Paramedic et Militaris

— Радиатор, — отрывисто произнёс Хосок, уже дотягиваясь до дверной ручки. — Ящик с инструментами у меня. Он под сиденьем в багажнике. Там должны быть запасные патрубки, и… если повезёт — герметик. Я ещё тогда его стянул с базы, когда мы дернули… Помнишь? Он взглянул на Джина, который по-прежнему держал капот поднятым, обшаривая нутро машины взглядом, будто это был раненый, которому он обязан спасти жизнь. Парень кивнул коротко — больше себе, чем Хосоку. Дыхание у него было чуть прерывистым. Они слишком долго были в пути. Слишком долго без передышки. — Повезёт, — мрачно отозвался Джин, осторожно вытаскивая из-под себя повреждённую ногу. Вокруг тянулся чёрный лес, деревья, казалось, склонялись к дороге, скрывая её под саваном густых теней. Воздух был влажным и тяжёлым, ночная вуаль висела низко, скрывая луну. Вдали, среди зарослей, журчала вода — едва различимая, но отчётливо зовущая. — Там речка, — заметил Джин, вглядываясь в темноту. — Надо охладить радиатор, иначе мы здесь и сгниём. — А как вы туда попрётесь? — холодно перебил Чонгук, не оборачиваясь. — У Хосока разрезана ступня, у тебя — колено повреждено. Остаюсь только я и... Молчание. Взглядом военный скользнул по возлюбленному, который выпрямился в полный рост, всё ещё держа ладонь на обшивке двери. — Я с тобой, — сказал он негромко. — Помогу тебе. Джин останется с Сохён, проследит, чтобы она не паниковала. — Ты уверен? — вскинул бровь Джин, словно впервые увидел в друге не просто парня, а настоящего мужчину, готового любой ценой выбраться с этого ада. Хотя, почему словно? Так оно и было. — Я не фарфоровый, Джи, — сухо бросил тот. — Полезно быть полезным. Их взгляды пересеклись — коротко, напряжённо. Тэхён отвернулся первым, хлопнув дверью, уже подходя к капоту, где Чонгук скидывал куртку. Подошёл вплотную к мужчине, заглянул молча в его тёмные глаза, будто вёл мысленный диалог с ним. — Ладно, — буркнул тот. — Найдём, во что воду набрать. Пошли. Только не тормози, ясно? — Я быстро, босс, — но в ответ послышалось цоканье со стороны Сокджина. Чонгук лишь коротко усмехнулся. Забавное зрелище - эти двое. Хосок тем временем нащупал под сидением увесистый ящик, достал его и с глухим стоном поставил на землю. Джин опустился рядом, не сводя глаз с дороги. Где-то там, внизу, среди деревьев и камней, уже готовилась новая опасность. И тишина — не та, что мирная. А та, от которой сводит скулы и неприятно давит виски. Пятилитровые бутыли глухо звякнули, когда Тэхён и Чонгук подняли их с земли. Пластик был прохладным, немного запотевшим от ночной сырости. Младший лейтенант первым закинул через плечо ремень с закреплённым пистолетом, взглянул на второго. Тот кивнул. Без слов. Между ними в этот момент возникла, а может, она всегда была, невидимая, но ощутимая связь — такая, что не требовала ни фраз, ни лишних движений. Они двинулись в сторону речки, где, по словам второго Кима, можно было набрать воды для охлаждения радиатора. Дорога шла под уклон, гравий сыпался под ногами, скользил, как предательство. Луна освещала неровную тропу бледным светом, бросая на их лица холодные блики. Ветер был лёгким, но колючим, будто тоже нес в себе тревогу. Тэхён шёл первым. Его дыхание вырывалось рвано, плечи были напряжены. В темноте он различал силуэты деревьев, редкие кусты у дороги, за которыми могла прятаться смерть. Он не оглядывался. Просто шёл. Каждый шаг казался ударом по внутреннему отчаянию, гнавшему вперёд. Он думал о Сохён, об этом проклятом маршруте, об израненных Джине и Хосоке. И больше всего — о том, как хочет уйти от всего этого. Уйти с Чонгуком. Туда, где не грохочут выстрелы, не пахнет кровью и бензином, где есть дом, где можно уснуть не с оружием в обнимку, а с любимым человеком. Чонгук шёл за ним, молча, внимательно. Его ботинки цеплялись за камни, но он не издавал ни звука. Было в его походке что-то напряжённое, сдержанное — как в хищнике, готовом броситься в любую секунду. В его руке тяжело покачивалась бутыль, а глаза неотрывно следили за фигурой впереди. Он чувствовал, как внутри копится что-то неровное. Боль, тревога, страх, которые ранее он испытывал лишь к Чонгхёну. Чувства, которым он никогда не позволял выйти наружу, до встречи с Тэ. Внезапно он остановился. Тэхён прошёл ещё пару шагов, прежде чем заметил это. Замер, почувствовав тишину за спиной — почти угрожающую. Обернулся. Тот стоял, как вкопанный, смотрел на него. Лицо — в полутени, глаза — непроницаемые, словно в них плавали тысячи вопросов. Парень выпрямился, гравий хрустнул под ногой. Несказанное зависло между ними, будто воздух стал тяжелее. Он не спрашивал, что случилось. Просто смотрел — с лёгким наклоном головы, чуть приподнятым подбородком, как бы говоря без слов: "Что?" Молчание длилось несколько секунд, наполненных глухим пульсом ночи и лёгким шумом воды где-то внизу, у подножья склона. Чонгук всё ещё смотрел на него. Глаза напряжённые, губы плотно сжаты. Внутри что-то билось, как пойманная птица — желание сказать, но не разрушить. Страх сделать больно. Он собирался с мыслями. Не ради себя. Ради него. Тэхён чуть прищурился. Его грудь сжалась, сердце забилось чаще. Он чувствовал, как между ними натягивается нечто невидимое. Как будто стояли на краю, с которого нужно было либо прыгать, либо отвернуться. И пока тишина между ними продолжала звенеть, словно хрупкое стекло перед падением, вода в бутылях тихо колыхалась в ритме их дыхания. Всё произошло резко, будто что-то внутри сломалось. — Гук… — не успел договорить. Он и шаг сделать не успел, как Чонгук, до того молчаливый и напряжённый, резко сократил расстояние между ними, перехватив его за шею. Пальцы обвились с силой — не грубо, но требовательно, будто держались за единственную точку опоры в рушащемся мире. Его лицо оказалось близко, слишком близко. И прежде чем Тэхён успел что-либо понять, дыхание прервалось — их губы встретились. Поцелуй был отчаянный. Такой, каким целуют в последний раз. Такой, в котором срываются крики, страхи и обещания. Он не был мягким — он был прожжённым, будто пропитанным переживаниями мужчины. Чонгук не просто целовал — он будто впечатывал в его губы всё, что не мог сказать. Всё, что боялся потерять. Пальцы на шее дрогнули, сжались чуть крепче, а в следующую секунду ослабли. Тэхён, застигнутый врасплох, хотел было отстраниться, но в груди защемило что-то болезненно родное. Он ответил. Сердце колотилось так, словно за его ребрами пульсировала сирена, и на секунду стало страшно — не от того, что вокруг, а от того, что это по-настоящему. Когда они оторвались друг от друга, воздух вокруг будто сгустился, стал вязким, липким. Тэ всматривался в лицо перед собой. В чертах — напряжение, тревога, сталь и тень. Он знал этот взгляд — это был взгляд солдата перед боем. — Что это было…? — прошептал он, не отводя глаз. — Что с тобой, Гук-и? — ласково, нежно. Чонгук