Долгоденствие в грехах

На её лице застыла гримаса ужаса и удивления. Мама не могла даже открыть рта. Глаза бедной и слабой женщины округлились до такой степени, что, казалось, тело парализовало. Мне тоже было не по себе, поэтому первую минуту стояла как в воду опущенная. Но сделать первый шаг предстояло всё же мне. – Мама...? – На...ми...? – её голос едва слышно прохрипел, наполняя уши сожалением. – Мама, прости, что так неожиданно... – не успела договорить, как она с воплем и слезами полезла обниматься. – Нами.... Нами...! – мама плакала, повторяя моё имя, – Боже... Я так испугалась... Я чуть Богу душу не отдала, Господи... Нами... – прижав к себе, она безостановочно плакала, чем очень удивила.               Мама никогда при мне не поддавалась панике и грусти. Даже когда отец нас бросил, когда второй муж погиб, когда на работе проблемы, мама всегда держалась как непробиваемая крепкая стена, не давая боли и отчаянию захватить рассудок. Я всегда видела в ней сильную и независимую. А сейчас… Она дрожала, обнимая меня, плакала навзрыд, говоря, как невероятно беспокоилась, без волнения открыто выражала истерику. – Мам... Давай я всё тебе объясню. – отодвинувшись, говорила ей.               Мама, стерев слезы с щек, молча кивнула, после, еле переставляя ногами, войдя в дом. Пройдя на кухню и поставив медленно чайник на плиту, мама, устало облокотившись о кухонный стол-тумбу, начала делиться пережитым с её стороны. – Это было на гастролях, когда мне позвонили из твоей школы... Говорили, что ты пропускаешь уроки. Я стала тебе звонить, но ты была абонент не абонент... Твоя подруга Мари тоже не брала трубку. А как узнала, что её мать думала, что вы с ней куда-то ушли гулять, ночевать, тусоваться, то сразу поехала домой. Представляешь, какого же было моё удивление, когда дома тебя не оказалось? И только тебя… Всё главное на месте: дверь закрыта, обувь, твоя куртка… Тогда-то и решила обратиться в отделение. Много проблем у следователей вызвала твоя пропажа… с того момента вы с Мариной числитесь как пропавшие без вести. – поднеся мне горячего чая, сама она села напротив. – Я так переживала... Ужас как изнывала от тревоги… Забросила театр... Стала сидеть дома, попивая антидепрессанты...               Передвижения ей давались с трудом, виднелась мышечная недостаточность и истощение как от голода, так и от изнурительных бессонных ночей. Слова также неспешно складывались, и связки осипли. Она никогда прежде не выглядела такой жалкой и подавленной. Это моя вина…               Огромные мешки под глазами, трясущиеся тощие руки с обгрызенными и страшными ногтями, ранее всегда будучи ухоженные и нереально красивые они заставляли любого в изумлении восторгаться столь трепетным, дорогим уходом. И то верно, для мамы руки – наивысший приоритет обеспеченной грациозной мадам, коей она всегда стремилась быть, так запустить уход означало, что её душевное состояние действительно ниже всеми мной допустимых отметок апатии, которую нужно срочно пресечь.               Молча протянув руку, коснулась шероховатой, сухой, некогда мягкой, бархатистой, неимоверно нежной и теплой, ладони матери, что пустыми мертвыми глазами глядела на меня, наверно, не веря в происходящее. Это разбивало мне сердце. Всегда ярко-зелёные, цвета спелого яблока, они горели достоинством и могуществом, вселяющим в меня уверенность и гордость. А сейчас… они потускнели до цвета гнилости.               Выглядя как иссохший бездушный труп, она всё больше окунала меня в пучину сожаления и вины, наполняя тревогой. Её осанка, шелковистые ярко-алые волосы, сейчас пребывающие грязно-багряным оттенком крови в спутанности и пыли, как сухая солома, ранее соблазняли всех мужчин, а женщин вводили в недоумение. Она была самой желанной душистой розой оперного театра, которая так несправедливо и скоротечно сгорела от горя, лишившись всего…               Это я виновата в этом… Это я утопила её великолепие, это я обременила её, оставив на растерзание совести и самоистязание вечными сожалениями… – Ты сожалеешь, что была похищена? – вновь в голове раздался голос иных мыслей. – Или тебе совестно, что пока она убивалась от отчаяния ты счастливо проводила время с тем, кого любишь? Или даже не любишь?               