Жизнь после смерти

Засаду Лю Цингэ не заметил, пока не стало слишком поздно. От роя вылетевших из ниоткуда талисманов он уклониться ещё сумел, а вот захлестнувшее ноги вервие бессмертных — пропустил. На избавление от него потребовалась лишь доля секунды, но этого времени противнику хватило с лихвой: в бок на огромной скорости врезалось что-то массивное, и Лю Цингэ попросту снесло с Чэнлуаня. Падая, он успел заметить укутанную в тёмный плащ фигуру, парившую неподалёку. Наверняка очередной любитель по дешёвке прославиться за чужой счёт. Стоило только новости, что Бог Войны на самом деле не непобедим, разнестись по Царствам людей и демонов, как тут же отыскалось немало хитрожопых идиотов, мнящих о себе невесть что и желающих с ним сразиться в надежде легко повысить свой статус за чужой счёт. Его отнюдь не впервые подлавливали на обратном пути после очередного сражения с Ло Бинхэ, раненого и истощённого, — гораздо более лёгкая цель, как думали многие. И очень сильно ошибались. Свободное падение не помешало Лю Цингэ отправить свой меч в нападавшего, а самому, замедлив скорость точно рассчитанной вспышкой ци, жёстко приземлиться на усыпанный разнотравьем луг. Однако стоило ему коснуться травы, как в тот же миг его тело полностью одеревенело, словно под действием самого мощного парализующего талисмана. Чэнлуань всё ещё сражался с нападавшим… казавшимся странно знакомым? Не лицом или фигурой (они были спрятаны множеством слоёв, плащом и маской), даже не стилем боя, но чем-то неуловимым, словно бы самой манерой двигаться. Однако размышления о том, кто же это мог быть, не отвлекали Лю Цингэ от сопротивления талисману, которое оказалось на удивление сложным: духовная энергия будто бы загустела в меридианах и больше походила на лениво тянувшийся мёд, чем на привычный бурный поток. А ещё её осталось до опасного мало: сегодняшний поединок с Ло Бинхэ хоть и обошёлся без слишком серьёзных физических ранений, но по времени и затраченным силам мог войти в десятку самых изнурительных. Трудность задачи всегда только больше раззадоривала Лю Цингэ, поэтому он лишь сильнее сжал свою энергию в тисках воли, заставляя её двигаться, и слишком поздно осознал, что в ловушке посреди засады скрывалась дополнительная хитрость. Талисман оказался гибридным, да ещё с какой-то совершенно новой модификацией, которая перенаправляла все силы, потраченные целью в борьбе с параличом, на укрепление эффекта. Самым разумным было перестать бороться, но далось это ему с огромным трудом и ценой беспощадного подавления всех инстинктов, которые кричали сопротивляться до последнего. Лю Цингэ не вибрировал от напряжения только благодаря параличу. Напряжения, которое вызывал не столько конкретный талисман или вынужденная игра в ожидание, сколько сама ситуация в целом. Точнее, то, что она ощущалась нестерпимо знакомой. Знакомым казался стоявший за ней извращённый разум. До боли знакомым был подлый и изобретательный образ мысли, породивший всю эту схему, в которой сумел учесть и использовать к собственной выгоде столь многое: от внешних факторов и особенностей местности до привычек и характера цели. Столкнуться с кем-то подобным, точно зная, что по ту сторону меча находился не Шэнь Цинцю — и отчаянно желая, чтобы это всё же был он, несмотря на категорическую невозможность подобного, — оказалось мучительно. Не больнее, чем скорбеть о его смерти, не имея возможности даже отдать последние почести, но неожиданно близко к тому. До нынешнего момента Лю Цингэ и не подозревал, как сильно ему все эти годы не хватало их противостояний, как на самом деле хорошо было танцевать на грани, чувствовать остро и на разрыв, вкладывать в битву душу и напрягать все силы, до последней секунды не зная, на чью сторону склонится чаша весов. А ведь он когда-то имел глупость радоваться, что Шэнь Цинцю забыл такого себя. Их потешные спарринги в последние годы, пусть даже по-своему развлекательные и полезные для учеников, не шли ни в какое сравнение с тем, что было раньше, но здесь и сейчас Лю Цингэ как будто оказался в далёком прошлом, по которому он отчаянно скучал, сам того не зная. Кровь пела от азарта и воодушевления, и никакой паралич не мог помешать ему направлять Чэнлуань с удвоенной яростью теперь, когда сопротивление талисману не отвлекало на себя львиную долю его внимания. Однако противник ничуть не