже не моргнув. — Хоть ты и мог сдать нас. Никакой пафосной уверенности — только факт. Сухой, голый, без прикрас. Салон будто выдохнул, но ни Тэхён, ни Чонгук не проронили ни слова. Только взглянули — коротко, почти одновременно. Один — с переднего сиденья через зеркало. Второй — из тени, не шевелясь. И в этих взглядах было больше, чем можно было бы выразить словами. Согласие, признание. Может, даже уважение. Хосок усмехнулся снова, но уже по-другому. — Вы, чёрт возьми, психопаты не меньше меня, — пробормотал он. Машина продолжала нестись вперёд, сквозь ночь и угольный ветер, оставляя за собой глухие километры того, что когда-то называлось родиной. В салоне наступила вязкая, выжженная тишина. Разговоры стихли, и даже редкие всполохи фар встречных машин казались не в силах прорвать её. За окнами мелькали пустые заправки, заброшенные деревни, и лишь ровный гул мотора тянул всех в зыбкое ощущение безопасности. Часы на приборной панели показывали почти полночь. Дорога из Сеула осталась позади — далеко и безвозвратно. Они миновали несколько мелких городков, ни в одном не задерживаясь. Никто не говорил это вслух, но все знали: останавливаться опасно. Сохён, наконец, уснула, прижавшись к плечу Чонгука. Он держал её аккуратно, ладонью придерживая ей голову, чтобы та не дёргалась при каждом повороте. Дыхание девочки стало ровным, убаюканным ритмом дороги. Тэхён сидел, облокотившись на стекло, полусогнувшись, его веки опустились, но он всё ещё не спал, дремал, слушая всё вокруг. Джин, на заднем сиденье, уже не в первый раз уронил голову на окно, иногда вздрагивая от собственной дремоты. За рулём остался только Хосок. Слегка навалившись на руль, он вел машину с каким-то ленивым безразличием. Его нога всё ещё ныла после повязки, но он не жаловался. Только изредка покусывал губу, чтобы не дать себе отключиться. Дорога впереди стелилась ровной, чёрной лентой. Слева — поля, заросшие травой. Справа — темные очертания деревьев, крон, давно не знающих ни ветра, ни птиц. И вдруг. Резкий, словно вынырнувший из небытия силуэт возник прямо на трассе. Хосок не успел среагировать. Он только инстинктивно сжал руль, напряг спину и тихо, слишком тихо, прошептал: — Твою мать… Раздался глухой, сочный удар. Машина резко подпрыгнула, как будто что-то тяжёлое проскочило под колёсами. Хосок вдавил тормоза, не до конца, чтобы не потерять контроль над рулём. Металл заскрипел, как будто сама машина всхлипнула. — Что это было?! — резко подался вперёд Джин, проснувшись и инстинктивно хватаясь за пистолет. Тэхён поднял голову. Чонгук уже прижал Сохён к себе и резко сел ровнее, готовый к худшему. — Мы кого-то сбили? — хрипло спросил Ким, сердце колотилось так, что гул крови заглушал всё вокруг. — Это был не кто-то… — Хосок посмотрел в зеркало заднего вида, его глаза вспыхнули тревогой. — Это был зомби. Сзади на дороге — в тусклом пятне света от фар — осталась размазанная тень. Она не двигалась. Молчание лопнуло, как стекло. — Сколько их ещё на трассе? — прошептал Тэхён. — Без понятия, — Хосок нервно провёл ладонью по лицу. — Но если один выбежал… значит, поблизости могут быть и другие. — Проклятье, — выдохнул Джин. — Мы не можем сейчас останавливаться. Поедем дальше. До рассвета надо быть на переправе. Чонгук аккуратно выпрямился и прикрыл Сохён своей курткой. Девочка снова дрожала, даже во сне, будто что-то почувствовала. — Едем, — тихо сказал он. — И не сбавляй скорость. Джин на заднем кресле полусидел, полулежал, но одним глазом продолжал наблюдать за дорогой — настороженность, словно встроенный механизм, не отключался ни на миг. И вдруг — рёв. Низкий, надломленный, как хрип умирающей машины. Всё внутри мотора вздрогнуло, закашлялось — и с коротким, пугающе резким звуком автомобиль дёрнулся вперёд, как будто споткнулся, и затих. — Чёрт! — хрипло выругался Хосок, вцепляясь в руль обеими руками. Машина прокатилась ещё пару метров по инерции и встала, будто умерла на месте. Тишину разорвал резкий хлопок — из-под капота вырвался белый дым. Он начал клубиться вверх, застилая лобовое стекло. Воздух внутри салона моментально наполнился резким запахом перегретого масла и горелого металла. — Что за... — Джин уже открыл дверь, выпрыгивая наружу, — Хосок, открой капот! Сейчас всё к чёртям загорится! Тэхён проснулся, резко поднимая голову, оглядываясь, будто не сразу понял, где находится. После дремоты мозг не до конца функционировал. Сохён вцепилась в ткань куртки Чонгука, а он, уже полностью проснувшись, обхватил её за плечи. — Всё нормально. Это просто что-то с машиной, — прошептал он ей, но голос у него дрогнул. — Открой капот! — повторил Джин, уже рывком вытаскивая ружьё из-за сиденья. — На звук могли сбежаться кто угодно. Хосок, морщась от боли в ноге, рывком потянулся к рычагу под рулем. Передняя часть машины чуть вздрогнула. Джин, прикрывая лицо рукой, медленно приподнял капот — клубы пара окутали его, словно обдав кипятком. Он отшатнулся, закашлялся и выругался сквозь зубы: — Радиатор закипел или прокладку пробило. Мы встали. — В смысле «встали»? — тихо спросил Тэхён, выбираясь наружу. — В прямом! Без шансов доехать на этом гробу до Чеджудо, — отрезал Джин. Чонгук выпрямился, обвёл всех взглядом и впервые за долгое время тихо сказал: — Тогда либо мы найдём укрытие и ночуем. Либо бросаем машину и идём.