Сжав кулаки до такой степени, что ногти пробили ладони до крови, я старалась сдержать слезы. – Прости меня! Мама… Прости меня…. Это я… Я виновата… Я просто ужасная дочь! – зажмурившись и обхватив её ладонь обеими руками, молила о прощении.               – Нет. – мама одернула руку, чем заставила в ужасе поднять глаза.               До боли боясь увидеть ненависть во взгляде, немного прослезилась. – Ты не должна винить себя. И уж точно… называть себя ужасной, Намире. В похищении нет твоей вины.               Ровный твёрдый голос матери, что говорила с непоколебимой силой и уверенностью в глазах, заставил содрогнуться. – Нет… это… не было похищение… Я лишь заставила тебя… зря загоняться…               Она с недоумением округлила веки, чуть раскрыв рот. – Я поступила необдуманно… Друзья, с которыми познакомилась по сети, пригласили меня поучаствовать в одном из квест-испытаний. Я также позвала с собой и Мари… Но она так и не явилась, просто пропав. – Нами, почему ты никого не осведомила о своём дерзком и бестактном поступке? Бросить учёбу... Эх, я ведь старалась воспитать тебя честной и благоразумной... – сердилась она, нахмурившись. – Я… не знаю, чем думала… Нашло на меня что-то бунтарское… Хотелось перемен, внимания… Это действительно глупый поступок… Прости меня… Я не знаю как теперь загладить вину и расплатиться за столь тяжелые последствия этого выбора... – оправдывалась, опустив в слезах виновато голову на стол. – Нет… Нами, подними голову. – коснувшись макушки теплой рукой, мама с нежностью в голосе попросила подняться. – Мы взращиваем цветы своими руками, закрывая в тепле и ухаживая… В том, что ты осталась без внимания – моя вина. И всё это – лишь предупреждение Бога, чтобы я огляделась… Как я могу злиться и корить цветы за то, что они завяли, когда сама же их не поливала? – Нет, мама, моя глупость – это не твоя вина. – виновато свела брови, не хотя, чтобы в итоге весь ком греха лёг на её плечи. – Недостаток познаний и опыта… мой просчет. Я вкладываю в тебя это, ты не должна извиняться. То, что уже совершено, уже свершилось… Мы можем лишь вынести из этого какой-то опыт, решения… Вероятно, такого было мне предупреждение… Я действительно слишком увлеклась собой… – Нет! Мама, прошу…! Я не хочу, чтобы это всё в конечном счете осталось лишь как твои ошибки! Я должна нести ответственность… – в истерике бросилась ей в колени. – Из-за идиотских побуждений и эгоизма я заставила тебя так страдать! Я ужасна и не заслуживаю прощения…! – Я буду полной дурой, если действительно стану так считать. Никакая любящая мать не возненавидит дитя за его оплошность. Ты юна, ты совершаешь ошибки, это лишь опыт на пути становления зрелой личностью. Если не распылишь препарат от паразитов, не удивляйся, что твой урожай съедят. Всегда нужно копать глубже, в корень проблемы. Да, ребенок, может, и запомнит, что так больше нельзя поступать, но, если не устранить причину его поступка, родитель вновь наступит на те же грабли и вызовет у дитя лишь негодование. Мы можем отругать его за расписанные стены, запретив это делать, но, не устранив проблему, лишь запрем его талант. Поэтому я и прошу тебя, поднимись. – приобняв, она с теплотой и любовью в глазах оглядела меня. – Мама… – всхлипнув, упала лицом ей в колени. – Нами… Помни, чтобы не происходило в твоей жизни, как бы тяжело и больно не было… Ты должна быть сильной. Ради себя и своих детей. Я… Я утратила силу и веру, когда окончательно сдалась…, приняв, что больше никогда тебя