дрогнул под таким натиском, блокируя, парируя и уклоняясь с почти оскорбительным изяществом. Его физическая подготовка, техника владения мечом и контроль над ци, очевидно, не уступали коварству, но почему-то он не использовал их на полную, а только защищался, словно тянул время, чего-то поджидая. И вскоре стало понятно, чего именно. Талисманы паралича оказались далеко не единственным, что было спрятано на поляне в ожидании своего часа. Стоило току духовной энергии Лю Цингэ замедлиться до такой степени, что он больше не смог бы использовать ци для активации новой техники, как вокруг него прогремело множество небольших взрывов, выбросивших в воздух мелкодисперсный искристый порошок. Рисковать его попаданием в организм было бы большой ошибкой, и даже без использования ци Лю Цингэ мог задержать дыхание на четверть кэ. Однако поляну не тревожило даже малейшее дуновение ветра, и к тому же порошок оседал очень, очень медленно, а через фэнь прогремела новая серия взрывов. В тот самый момент вдруг стало кристально ясно: порошок будет распыляться, пока не попадёт внутрь. Однако даже если Лю Цингэ уже проиграл, сдаваться было не в его природе. Чэнлуань продолжал неистово метаться даже тогда, когда у него потемнело в глазах: сначала от недостатка воздуха, а потом от воздействия неизвестного вещества, которое он в конце концов неизбежно вдохнул. Конечности налились тяжестью, став такими же непослушными, как и духовная энергия, ноги подкосились, и Лю Цингэ свалился на траву, будто срубленный тренировочный манекен. Тихий свист подсказал ему, что Чэнлуань упал следом. — Как-то подозрительно легко всё получилось, — пробормотал у него над ухом высокий голос. Он был незнакомым, но интонации почему-то вызвали у Лю Цингэ непроизвольные мурашки, которые удвоили свою интенсивность, стоило только чьим-то холодным пальцам скользнуть по его запястью в поисках точки пульса, вероятно, для проверки духовных вен. — Не притворяешься… хотя ты ведь в принципе не умеешь, — в интонациях неожиданно прорезалось что-то странное, почти даже сентиментальное, но уже в следующую секунду голос резко наполнило ядовитое, едва ли не осязаемое презрение: — Хотя мог бы и научиться, придурок ты эдакий, раз в кои-то веки проиграл. И кому? Мерзкому ублюдку. Это, значит, и есть твой предел?! Ты совершенно размяк, аж смотреть противно… впрочем, на тебя всегда было противно смотреть. И с таким смазливым личиком это почти можно назвать достижением, — однако прикосновение к запястью оставалось по-прежнему невесомым, словно крыло бабочки, даже нежным. Подобное несоответствие заставило Лю Цингэ окончательно растеряться, утонув в вопросах без ответов: кто этот человек, что именно он с ним уже сделал, какие у него дальнейшие планы, почему он ведёт себя так противоречиво? И так как по жизни Лю Цингэ всегда был человеком действия, его с головой захлестнуло желание стряхнуть с себя эти бесстыжие руки, вскочить и задать наглецу такую трёпку, чтобы ответы из того посыпались сами собой, бурным и неостановимым потоком. Однако, как бы отчаянно он ни пытался, так и не сумел пошевелить ни единым мускулом, и у незнакомца не возникло никаких трудностей с тем, чтобы взвалить лишённое зрения и возможности сопротивляться тело себе на плечо и куда-то потащить. Вариантов, зачем ему это могло понадобиться, было не густо, и ни один из них не сулил недобровольному участнику ничего хорошего. Но мало того что вскоре Лю Цингэ ждала позорная и мучительная смерть, так ему ещё и пришлось всю дорогу слушать нескончаемое ворчание по поводу собственного скудоумия! Почему его не мог похитить кто-то менее занудный? Например, тот, кто не объяснял бы добрый шичэнь, что труп шисюна надо было просто украсть. Спасибо за идею, конечно, но он понял, осознал и проникся уже через кэ! И какого хрена этот мутный тип оказался единственным, кому в голову пришла такая хорошая идея? Нет, даже не так: какого хрена этот мутный тип оказался единственным, кому в голову пришла хоть какая-то идея? А? Почему все остальные только бесполезно отговаривали Лю Цингэ от «заведомо безнадёжной затеи» и умоляли «поберечь себя», как будто совсем его не знали? — Конечно, всё это имеет смысл только в том случае, если ты действительно хотел добиться успеха в своей «миссии», искренне беспокоясь о достойном погребении и репутации покойного, а не просто искал