опустил взгляд, тяжело выдохнул сквозь нос. Его пальцы всё ещё дрожали — совсем немного, почти незаметно. Он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя что-то. Или запомнить. — Не знаю… Просто — я чувствую. Что-то не так. Всё идёт не по плану. Понимаешь?... — Он поднял глаза. Карие, тёмные, налитые тревогой. Таким Ким видел возлюбленного впервые. — Будто над нами нависло что-то. — Ты думаешь, что будет нападение?... — Я не знаю, — сказал Чонгук почти шёпотом. — Я просто чувствую, что может случиться что-то плохое. Чёрт... — Он сорвался, резко развернувшись к оврагу, вжав руки в бёдра, будто ему было тесно в собственной коже. — Если с кем-то из них что-то случится… с девочкой, Джином, Хосоком, тобой, — Он снова посмотрел на него. Уже без маски, без привычного хладнокровия. Слабое место — вот оно, раскрытое. — Я не переживу. Тэхён, едва уловимо коснувшись его плеча. Он не знал, что сказать. Не знал, чем залечить ту боль, которая билась у него в груди. Но знал точно одно: — Ты справишься. Я знаю. Только не отпускай меня, ладно? И тогда Чонгук, сжав челюсть до скрежета, пообещал: — Я вытащу их. Всех, кого ты любишь. Даже если придётся пройти через ад. Тишина снова воцарилась. Но теперь в ней не было одиночества. Только тревожное, стиснутое дыхание. — Не знаю, сможет ли тебя это успокоить, но... — Тэхён взял Чонгука за руку. Тонкие пальцы, пахнущие мылом и чем-то луговым, сжали его ладонь — твёрдую, обожжённую хлоркой, израненную. Чон ничего не ответил. Он смотрел на него, как на тлеющий костёр, в котором уже нет пламени, но всё ещё остаётся опасность. И только Тэ, как всегда, не испугался жара. Он лишь улыбнулся — мягко, почти по-детски, будто и не происходило вокруг ничего страшного. Будто мир не умирал. Он потянул Чона за собой, шаг за шагом — к реке, где поблёскивала в темноте почти чёрная вода. Глухо пели насекомые, где-то далеко щёлкала жаба, и всё это сливалось в гнетущую симфонию. Чонгук шёл молча, сжав его ладонь так, словно она могла исчезнуть, если он ослабит хватку. И чем ближе они подходили к реке, тем ровнее становилось дыхание Гука. Он сам не понимал, как работает Тэхён. Просто был — и уже становилось легче. Его шаги будто гасили тревогу. Его спина, чуть согнутая в худом темном свитере, заслоняла весь мир. Он был лекарством. Успокоительным, наркотиком, от которого невозможно отвыкнуть. Но руки всё же пришлось разомкнуть. Когда подошли к берегу, Тэхён мягко выскользнул из его хватки и остался стоять рядом, молча, давая пространство. А военный опустился на корточки и всмотрелся в воду. Тёмную, вязкую, почти без движения. Слишком тихо. Слишком ровно. Он втянул носом воздух — и в ту же секунду его лицо исказилось. Зрачки сузились, руки напряглись. Он наклонился ближе, чувствуя, как желудок сворачивается в узел. Запах. Чонгук знал его слишком хорошо. Это не была просто стоячая вода, не болотный затхлый дух. Это был запах мёртвой плоти. Едкий, солоноватый, мерзкий — такой, что даже крепкому мужчине хотелось проблеваться. Он всегда говорил: если в воде что-то не так — не трогай её. Смотри, но не трогай. Он оглянулся. Тэхён стоял чуть позади, не дыша, будто тоже почувствовал неладное. Лицо напряжено, губы поджаты. Ни одного звука. Только взгляд — внимательный, настороженный. Мужчина снова уставился на воду. Поверхность была зеркальной. Слишком гладкой. Неестественно спокойной. И вот… Он увидел это. Мелькнувшая под самым краем заводи, под тёмной плёнкой — рука. Или её подобие. Человеческая форма, едва различимая. Словно тело лежало на дне, скрытое искажающей толщей воды. Или что-то поджидало снизу, замерев в ожидании движения. Чонгук резко поднялся. Рука легла на рукоять пистолета. — Назад, — хрипло бросил он, чуть развернувшись к Тэ. Тот уже и сам отступил на шаг, не задавая вопросов. Их взгляды встретились — без слов, но в одном ритме. Паники не было. Была концентрация. Чон вновь посмотрел на заводь. Что-то там было. Он чувствовал. Проклятая интуиция — никогда не подводила. — Нужно убраться быстрее отсюда, — процедил он, глядя на воду, будто готовясь выстрелить в неё. — Это место заражено. Тэхён медленно кивнул. И тогда из глубины… раздался всплеск. Громкий. Грязный. Как будто что-то рвануло с места. Глухой хриплый вой, не похожий на животный, не похожий на человеческий, разнёсся по лесу. Они не одни. — Прикрой меня, я наберу хотя бы одну канистру! — рявкнул Тэхён, и прежде чем Чонгук успел его удержать, тот резко шагнул вперёд, собирая в кулак всю свою смелость, к самой кромке воды. Гравий под его ногами опасно скрипнул, но он не остановился. В руках — пустая пятилитровка, пластик жалобно зашуршал в ладонях, будто чувствовал, что идёт на дно. Он опустился на колени, не чувствуя боли от острых камней, и с силой вжал бутылку в тёмную, мутную гладь. Чонгук, застывший чуть выше на склоне, крепче сжал пистолет, переводя взгляд с реки на окрестности. Голова гудела. В воздухе пахло гнилью. Стойко, липко — как в карантинных блоках, где тела уже давно не успевали увозить. Рядом с Тэхёном на воде поднялась едва заметная рябь. Она не совпадала с направлением ветра. И тут Чонгук увидел это. Сначала — лёгкое смещение воды, будто под поверхностью кто-то медленно грёб, вытягивая окоченевшие конечности. Затем — бледное пятно, размытое, тянущееся к берегу. Потом — силуэт головы, выныривающей из глубины. Всё произошло стремительно. Раздувшееся, серо-зелёное лицо, покрытое язвами, с зияющей чернотой пустых глазниц, вынырнуло, как подводная мина. Вместо волос — клочья тины. Из носа сочилась чёрная жидкость. Губы треснули по бокам, будто гниющее мясо разошлось от натяжения. Грудь не двигалась — оно не дышало. Оно просто шло, с одной целью — схватить, разорвать. Гук разомкнул зубы, хрипло втянул воздух и резко поднял пистолет. Пальцы мгновенно нашли спусковой крючок. В голове — как гром: только не промахнись. Мертвец был уже в полутора метрах от Тэ. Ещё секунда — и сгнившие руки вынырнули бы из воды, вцепившись в щиколотки. Выстрел. Громыхнуло. Воздух дёрнулся от отзвука. Пуля пробила череп прямо между глазами — точнее, в то место, где они когда-то были. Кость хрустнула с глухим звуком, как если бы разбили варёное яйцо ложкой. Из раны вытекла смесь гноя, мозговой массы и гнилой воды. Мёртвое тело обмякло, и, словно потеряв центр тяжести, рухнуло в реку, подняв мутную волну и плеснув тиной в стороны. Брызги долетели до лица Тэхёна. Он дёрнулся, сжав канистру — теперь уже полную — так, словно хотел продавить пластик. Кровь ушла из его лица. Он медленно отпрянул назад, не отрывая глаз от поверхности, где всё ещё кружилась грязная пена. Чонгук бросился к нему, схватил за плечо, помог подняться. Сердце билось так громко, что казалось — сейчас вырвется наружу. Тэхён стоял, тяжело дыша, с дрожащими руками, будто осознавая: ещё доля секунды — и всё. Конец. Ким