не увижу… Моя слабость… так сильно задела мою драгоценную и любимую дочь, что та, не щадя своих ног, упала на колени, рыдая. Это недопустимо. – успокаивала она меня, поглаживая по макушке. – Я ни за что не хотела бы взрастить в своём ребенке чувство неуверенности и вины, что он, без доли сомнения, готов заклеймить себя «ничтожеством». – Ма… – шмыгнула, подняв голову. – Всё, что я хочу услышать и увидеть сейчас, это не слезы и раскаяние, а счастливую улыбку и радость моего живого здорового любимого ребенка подле себя. – с улыбкой отодвинула она челку с моих слезных глаз. – Хн… Кх… Хн… Прости меня… – при виде её любящего взгляда из чувства сожаления расплакалась ещё сильнее, закрыв лицо руками. – Это послужит нам уроком… На то была воля Божья… – не переставала она слабой худой ладонью поглаживать головы.               Подуспокоившись, попивая чай, заметила на перчатках следы растекшейся туши. – А-а…? Всё растеклось?! А-а-а! – вздохнула, дергая кулачками. – Пх…Ха-ха-х… – мама вдруг громко и мило рассмеялась, – при этом твоё личико всё так и остаётся прекрасным.               При виде её легкой улыбки и приятного смеха сердце немного закололо от отрады. Хоть вид мамы и оставлял желать лучшего, полностью не соответствуя установленным принципам, истинная красота заключалась в широкой сострадательной и добросердечной душе. Она без прикрас мудра и благосклонна, что, казалось, являлась не человеком, а ангелом… – Те, кто следуют велению Божьему, всегда чисты и сердечны душой… – вскользь пробежали какие-то отголоски будто бы услышанной когда-то молитвенной а капеллы. – А… Не знаю даже как и подступиться…, чтобы начать объяснять… – мялась, бегая глазами по полу. – Много времени впереди, не торопись. – встав, она разлила нам горячего чаю по чашкам, а после вернулась, добавив к столу и высохших вафлей, припасенных на черный день.               Речь мамы становилась всё складнее и привычнее, возвращаясь в былое русло. – Я… всегда говорила тебе: «я доверяю своей дочери» … Я растила тебя, вверяя всю себя… И хоть всё равно не верится, что ты так внезапно и странно поступила, всё равно буду доверять… Я знаю, моя дочь не могла поступить безрассудно.               От этих слов окончательно замкнулась.               – Я не достойна её прощения… Разве можно вот так просто закрыть на произошедшее глаза?! И хоть мама права, я не совершила бы столь идиотскую затею, сейчас же не признаешься в истине. Хотя, она наверняка мне безусловно поверила бы... Я отвратительна… – У нас есть только: ты и я. Мы с тобой единственные в этом мире, кто нуждаемся друг в друге… Я доверяю тебе, Нами. – с улыбкой коснулась она моей ладони.               Подняв досадный разочарованный от самой себя и своей грязной натуры взгляд непомерного сожаления, в миг ощутила ободряющее тепло материнских объятий. – Было одиноко и страшно? – Хн…. Да-а… – вновь расплакалась, сжав шарф на её плечах. – Понимаю… Ты наверняка ощущала себя так же, как и я… – Н… нет… Я плохая… Я ничего тебе не сказала… – разрыдалась ещё пуще, уткнувшись в ключицу. – Значит…, так было нужно… – поглаживала мама нежной ладонью по спине, успокаивая.               Опустошив чашки за душевной беседой, неспешно и тактично поделилась придуманной историей, связав все события воедино, также объяснив и странный вид, как было велено, чтобы выйти в «верную концовку» и обезопасить близких от последствий. – М-м… Так много вопросов… Ох… – вздохнула она, поправив шарф, – он сейчас в машине? – Да. Ждет, пока позову. – кивнула, смыв остатки макияжа спонжиком. – О-ох… Столько новостей в один заход… Да и я не в лучшем виде… – прищурившись, мама опустила задумчивый взгляд в стол. – Если неудобно, то он может прийти в другой раз… – Нет-нет, он же не дурак, войдет в положение раздосадованной пропажей ребенка одинокой женщины? – А-а-а, да, конечно, ему не важно, как ты сейчас выглядишь. – отмахивалась, уверяя. – Ах-ха… Пусть поднимется, хоть увижу лицо жениха поближе…               Отойдя набрать ему в коридор, после возвратилась, как Ив буквально за несколько мгновений оказался уже на лестничной площадке, стучась. – Он точно в машине, а не в коридоре стоял? – посмеялась мама, прикрыв рот рукой. – Ах-ха-ха, да-а-а не знаю… – неловко похихикала, в мыслях ворча, что он подставляет меня в столь палевных вещах, как несвойственной скоростью для человека, вгоняя в сложное для объяснений положение. – Ты ещё быстрее прийти не мог? И что это за прикид? – шептала при встрече, наклонившись, после обратив внимание на новую прическу. – А нужно было быстрее? – ухмыльнулся засранец, закрывая дверь. – Ого-о… – изумилась мама виду моего жениха, прикрыв рот рукой. – Прошу меня простить за столь дерзкое и неоправданное поведение перед вами, мадам Скольникова. – протянув руку, как подобает джентльмену, чуть наклонившись, он ожидал, чтобы мама дала добро и протянула свою ладонь в ответ. – Что ты творишь? Мы не в девятнадцатом веке! – краснела с его закосов, вереща от стыда в голове. – О-ох… – мама, отрадно вздохнув, как начитанная дама элегантно протянула ладонь вперед. – А-а-а-а-а! Встретились на мою голову два любителя викторианской эпохи! – расслабилась, поняв, что они найдут общий язык.                После проявления уважения, то есть, как поцеловал руку, он преподнес ей невообразимо шикарный и пышный букет алых роз, припрятанный за спиной, после извиняясь. – Намире уже объяснила вам ситуацию? Я хочу также принести от себя соответствующее раскаяние, уповая на вашу милость. – А-а-а-а, откуда такие слова только берешь, я сейчас загнусь от смущения! – пищала про себя, отвернувшись. – Ох… Да ладно вам, не стоит таких формальностей, говорите расслабленно. – насладившись ароматом цветов, она сама, как расцветший бутон, с улыбкой пошеркала тапочками в сторону кухни, чтобы поставить в вазу так обрадовавший её дорогой букет. – Прошу простить меня за мою невоспитанность и вопиющую грубость по отношению к моему молодому зятю, ведь выгляжу просто ужасно неподобающе... – через чур формально извинялась мама перед Иврэном, сев за стол напротив входа. – Ах… Мадам, не привносите столь бирюлеватые винословия, совсем не относящиеся к вашей прекрасной внешности. Разве могло быть иначе, когда пропал ваш ребенок?               Поражалась его лексике на пару с мамой. – А-а-ах, юноша, вы столь начитаны и грамотны, что я даже растерялась… – мама грациозно выпрямила спину, поставив руки перед собой как подобает знатной даме из пьесы. – Кх-кх… Прекрати, ты заставляешь маму вживаться в образ. – шептала, наклонившись. – Ха-ха-х! – мама неожиданно тепло засмеялась, приложив руки к животу. – Насмешили вы меня, дети. Давно я не играла своих ролей. Это так поднимает мне настроение… – живя оперой и своим делом, она жизнерадостно стирала слезинки с глаз, будто вновь окунувшись в житие. – Я представляла вас по словам дочери… отпетым хулиганом и чёртом…, а вы… оказались на радость интересным. – Вы мне льстите. – с улыбкой уважительно отвечал он маме. – А-ха-х… А-а… – после гладкого смеха, мама, испугав меня, резко взялась за висок, нахмурившись. – А-ах, прошу меня простить, опять стреляет… Я ненадолго отлучусь за лекарством… – О боже… Что вы тут устроили…? Ив, эта манера речи устарела… – А… Я… Хм… Как-то само вышло… Я не разговаривал с людьми уже… более двух веков… Или больше… – искренне удивившись, он затем нахмурился, задумаясь. – А-а-а? Что серьезно? – не ожидала услышать от него таких новостей. – Именно что со взрослыми, уважительно, без наезда…, да. Обычно приходится водиться с жертвами, коллегами или подростками. А вот с подобными дамами… я общаюсь только так, прости, что не подкорректировал лексику с Ирген. – О-о-ох… Она, наверно, в таком шоке с тебя. – посмеялась, приложив