тяжело выдохнул, уставившись в темную гладь реки, где ещё несколько мгновений назад мертвец с пустыми глазницами рвался к нему из глубины. Дрожь пробежала по его пальцам — не от холода, а от осознания. Он перевёл взгляд на Чонгука, стараясь отдышаться, и сипло выдавил сквозь стиснутые зубы: — Не знал, что они ещё и в воде... Гук кивнул, медленно. — Я тоже... — коротко ответил он, всё ещё держа пистолет у груди. Но внутри у него всё уже клокотало. Новая информация. Он машинально запомнил особенности — гниющее тело без дыхания, без тепла, но сохраняющее способность двигаться под водой. Значит, они не просто «бродят». Они могут затаиться. Ждать. Чонгук тихо выдохнул. Записать. Обязательно записать в дневник. Новый тип заражённых: утопшие. Словно от фиксации этого факта становилось чуть-чуть легче — будто так можно было взять под контроль хоть что-то. Он кивнул на бутыль. — Пошли. Быстро. Они пошли в сторону машины. Пятилитровка в руках Тэхёна звенела, словно отсчитывала секунды их пути, и с каждым шагом они оглядывались чаще. Стало страшно, везде, не только в глубине, но и на земле, в кустах, за деревьями. Каждая тень казалась чем-то живым. Под ногами снова зашуршал гравий — они поднялись по склону и вернулись на дорогу, где их ждала разбитая машина, освещённая тусклой фарой. Хосок стоял по колено в корпусе, наклонившись к открытому капоту. Его плечи напряжённо двигались, руки были по локоть в мазуте и грязи. Он что-то бормотал себе под нос, роясь в ящике с инструментами, рядом на тряпке лежали прокладки, какие-то ключи, кусок проволоки и треснувшая панель. А Джин — в несколько метрах, со сжатым пистолетом в руках, — зорко осматривал окрестности, стоя спиной к машине. Он услышал шаги первым, резко развернулся. Хосок вскинул голову следом. — Что за чёрт там был? — хрипло спросил парень, поднимая пистолет. — Мы слышали выстрел. И... какие-то всплески. Хосок выпрямился, вытер руки о брюки, нахмурившись: — Там кто-то был? Вы кого-то видели? Чонгук и Тэхён молчали на секунду, обмениваясь коротким, напряжённым взглядом. Потом Гук выдохнул и кивнул: — В воде. — В смысле? — переспросил Хосок. Тэхён шагнул ближе к ним, всё ещё с бутылкой в руке, из которой тихо капала мутная вода. — Зомби в реке. Поджидал в тине. Чонгук убил его, — голос у Тэ был глухой, словно он ещё не до конца осознал, что произошло. — Он был уже почти у берега. Джин прищурился, будто не сразу поверил, а потом лишь пробормотал: — Вот дерьмо... — и опустил пистолет. — Они теперь ещё и из воды лезут? — хмыкнул Хосок, качая головой. — Как будто нам и так мало было проблем. Гук отряхнул ладонь, сгибая пальцы на пистолете. Тишина накрыла дорогу. Даже лес на секунду будто затаился. Бывший смотритель вздохнул и вернулся к мотору, бросив через плечо: — Ну хоть воду принесли. Осталось охладить радиатор. А там — газ в пол. И пока Тэхён подносил бутыль, а Джин вновь встал на шухер, Чонгук незаметно достал блокнот из внутреннего кармана. Стёр рукой кровь с обложки. В графе "особенности заражённых" он аккуратно приписал:

"Водные или утопленники. Повышенная скрытность. Без дыхания. Обнаружены в стоячей реке".

Потом посмотрел вверх — на небо, затянутое облаками. Где-то вдалеке запела ночная птица, резко и жалобно. Они ещё не выбрались. Но теперь знали — даже вода больше не безопасна. Машина вздрогнула, дёрнулась, словно выплёвывая последний каприз, и затем — заработала. Рваный, хриплый звук двигателя прорезал тишину, как будто ожившая грудная клетка мертвеца, из которой вырвался первый вдох. В салоне наступила пауза. Напряжённая. — О, пошла родимая… — выдохнул Хосок, откидываясь на сиденье, вытирая лоб ладонью, измазанной в мазуте. Его губы дрогнули в слабой ухмылке. — Не зря я этот грёбаный ящик инструментов с собой притащил. Чонгук, сидя рядом, оглянулся назад. Тэхён уже устроился на среднем ряду, осторожно отодвигая немного грязную канистру, чтобы не мешала. Сохён, кутаясь в слишком большую куртку Джина, сидела у окна, поджав ноги и уткнувшись лбом в стекло. Её дыхание оставляло отпечатки на холодном стекле, и она машинально рисовала на нём круги пальцем — один, второй, третий. Повторяла, стирала рукавом и снова рисовала. — Она не спала? — тихо спросил Ким, усаживаясь позади водителя. — Пару минут дремала, — откликнулся он, глядя на девочку с осторожным теплом. — Теперь вот снова сидит… В себя, похоже, уходит. — Пусть уходит, — пробормотал Хосок, вставляя передачу. — Пока мы не найдём безопасное место, так и будет, — он кивнул куда-то вперёд, в ночную неизвестность, — держитесь крепче. Нам ещё ехать и ехать. Они тронулись. Колёса скрипели по асфальту, и сквозь шум покрышек в салоне на некоторое время воцарилась тишина. Только мотор, скрип амортизаторов и слабое постукивание чего-то металлического в багажнике — будто машина напоминала: «Я жива, но не вечна». — Знаете, — вдруг сказал Хосок, взгляд его был устремлён на дорогу, но в голосе скользило что-то почти задумчивое, — если бы кто-то сказал мне год назад, что я поеду вот так — через всю страну, с какими-то незнакомцами, с разрезанной ногой и рюкзаком выживания… я бы посмеялся. Или дал в морду. — А ты и сейчас не особо приветлив, — фыркнул Джин, опуская окно на пару сантиметров. Свежий воздух ворвался в салон, взъерошив его волосы. — Хотя морду ты нам, конечно, не бьешь. — Ой, не начинайте, а? — усмехнулся Тэхён, вытягивая ноги. — Вы оба хороши. Один ворчит, как дед, второй шутит, как будто не сидели недавно под обстрелом. — А что нам ещё остаётся? — пробормотал Сокджин, не отрывая взгляда от дороги. Он ловил глазами каждый силуэт, каждый поворот, каждую тень, будто мог на зуб определить, откуда выпадет опасность. Сохён вдруг подалась вперёд, ткнулась лбом в спинку сиденья перед собой и тихо спросила: — А мы… мы точно доедем до Чеджу? Там правда безопасно? Голос её был тихим, как шелест бумаги. И в этой тишине он ударил по сердцу каждого в салоне. Усталый, надломленный. — Доедем, — сразу сказал Тэхён. Неуверенно, с таким напором, что захотелось верить. — Там база и эвакуация. Мы уже почти рядом. "И даже если нет — мы добьёмся, чтоб была." — подумал про себя Чонгук. Но вслух ничего не сказал. Только откинулся на спинку и выдохнул сквозь зубы. — Вы когда-нибудь думали, что всё это произойдет? — вдруг спросил Джин, отрывая взгляд от окна. — Лично я никогда не подозревал, что попаду в апокалипсис. Это все звучало так сказочно. — Я думал, что всё закончится, — бросил Хосок. — Что всё уже давно должно было закончиться. А началось — будто по сценарию какого-то неудачного сериала. — В плохом сериале герои умирают в первых сериях, — хмуро заметил Чонгук. — В хорошем — выживают те, кто умеет любить, — вдруг сказал Тэхён. Его голос был негромким, почти задумчивым, но в нём звучало нечто большее — уверенность. Упрямая, даже немного наивная, но такая искренняя, что даже Сохён подняла на него глаза. — Ты романтик, Тэхен, — усмехнулся Хосок. — Держись за это крепче. Может, в рай попадешь. Они ехали долго. Минуты тянулись, как патчи на ранах — липко и тяжело. Где-то вдалеке слышались ночные крики птиц, иногда с деревьев свисали силуэты, похожие на тела. Но это могли быть и просто ветки. Или не просто. Сохён заснула. Вытянулась на сиденье, уткнувшись лицом в куртку. Её дыхание стало ровным, хоть и тихим. Она больше не рисовала круги на стекле — лишь крепко сжимала в руках небольшой блокнот с жёлтыми страницами. Тот самый, который Джин дал ей пару дней назад, чтобы она «рисовала всё, что хочет». Чонгук обернулся на неё, глянул — и в уголках его глаз блеснуло что-то мягкое. — Спит? — Спит, — кивнул Тэхён, следя за дорогой. — Может, хоть во сне у неё нет этого кошмара. И тут… где-то над горизонтом что-то промелькнуло. Звук лопастей. Еле слышный, но уверенный. Как будто ветер нарезали ножами. — Что за... — Хосок замер. Вертолёт был высоко. Почти в облаках, сквозь которые пробивался рассеянный лунный свет. На фоне ночного неба его тёмный силуэт казался хрупким, едва различимым. Но лопасти — эти рваные всплески звука — не оставляли сомнений: он настоящий, он близко. Машина замедлила ход, а потом остановилась вовсе. Хосок выключил фары. Все высыпали наружу, ошарашенные и напряжённые. У каждого сердце замирало — будто надежда наконец-то приняла форму. — Это он… эвакуация, — прошептал Джин, глядя вверх, прищурившись. Чонгук уже вытащил из рюкзака свёрнутую фольгированную плёнку и развернул её, надеясь, что она хоть немного отразит свет. Тэхён достал фонарики, поднял над головой, включил оба, размахивая руками. — ЭЙ! СЮДА! — орали они хриплыми голосами, сорванными за дни бегства и криков. Сохён вылезла из машины последней. Встала рядом с Джином, вскинув голову. Руки её дрожали. Вертолёт продолжал движение. Но… как-то неправильно. Плавность исчезла. Он вдруг завалился немного на бок, потом резко выровнялся. Лопасти заскрипели, как если бы металл выл от боли. — Он... шатается? — спросил Тэхён, тревожно глядя в небо. И в этот момент — как будто невидимая рука резко дёрнула за винт — вертолёт рванулся вниз, теряя высоту. Боковая панель отлетела прочь, сверкая в лунном свете. Он задымился. Снижение стало стремительным. — Что за хуйня это только что была?! — выдохнул Джин, не отрывая взгляда. — На борту был кто-то заражённый, — тихо сказал Чонгук, будто только что подтвердил самому себе свою догадку. — Кто-то заразился уже в полёте. Или — может — его пустили на борт специально, не зная... а может, зная. Неважно. Это был конец для всех. Все молчали. Только грохот. Вертолёт, как сожжённая птица, рухнул за деревьями. Сперва — вспышка, потом — глухой взрыв, разорвавший тишину. В небе взвился краткий факел пламени, и даже отсюда они почувствовали, как вздохнула земля. Воздух дрогнул. Где-то завопили встревоженные птицы, и всё снова стихло. Сохён сжалась. Джин положил руку ей на плечо — не сказал ни слова, просто остался рядом. Хосок посмотрел на остальных. В его глазах был мрак. — Поехали. Толку с этого вертолёта теперь. Машина снова тронулась. В салоне царила тишина — никто больше не пытался говорить. Только мерное урчание двигателя, редкое всхлипывание Сохён, и стук сердец, каждый в своей грудной клетке, в своём ритме. Кто-то держал руль. Кто-то — эмоции. Сквозь ночь, как из густого сна, постепенно проступали очертания. Свет фонарей стал редким, но чётким. Где-то впереди, над равниной — тонкая, длинная линия. — Мост? — пробормотал Тэхён, приподнимаясь. — Чонгук, ты это видишь? Военный кивнул, пальцы крепче сжали рюкзак на коленях. — Это он. Тот самый. Единственный, который ведёт на Чеджу. Мост уходил в темноту, тонкий, как лезвие, словно был нарисован на горизонте. По обе стороны — лишь вода, чёрная, гладкая, бескрайняя, и над ней — остров. Он был далёким, но ощутимым. Чеджу. — Ура, мы совсем близко, — выдохнул Джин. Водитель стиснул руль. — Тогда не тормозим. И машина покатила к мосту — туда, где впереди лежал остров, надежда, и, возможно, последняя битва за спасение. Автомобиль через какое-то время медленно выкатился на подъезд к мосту и остановился. Фары выхватили узкую ленту асфальта, уходящую вдаль — прямо в темноту, где где-то там, за километрами чёрной воды, прятался Чеджудо. Ветер усилился. Он гнал запах соли, сырости и чего-то ещё — тонкого, тревожного, едва ощутимого. Как предчувствие беды. Внутри машины повисло напряжённое молчание. — Не нравится мне всё это, — первым заговорил Джин, нахмурившись. Он смотрел на мост, но будто не видел его, а что-то гораздо дальше. — Темно. Ни фонаря, ни огонька. Мы ничего не увидим, если там будут зомби. — Слишком открыто, — добавил Хосок. Он растирал рукой ногу, которая ныла. — Если нападут — в воду прыгать. Мост как ловушка. Чонгук молча кивнул. Его взгляд был сосредоточен, скупой на эмоции — но видно было, как внутри него напряжение только росло. — Тогда подождём до утра, — произнёс он наконец. — Проверим территорию. Рассвет даст нам хоть какое-то преимущество. Сейчас — темнота, у нас нет тепловизоров, нет обзора. Мы как слепые котята. — Ну и где мы заночуем? В машине, прямо перед мостом? — с усмешкой спросил Тэхён, но без насмешки. Чон медленно оглядел окрестности. И вдруг его взгляд зацепился за что-то в стороне — низкое здание, едва различимое в темноте. Стояло прямо над водой. — Вон там. Видите? — он указал рукой. — Похоже на лодочную станцию. Фары скользнули по поверхности — и да, действительно: маленькое строение с плоской крышей, пристань у воды, несколько лодок, привязанных к чахлому деревянному настилу. Всё мёртвое, неосвещённое, как кадр из выцветшей фотографии. Но оно было целью. — Пойдём, проверим, — коротко сказал Военный. — Если безопасно — переночуем там. Девочка на заднем сидении подняла голову. Её лицо было усталым, тень под глазами — словно нарисованная грязью. Но она держалась. — Я пойду с вами, — прошептала она, но Тэхён сразу покачал головой. — Нет, Сохён-и. Останься в машине. Мы быстро. Запри двери изнутри. — Если кто-то подойдёт — не открывай, даже если будет казаться, что это мы. Жди три коротких стука, — добавил Чонгук строго, глядя ей прямо в глаза. Малышка кивнула, стискивая в руках фонарик и нож из перочинного набора, который дал ей Хосок ещё утром. Джин мягко закрыл за ней дверь и проверил, что та точно заперта. Затем они втроём — Чонгук, Тэхён и Джин — направились к зданию, а Хосок, хромая, двинулся следом, не отстав. Гравий хрустел под ногами. Темнота казалась плотной, как вата. Где-то далеко скрипнула лодка, раскачавшись от ветра. Воздух становился всё холоднее, насыщенней. Каждое движение сопровождалось оглядкой — будто за каждым углом могло шевельнуться что-то мёртвое. Они шли в полном молчании. Возле лодочной станции было неестественно тихо. Даже ветер, только что гнавший