ладонь ко лбу. – М-м… – Иврэн, что-то заметя на столе, вдруг привстал. – Нами... а… откуда у вас этот чай? – нахмурившись спросил он, указав на кружку мамы. – Не знаю, мята, может, или бергамот, как она любит. – пожала плечами, наклоняясь понюхать содержимое кружки. – Хм... Какой-то незнакомый и неприятный запах. – перебирала идеи, разнюхивая траву в кружке, – может, лечебная? У неё же стресс. – Я спросил: «откуда», а что это, я и без тебя знаю. – ухмыльнувшись, он легонько дал щелбан мне по лбу. – А-а, блин, обычно спрашивают: «что за чай». – Это чёртова отрава.               Как осой ужаленная от таких страшных слов я мгновенно подскочила со стула, убежав к матери в комнату. – Мама! Откуда у тебя этот чай? Воняет просто ужас… – невдомёк любопытствовала, осторожно заглянув в спальню. – Чай? А-а... В переходе бабулечка продала. Сказала, успокаивает, стресс и впрямь как рукой снимает. – мама лежала на кровати очень странно и, в каком-то смысле, страшновато, глядя в потолок выпученными глазами. – И что... действительно помогает? – подойдя ближе, пригляделась. – Да... Я не чувствую ни злости... ни усталости... Голова болит слегка иногда, а так, да... помогает… – мама медленно повернула голову в мою сторону, улыбнувшись.               Глаза её... Черные, полностью черные глаза посмотрели на меня с какой-то усмешкой. – Что это за дрянь?! – спросила у Иврэна, дрожащими руками схватив кружку, чтобы выплеснуть отраву в раковину, но её там не оказалось. – Я его выпил. И тот, что в чайнике, тоже, и упаковку тоже… – Ты сожрал сухие травы? – поразилась, приподняв бровь. – Я же чёрт, чему удивляешься? – он приподнял бровь аналогично мне. – Точно… – прищурилась, отведя взгляд в пол. – Что с мамой будет? – Тот, кто создал это, выпивает силы, здоровье и красоту своей жертвы, заставляя чахнуть и увядать. Сейчас ситуация не ухудшиться, а вот, приди ты попозже… – Она могла умереть?! – ужаснулась, закрыв рот руками. – Верно. – Вот урод! Какой-то чёрт впарил это моей маме и шикует теперь на её силе! Ублюдок! – злясь до крови вновь сжала кулаки. – М? Ты зачем себя ранишь? – учуя кровь вновь открывшихся ран, Ив обхватил мои запястья и преподнёс ближе. – А-а… Это… Из-за волнения и… – не успев даже договорить, дернулась, притихнув.                Нежно облизывая ладони как котёнок, Ив вновь заставил моё сердце виновато замешкаться в сомнениях. – Нельзя любить… Плохо… Неправильно… Ты омерзительна… – пробегали колющим градом тревожные мысли. – Не переживай… Хоть ребенок и маленький, он всё ощущает. Это же наполовину демон, он наверняка о тебе волнуется. – А-а… Т-ты чего это об этом вспомнил…? – засмущавшись от таких неожиданных слов, отвернулась, всё повыкидывав из головы. – Не хочу, чтобы ты переживала. Демоны лучше кого-либо ощущают негативные эмоции. А ребенок… Они очень любят свою мать, ты же не хочешь заставлять его тоже стрессовать? – А-а-а… – растерявшись, не находила слов. – Будучи подавленной, с пониженной душевной защитой, неудивительно, что твоя матушка стала жертвой нападок низших сил. Но не бойся, всё утраченное можно вернуть. Такова сущность демонов. Ничего не пропадает без следа… – сказал он с ноткой печали и горечи, словно в душе несет какой-то непомерно тяжеленный груз. – Для этого нужно капнуть на самую дорогую душе человека вещь каплю крови со словами: «моё – не твоё. Отнятое забираю». – А-а, как я это проверну? – Просто подойди и сделай. После обряда она всё забудет. – Именно это или вообще всё? – Только то, что связанно с обрядом. Ты хоть знаешь, что для неё самое ценное? – Конечно. – улыбнулась, вставая. – Жди.               Недалеко отойдя от кухни, услышала тяжелое и тихое: – …Если бы я изначально был таким… ты бы полюбила меня…?               В сердце закололо от вины и какого-то укора совести. Прибавив шагу, быстро отдалилась от него, параллельно опустошая голову.