волны и покачивавший брошенные лодки, стих — будто сама природа затаилась, наблюдая. В свете фонарей здание выглядело заброшенным, почти потусторонним: облупившаяся краска, окна, заколоченные изнутри фанерой, провисший навес с выцветшей надписью на корейском — "Рыбхоз Намчхон. Прокат лодок и спасательных жилетов." Джин первым подал знак рукой — в сторону правого крыла. Чонгук кивнул, потом ткнул пальцем в левое. Разделились по парам. Хосок пошёл с Джином, опираясь на стену, тяжело дыша. Чонгук двинулся вперёд, рядом с ним — Тэхён, беззвучно ступающий по растрескавшемуся бетонному настилу. Узкий коридор вёл вдоль стены здания — старые окна, на которых осела грязь и соль, ничего не пропускали внутрь. Фонарь в руке Чонгука выхватывал фрагменты: облупленный металл дверей, ржавые ящики, развалившийся велосипед с цепью, будто покрытой мхом. Запах стоял тухлый, но слабый — скорее плесени, чем смерти. Пока что. — Жди за дверью. Я проверю комнату сам, — быстро прошептал Чонгук, не оборачиваясь, и Тэ кивнул, заняв позицию сбоку, у выхода. Пальцы крепко сжимали рукоять пистолета. Они прочёсывали помещение за помещением. Маленькие комнатки с кривыми столами и выцветшими листовками на стенах. Одно помещение явно служило складом — внутри валялись спасательные жилеты, лопнувшие от времени баллоны и старые канаты. Другое — кабинет охраны, с проломанной дверью и разбитым стеклом. Внутри — первое тело. Оно сидело, привалившись спиной к стене, подбородок упал на грудь. На нём была форма смотрителя, но лицо уже не поддавалось описанию — впалое, бледное, с растянутыми остатками кожи и запёкшимися губами. Пулевое отверстие в висок. На коленях — потускневший жетон и фотография, смятая и грязная, как последняя память. Тэхён заглянул внутрь, когда Чонгук отступил на шаг. Они встретились глазами. Ни слова. Только короткий кивок. Тем временем Джин и Хосок обходили заднюю часть станции, выходящую к воде. Дощатый настил скрипел под ногами — старые доски промокли от тумана, покрылись склизким налётом. — Слева, — шепнул Джин, указывая на тень, что показалась за навесом. Хосок прищурился, медленно поднял фонарь — и тот выхватил второе тело. Оно свисало с поручней настила, полуутонувшее, руки всё ещё сжимающие ржавую раму шлюпки. Вода у самых ног уже взялась чёрной плёнкой. — Твою мать... — выдохнул Хосок. — Он пытался уплыть. Но в этот момент они услышали. Из воды — низкое бульканье. Скребущее, с гортанным, чужим рычанием. Похожие звуки, которые они уже слышали ранее — у затопленной реки. — Они здесь, под настилом, — тихо произнёс Джин, озираясь. — Назад. — Хосок уже отступал, пятясь, чтобы не поскользнуться. Тем временем Чонгук и Тэхён вышли через боковую дверь, прямо к ним. — Там тело — коротко бросил Чонгук. — Похоже он хотел убить себя травматом. — В воде ещё есть труп, — ответил Сокджин, отступая. — И зомби рычат под причалом. — Внутри безопасно. Установим дежурства, закроем двери, отдохнём до рассвета. — Чонгук смотрел на здание, словно вымерял, насколько крепко оно продержится ещё одну ночь. Три чётких стука — короткий ритм, который они условились использовать, если всё в порядке. Сначала тишина. Затем, изнутри автомобиля, раздался щелчок, и дверца открылась. Сохён выглянула наружу, прищурилась в темноту и сразу же выдохнула с облегчением. — Это вы... — прошептала она и быстро вылезла, прижимая к груди рюкзак. На её лице все ещё было напряжение, но руки дрожали чуть меньше. Тэхён первым подошёл ближе и мягко взял её за плечо. — Пойдём. Внутри безопаснее, — негромко сказал он. Сохён не ответила, но кивнула и доверчиво пошла рядом, будто именно его голос — упрямый, но тёплый — был ей сейчас нужен. Он провёл её по скрипящему бетонному настилу, освещённому только фонарями, и вошёл с ней внутрь здания. Остальные же тем временем начали парковать машину в тени за станцией, под ветвями, чтобы с дороги не было видно света от фар. Джин первым вытащил мешки и сумку с консервами, закинув всё на плечо, кряхтя. — Всё-таки этот рюкзак тяжелее меня самого, — проворчал он, глядя, как Хосок проверяет, заперта ли машина. — А ты меньше болтай, — хмыкнул второй. — Мы тут на ночёвку, а не на курорт приехали. Быстрее внутрь, пока эта гниль в воде снова не ожила. Когда они вошли, Тэхён уже расстилал спальники в одной из самых дальних комнат. У неё была только одна дверь и маленькое окно, заколоченное изнутри — это и решило выбор. Сохён сидела на старом матрасе, который Тэ очистил от пыли, поджав ноги и натянув на себя худи. Свет фонарика отбрасывал мягкие тени на её лицо, и она казалась почти ребёнком — измученным, но живым. — Я с вами, — заявил Чонгук, входя в ту же комнату, — Не хочу оставлять вас одних. — Я и не думал иначе, — хмыкнул Тэхён, переглянувшись с ним, но без укола. Там была только тёплая, понимающая доля заботы. — Я у стены, ты ближе к двери. — Разумеется. — Гук чуть улыбнулся и начал расстилать второй спальник рядом. Их плечи едва касались, но в этой тесноте каждый сантиметр был на вес золота. Снаружи, в общем коридоре, Хосок и Джин устроились в соседней комнате — в бывшем кабинете с поломанным стеллажом и старым радиоприёмником, который Хосок, из чистого упрямства, попытался починить, крутя покрученные провода. — Зря стараешься, — сказал Джин, расстилая мешок и осматривая окно. — Там либо батарея дохлая, либо антенна сгнила. — Либо оба, — пожал плечами Хосок и сел у стены. — Но если получится — попробуем поймать сигнал. Мало ли. Через несколько минут все снова собрались в общем помещении у выхода. Чонгук быстро, чётко распределил дежурства: — Первый — я. Второй — Тэхён, через два часа. Потом Хосок. Джин, ты последний. После рассвета — все вместе решим, что дальше. — Без возражений, — отозвался Джин, уже зевая. — Уж лучше ночная смена, чем снова сидеть в машине рядом с Хосоком и слушать его кряхтение. — Это было не кряхтение, а выражение усталости, — буркнул тот, но глаза у него блестели — не от обиды, а от давно не чувствованного тепла. Они все переглянулись. Тишина между ними была мягкой — той, в которой нет напряжения, только общая усталость, спаянная долгим бегством и взаимной верой. — Спокойной ночи, — сказал кто-то, и слова повисли в воздухе, как заклинание. Один за другим они начали расходиться по своим комнатам. В комнате с тусклым светом фонарика, под глухие звуки плеска воды за окном, трое — Тэхён, Чонгук и Сохён — укладывались рядом. Девочка уже дремала, прижавшись спиной к стене. Тэхён лежал с краю, а Чонгук сидел, прислонившись к стене у двери, держа пистолет на коленях. Снаружи вода снова зашевелилась, и раздалось едва слышное, сдавленное рычание. Но внутри было тихо. Надёжно. Ночь на станции стояла плотная, густая, как одеяло, под которым прятались обломки старого мира. Внутри здания было тихо: кто-то ворочался во сне, кто-то глубоко дышал, кто-то — будто растворился в темноте. Но Чонгук не спал. Он сидел в углу, у стены, пистолет покоился на коленях, взгляд — на полу, мысли — далеко. Часы на запястье тихо отсчитывали время, но оно будто перестало иметь смысл. Чонгук не чувствовал ни усталости, ни сна. Только странное, щемящее беспокойство внутри, как будто что-то незримое медленно приближалось. Он выпрямился, глянул в сторону, где мирно спали Тэхён и Сохён, и, стараясь не издать ни звука, встал. Оделся потеплее, взял фонарик, но не зажёг — луна светила достаточно ярко. Сквозь старую дверь вышел наружу. Воздух был свежий, почти ледяной. Чон вдохнул глубоко, позволяя холоду пробежать по лёгким. Здание станции за спиной казалось временным прибежищем, картонной коробкой в мире, где всё хрупко. Он неспешно двинулся по деревянному причалу, доски под ногами поскрипывали — сухо, мелодично. Вокруг — тишина. Но не мёртвая — живая, звенящая. В ней было место для мыслей. Он прошёл до самого конца причала и сел, свесив ноги вниз. Под подошвами было холодное дерево, под ногами — тёмная, неподвижная вода, как зеркало. Лунный свет рассыпался на её поверхности рваными серебряными бликами. Отражение казалось зыбким, но красивым — таким же, как мечты о будущем. Чонгук опустил голову, закрыл глаза. Он думал. О том, что будет, когда они доберутся до Чеджу. Будет ли там место для них? Живы ли те, кто пообещал эвакуацию? Что ждёт за той чертой — новой землёй, новой жизнью? Он думал о ребятах. О том, как Хосок всё ещё улыбается, несмотря ни на что. Как Джин находит силы заботиться, даже когда сам еле держится. О Сохён, которая будто унесла с собой остатки уюта, и, конечно же, о Тэхёне. Темноволосом парнишке, что стал для Гука новым смыслом, центром вселенной. Слишком многое он чувствовал рядом с ним. И слишком многое боялся потерять. Луна отражалась в воде, как светлая дорога. — Может, мы всё же дойдём… — подумал он. Пусть с потерями. Пусть с болью. Пусть изменённые навсегда. Но если Тэхён будет рядом — значит, стоит бороться. Он сидел так долго. Иногда закрывал глаза. Иногда просто дышал. В какой-то момент откуда-то с воды донёсся хриплый, сдавленный плеск, и он машинально потянулся к оружию — но ничего не показалось. Только снова тишина. Он остался сидеть. Потому что страх был, да. Но вместе с ним — была и надежда. А она стоила больше. Чонгук бросил взгляд на небо — луна всё ещё была высоко. Он уже собирался подняться и вернуться внутрь, когда где-то за спиной послышались мягкие, почти неслышные шаги. Скрипнула доска, шелестнул воздух. Мужчина обернулся — и в свете луны, будто в замедленной съёмке, увидел фигуру Тэхёна. Тот стоял босиком, в одной тонкой, мятой футболке, которая едва касалась бёдер. Руки прижаты к телу, пальцы теребили локти, как будто ища хоть какое-то тепло. На лбу — мягкая складка тревоги, губы чуть поджаты. Он выглядел так, будто проснулся от пустоты рядом, а не от звуков. Его тёмные глаза, едва блестящие в полумраке, встретились с глазами Чонгука. — Почему ты здесь?.. — прозвучало едва слышно, ласково, с лёгкой хрипотцой, как будто голос только что проснулся вместе с ним. Чонгук улыбнулся — по-настоящему, с тем выражением, которое он берег только для него. Поднял руку, подал её вперёд, приглашая подойти ближе. — Просто думал, — ответил он так же тихо, как будто боялся спугнуть этот момент. Тэхён медленно подошёл и, не выпуская его ладони, сел рядом. Доски скрипнули под его лёгким телом. Его плечо прижалось к плечу Чонгука, как будто само искало опоры. Он чуть поёжился от холода, и Чонгук сразу обнял его, притянув ближе, не задумываясь. Тот не сопротивлялся. Только чуть склонил голову к его шее и выдохнул — устало, но так, будто именно этого и не хватало. — Поделишься мыслями? — прошептал Тэ, когда они уже просто молчали, глядя на спокойную гладь воды. — Я... замечаю. Ты будто сам не свой последнее время. Я волнуюсь. Чонгук не ответил сразу. Он смотрел на реку, потом — на отражение луны, потом — на их переплетённые руки. Его голос, когда он заговорил, был глухим, сдержанным — как будто каждое слово он вытаскивал изнутри с усилием. — Я просто не знаю, чем всё это закончится, Тэхён. — Голос Чонгука дрожал так едва, что уловить это мог только тот, кто знал его близко. Тот, кто учился читать его не по словам, а по тем коротким паузам, по тяжёлому выдоху и тому, как медленно он опускал взгляд. — Не знаю, что ждёт нас на Чеджу. Не знаю, насколько безопасно будет завтра. Не знаю, кого ещё мы потеряем, и... не знаю, выдержу ли я ещё одну потерю. Я хочу с тобой будущего, храбрец. Эти слова, как порыв ветра, сдули остатки молчания между ними. Всё, что Чонгук прятал за твёрдой спиной и сухими инструкциями, наконец вырвалось наружу. Честно. Без прикрас. Тэхён смотрел на него с той же мягкой, обволакивающей теплотой, что всегда была в его взгляде, когда Чон особенно нуждался в тишине. Он чуть развернулся, коснулся его руки — неуверенно, но нежно. Протянул пальцы и взял его ладонь в свои, как будто хотел сказать: «Вот, я здесь. Я слышу тебя. Я с тобой». — Значит, будем строить его. Это будущее, — наконец выдохнул Тэхён, чуть склоняя голову. Его голос был едва слышен, как шелест воды под причалом. — Я не знаю, что будет завтра, но если мы выберемся, я точно знаю, с кем хочу встречать каждое утро. Он говорил, не отводя взгляда. А в его тёмных, немного опухших от недавнего сна глазах отражалась луна и Чонгук. Всё, что ему было дорого — здесь, рядом. Военный сглотнул. Сжал его пальцы крепче. Он был приучен терять. Был воспитан держать эмоции в себе, стоять ровно, не показывать слабость. Но с Тэхёном всё было иначе. Он позволял себе дрожать, позволял быть мягким. Позволял любить. Он поднял их сцепленные руки, поднёс к губам и тихо коснулся пальцев Тэхёна — как обета. Как молитвы. Как обещания. — Мы выберемся. С тобой — выберемся, — прошептал он. — Я просто… я должен в это верить. Потому что если нет — зачем тогда всё? Тэхён кивнул. Не говорил ничего лишнего. Только пересел ближе, подмял под себя ноги, прижался к нему плечом и позволил себе положить голову на его грудь. Где-то внутри всё ещё билось сердце — уставшее, но упрямое, потому что любило. И Чонгук услышал. Громко, чисто, несмотря на ночную тишину — биение двух жизней, связанных страхом, болью, потерями, но при этом — такой нежной, тихой, упорной любовью, которую даже апокалипсис не смог сжечь. Они сидели так до тех пор, пока ветер не стал кусаться сильнее, и Тэхён не задрожал — тогда военный снял с себя куртку и накинул на любимого, чуть подтянул его ближе. Защищая от всего мира. — Кто мы друг другу, Гук? — вдруг прошептал парень, его голос прозвучал мягко, почти шепотом, словно он боялся разрушить покой ночи. Он посмотрел прямо в тёмные, бездонные глаза Чонгука — в тех отражалась луна, дрожащая в воде. Гук не ответил сразу. Он смотрел на возлюбленного так, будто в первый раз осознавал, насколько тот близок. Насколько нужен. Его сердце сжалось — от любви, от страха, от всего, что не умещалось в словах. — Супруги, — наконец произнёс он просто. Тэхён удивлённо моргнул, а затем тихо хмыкнул, усмехаясь. — Мы ведь не женаты, — пробормотал он, склонив голову набок, как всегда делал, когда пытался понять что-то важное. — Чтобы быть супругами. Чонгук, не отводя взгляда, так серьёзно и искренне, как умел только он, сказал: — Значит, поженимся. Тэхён не выдержал — рассмеялся, но этот смех был ласковым, искренним, почти робким. Смехом человека, которого согрели в нужный момент. Он прикрыл лицо рукой, пытаясь скрыть тёплую улыбку, но Чонгук видел всё. — Что смешного я сказал? — с деланным возмущением спросил он, приподняв бровь. — Ты… такой серьёзный, — выдохнул Тэхён, — и такой милый сейчас. — Милый? — переспросил Гук с наигранной угрозой в голосе. — Я серьёзный военный, не знающий, что такое пощада. А ты мне говоришь, что я милый? — Да, милый, — фыркнул в ответ парень. И прежде чем Тэхён успел убежать или сказать ещё что-то, Чонгук вдруг навалился на него, повалив на деревянный настил причала. Их смех слился с тихим шорохом воды, с шелестом далёких деревьев. Гук завис над возлюбленным, упираясь руками по бокам, чтобы не придавить, смотрел сверху вниз, а Ким — снизу вверх. Их дыхания перемешались, но не было спешки, не было страсти — только тепло. Младший поднял руку и убрал непослушную прядь со лба Чонгука, нежно провёл пальцами по щеке. — Ты правда женишься на мне? — тихо спросил он, словно боялся поверить. — Уже женат, — ответил Чонгук, почти не думая. — Здесь и сейчас. Без кольца, без бумаги, но сердцем. Остальное потом образуется. И Тэхён больше не отвечал словами. Он потянулся, чтобы прикоснуться лбом к его лбу. И в эту секунду весь мир вокруг исчез — осталась только луна, колышущаяся вода, скрип старого причала и двое, нашедшие друг в друге то, что уцелело после всего. Любовь. Живую, настоящую, единственную. Чонгук улыбнулся, глядя в лицо Тэхёна, где в полумраке луны таяли тени. Он медленно склонился, оставляя лёгкий поцелуй на лбу, затем — на щеке, у самого уголка губ. Его ладони бережно обнимали лицо любимого, как будто это было самое хрупкое, что осталось в этом мире. — Ты не представляешь, как ты меня спасаешь, — прошептал он, едва касаясь губами кожи под скулой. — Каждый день. Каждый чёртов день. Даже сейчас… среди всего этого. Тэхён выдохнул тихо, и по телу его прошли мурашки, когда губы Чонгука скользнули к его шее — с нежностью, жадностью, целуя кожу и прикусывая местами. Он знал: это его слабое место. Шея отзывалась, пульсировала, заставляла дыхание Тэ сбиваться. — Гук... — прошептал он, почти смеясь сквозь это странное, тёплое волнение. — Прости, — шептал Чонгук, — но ты идеален. Даже весь в пыли, с ссадинами, даже с этим упрямым взглядом. Он говорил это между лёгкими, почти невесомыми поцелуями, как будто боялся, что вдруг его любимый исчезнет. Тэхён поднял руку, провёл пальцами по волосам Чонгука, затылку, и задержал его взгляд. — Иногда мне кажется, вы преувеличиваете, младший лейтенант Чон. — Нисколько. И в этом не было сомнений. Только луна, скрипящий причал и два сердца, что били в унисон — несмотря на хаос вокруг, несмотря на вой сирены в прошлом, несмотря на кровь на руках. Они лежали так ещё какое-то время — тесно прижавшись, молча. Потому что любовь иногда живёт в молчании, где ни одно слово не нарушит её покой. Чонгук продолжал оставлять ленивые, ласковые поцелуи на чужой шее, спускаться ниже, а на все возражения Кима, что он грязный и ему нужно принять душ, военный затыкал его, целовал все ниже и ниже. Задрал футболку и стал осыпать поцелуями впалый живот, вызывая вздрагивания и вздохи снизу. Ни на что большее мужчина не рассчитывал, он лишь играл, дразнил, смотрел как Тэ реагирует на ласки. Второй ерзал, хихикал от лёгкой щекотки, а затем притянул своего любимого мужчину ближе, заводя нежный, ласковый поцелуй. Чонгук пропал в этом парнишке. Точно и бесповоротно. — Тебе пора отдыхать, — тихо сказал Тэхён, когда они всё ещё сидели на краю деревянного причала, склонившись друг к другу плечом к плечу. — У тебя же кончился караул. — Я останусь, — так же тихо ответил Чонгук, не глядя на него, но сжимая его ладонь. — Пока тебя не сменит Хосок. Я… не хочу, чтобы ты сидел тут один. Ни секунды. Тэхён посмотрел на него из-под тёмных ресниц. Его губы дрогнули в почти невидимой улыбке, как будто он хотел что-то сказать, но сдержал — и просто кивнул. Они снова замолчали. Вода под ними тяжело шевелилась, отражая разбитую, мерцающую луну, как в испорченном зеркале. Было сыро, холодно, но ни один из них не двигался. Сквозь эту тишину, почти шепотом, Тэхён вдруг выдохнул: — А тебя… не смущает, что со мной Сохён? Чонгук повернул голову к нему, его брови едва заметно поднялись, а взгляд стал внимательным, мягким. — В каком смысле? Парень чуть повёл плечами, будто сжавшись от собственных мыслей: — Ну… как "прицеп". Всё сложно. Сложнее, чем могло бы быть. Мы не просто двое — нас трое. Ты уверен, что хочешь этого? Нас? Меня… вот такого? В его голосе не было жалости к себе. Скорее — внутренняя тревога. Та, что живёт у самых корней — там, где тишина и сомнения. Он не смотрел на Чонгука, только слабо теребил край своей футболки, пальцами, чуть подрагивающими от холодного ночного ветра. Военный не ответил сразу. Он опустил взгляд, словно взвешивая что-то очень важное. А потом просто сказал, твёрдо, без пафоса: — Я не видел в Сохён "прицепа", Тэхён. Я видел, как ты держал её на руках, когда сам был на грани. Видел, как ты ночами просыпался от каждого её писка. Как бежал к ней, даже когда ноги болели. Это — часть тебя. А я люблю тебя всего. Целиком. С ней — или без. Но, если честно... с ней даже больше, — Тэхён медленно повернулся к нему, а в уголках его глаз блеснуло что-то едва сдерживаемое — будто облегчение, будто что-то внутри отпустило. — Потому что с ней ты становишься ещё мягче, ещё сильнее. Ты не просто храбрец, ты — семья. Уже сейчас, — Он повернулся полностью, поднял руку и бережно убрал с лица возлюбленного выбившуюся прядь. — Ты не мешок с багажом. Ты мой дом. Губы Тэхёна дрогнули. Он опустил голову, будто пытаясь спрятать слишком явную эмоцию, а потом рассмеялся тихо — тем тёплым, пронзительным смехом, в котором было всё: и благодарность, и смущение, и что-то очень тёплое, родное. — Господи, ты и в самом деле безнадёжен, — сказал он, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. — Безнадёжно твой, — шепнул Гук в ответ, обнимая его, прижимая крепко, точно знал: завтра может быть страшным, но сейчас, в эту ночь, в этих объятиях, всё было правильно. И пусть впереди была новая смена, новая опасность, новый рассвет — прямо сейчас были только они. И этого было достаточно. Прошло уже почти два часа. На тёмном, продуваемом ночным ветром пирсе царила тишина, нарушаемая лишь хрустом воды под досками и едва слышным посапыванием. Тэхён, устроившийся на груди Чонгука, спал крепко, уткнувшись носом в его шею, прижимаясь всем телом — словно искал тишину в звуке его сердца. Гук не двигался. Посмеялся про себя, что дозорщик из Кима никакой. Только поглаживал тонкими пальцами его спину под тонкой тканью футболки, будто оберегал сон, в котором его любимый, пусть на короткое время, забывал весь ужас вокруг. Доски под ногами заскрипели, и Чонгук обернулся. Хосок, кутаясь в куртку и зевая, появился в конце пирса. Он лениво потянулся, взглянул на обоих, и в уголках его глаз сверкнула тёплая улыбка. — Мой черёд, — прошептал он, понижая голос. — Идите, голубки. Пока совсем не окоченели тут. Чонгук кивнул и бережно, с удивительной лёгкостью, словно Тэхён весил не больше ветра, поднял его на руки. Губы его почти коснулись лба спящего — слишком тихо, чтобы разбудить, но с той любовью, которую не спрячешь даже в темноте. — Спасибо, хён, — выдохнул он тихо, ступая осторожно по деревянным доскам. Хосок лишь махнул рукой, устало, но по-доброму. — Спокойной ночи, — донеслось ему вслед. Комната встретила их мягким полумраком и тишиной. Сохён, укрытая в спальнике, спала, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным. Чонгук опустил Тэхёна на его спальное место, укрыл пледом, подоткнул уголки с обеих сторон, а сам — не сдержался — присел рядом на колени и ещё раз провёл пальцами по тёплой щеке любимого. Потом, тихо скинув куртку и обувь, он устроился рядом, кивнув самому себе, что ещё немного подремлет до следующей смены. Ночь текла размеренно. За окном где-то выл ветер, скрипел старый корпус станции. Хосок дежурил молча, сидя у окна, держа наготове пистолет, но в целом позволял себе опереться лбом о стекло. Казалось, ночь дала передышку. Ни шагов, ни стонов, ни даже эха былого ужаса. Когда небо на горизонте стало потихоньку светлеть — сначала серым, затем стальным, а потом начались первые румяные мазки рассвета — в комнату для караула заглянул Джин, аккуратно застёгивая молнию на куртке. — Дуй отсюда, — прошептал он. Хосок, не возражая, лишь устало кивнул, сдав смену без слов. Он исчез в коридоре, зевая и потирая глаза. Теперь Джин остался один. Он устроился на том же стуле у окна, подперев щёку рукой. На улице всё ещё царила та же вязкая, звенящая тишина. Рассвет набирал силу, медленно крася всё в оттенки золота и розового — лодочный причал, покосившийся флаг, даже тёмную воду, в которой больше не слышалось рычания. Джин смотрел вперёд, неотрывно, и думал о всём. О дороге, что осталась позади. О тех, кого они потеряли. О тех, кто всё ещё был с ним. Он знал: это затишье перед бурей. Но впервые за долгое время оно не пугало. Он просто сидел и охранял покой своих ребят — пока ещё одна ночь превращалась в утро, которое всё ближе подводило их к Чеджу. К надежде. Утро настало тихо, будто сама природа боялась разбудить тех, кто выжил. Тэхён проснулся первым и даже не понял, как оказался в комнате. Его волосы растрепались во сне, щека чуть припухла от того, что он спал, уткнувшись в подушку. Сохён всё ещё посапывала рядом, а Чонгук спал на спине, раскинув одну руку, словно по привычке оберегая их обоих даже во сне. Видимо, он и принёс его сюда. Почти одновременно в других комнатах начали шевелиться и остальные — скрипели спальники, клацали застёжки, слышались первые зевки и неуверенные шаги. Через полчаса все вышли наружу, встречая утро. Тихий, золотистый свет рассвета ложился на обшарпанную лодочную станцию и блестел в каплях росы на деревянном настиле. — Кто голоден, поднимите руку, — пробормотал Джин, ковыряясь в рюкзаке. — Я не подниму, но знай — я умираю с голоду, — отозвался Хосок, натягивая куртку поверх футболки. — Не говори так, — нахмурился Тэхён, глядя на него с укором. — Не то время для таких фраз. Вскоре Джин вытащил пару банок консервов — фасоль, тунец, остатки лапши быстрого приготовления, уже разбухшей от влаги. Кому-то досталась половина рисового пирога, оставшегося с позавчера. Они сели на деревянный помост у станции, кто на корточках, кто вытянув ноги, и ели молча, но с благодарностью. Сохён сидела между Тэхёном и Чонгуком, ела медленно, аккуратно. Чонгук незаметно отдавал ей свою порцию, просто пододвинув банку ближе. Никто не стал спорить. После завтрака начался сбор. Спальные мешки аккуратно скручивались и утягивались ремнями. Вещи перекладывались, проверялись батарейки в фонарях, запасы воды делились между рюкзаками. — Всё, можно ехать, — сказал Джин, забрасывая последний рюкзак в багажник. Хосок сел за руль, остальные расселись, кто куда. Сохён устроилась на заднем сиденье между Джином и Тэхёном, Чонгук занял место у окна. Машина медленно выехала со станции, оставляя за собой станционное здание, тихое, будто вымершее. Дорога к мосту была короткой, но полной тревожного ожидания. Когда наконец показалась бетонная арка моста, солнце осветило картину, от которой у всех невольно перехватило дыхание. Мост был забит машинами. Тысячи автомобилей. Некоторые стояли ровно, будто водители просто остановились в пробке и решили больше не трогаться. Другие были опрокинуты на бок или перевёрнуты вверх колёсами, словно кто-то в ярости расшвыривал их. Лобовухи разбиты, капоты смяты, двери открыты. Некоторые машины врезались друг в друга, перекрыв путь, будто преграда сама собой выросла. Между железом, вдалеке, бродили одиночные фигуры — медленные, раскачивающиеся. Заражённые. Хосок замедлил ход, сжав руль до побелевших костяшек. Он пытался лавировать между машинами, выбирая самые широкие участки дороги. Местами джип продирался буквально в сантиметрах от острых металлических краёв. Но чем дальше они продвигались, тем плотнее становились завалы. Через какое-то время Хосок заглушил мотор. Наступила напряжённая тишина. Он повернулся к остальным, развернувшись на сиденье: — Тут дальше не проехать, — выдохнул он, взглянув сначала на Тэхёна, потом на Джина и Чонгука. — Видите, сколько машин. Больше шансов тут всё поцарапать, застрять или привлечь внимание, — Он замолчал на пару секунд, потом добавил тихо: — Пешком идти надо. Никто не спорил. Глаза Сохён стали чуть шире — девочка судорожно сжала пальцы на коленях, но ничего не сказала. Чонгук посмотрел вперёд, на длинный мост, тянущийся к горизонту, туда, где едва угадывались очертания Чеджу. Он молча кивнул. — Проверим, какие сумки можно взять. И оружие держите при себе, — спокойно сказал он, но взгляд оставался настороженным. — Идти будем быстро. Без остановок. Тэхён сжал его руку. — Мы справимся, — прошептал он, и в этих словах вдруг оказалась вся сила, что осталась в их уставших телах. Джин выдохнул сквозь зубы, устало. — Ну что, вперёд, герои? И они вышли из машины. На рассвете. Среди тысяч покинутых машин. На путь, который мог стать последним... или первым шагом к свободе.