очередной повод подраться с достаточно сильным противником, — полные скепсиса и неизменного яда интонации подразумевали, что похититель склонялся ко второму варианту. Уж лучше бы Лю Цингэ полностью потерял сознание, чем терпеть подобные оскорбления: как смел этот ублюдок сомневаться в чистоте его намерений?! Так уж сложилось, что прямолинейный подход — это то, в чём Бог Войны был действительно хорош. Ему никогда раньше не приходилось использовать хитрость — банально за ненадобностью, — и он попросту не знал как. А тот, кто в этом профи и мог бы подсказать… Мысли Лю Цингэ прервались ударом о землю, на которую его бесцеремонно швырнули, точно мешок с рисом, и он даже чуть не пропустил едва слышное бормотание похитителя: — Полагаю, ты всё равно сделал больше, чем Юэ Цинъюань, — и в этих словах чувствовались уже горечь и обида, будто тот почему-то принимал судьбу Шэнь Цинцю довольно близко к сердцу. Но что он вообще знал. По собственной воле чжанмэнь-шисюн никогда, ни за что не позволил бы продолжаться тому непотребству, которое устроила эта неблагодарная тварь. Однако смерть Шэнь Цинцю подкосила его слишком сильно и довела до искажения такой силы, что даже на другой стороне хребта от буйства ци лопались горшки и портились талисманы, а больше половины адептов и вовсе попадало в обморок. И хуже всего, что Му Цинфана, как назло, в тот критический момент не оказалось рядом — и снова по вине демонического ублюдка, который его похитил. Словно он задался целью выкосить как можно больше братьев Лю Цингэ. Даже сейчас, много месяцев спустя, целители не могли точно сказать, выкарабкается ли в итоге чжанмэнь-шисюн, а если и сумеет, то не останется ли потом калекой, что для заклинателя его уровня, пожалуй, хуже смерти. Понятное дело, произошедшее Цанцюн, мягко говоря, не афишировал: даже в ордене о реальном положении дел знали очень немногие, и сам Лю Цингэ вошёл в их число только потому, что именно ему пришлось разбушевавшегося чжанмэнь-шисюна сначала укрощать, а потом крадучись тащить в пещеры. Свидетельству того, что им удалось всё скрыть, пусть даже косвенному, стоило бы только порадоваться, но сердцу не прикажешь, и Лю Цингэ за Юэ Цинъюаня глубоко оскорбился. Похититель тем временем чем-то активно шуршал, послышалось звяканье, а затем всё те же холодные пальцы вновь коснулись Лю Цингэ, но на этот раз их целью стало его лицо. Сначала они огладили щёку, потом скользнули ниже, твёрдо, но безболезненно ухватив за подбородок. Затем ещё один палец медленно прошёлся по губам, немилосердно их щекоча, надавил, без особых усилий и с ошеломляющей наглостью раздвинув и их, и зубы, чтобы бесцеремонно проникнуть в рот Лю Цингэ. — Я могу сделать с тобой всё, что мне только в голову взбредёт, а ты не просто не в состоянии ничего с этим сделать — ты даже не узнаешь, — обжёг его ухо шёпот похитителя. Если бы Лю Цингэ только мог пошевелиться, в тот же момент убил бы ублюдка, но он даже мычать был не в состоянии, безмолвно и неподвижно сходя с ума от обуявших его гнева и возмущения. Но хуже всего, пожалуй, была неопределённость: как закрытые глаза не позволяли ему видеть, так и замедление ци из-за того талисмана всё ещё сдерживало любые попытки просканировать окружающее пространство с помощью духовной энергии. Из-за своего негодования Лю Цингэ даже не сразу заметил, как к одному пальцу присоединился второй, только чтобы мгновение спустя нажать на челюсть, широко раскрывая его рот. Пахнуло чем-то терпко-древесным, а затем на язык упала россыпь капель, до того горьких, что их вкус причинял боль. — Шести должно хватить с запасом. Повезло тебе, скотина, что мне невыгодно ослаблять Цанцюн, — и удерживавшие его пальцы исчезли, а от языка по всему телу начало расползаться странное чувство слабости. — Но тебе всегда везло. Лю Цингэ запутался: если похититель верил, что он без сознания, то не было смысла пудрить ему мозги враньём, будто убивать и калечить его не станут. А если знал, что Лю Цингэ всё слышит, то зачем играть в психологические игры с кем-то, кто и так полностью в твоей власти? Но был один человек, который мог сделать что-то подобное просто из любви к искусству доведения ближнего своего до ручки, и Лю Цингэ помнил время, когда он не упускал ни единого шанса насолить окружающим, и особенно своему тогда заклятому врагу. Тот самый человек, который называл Бога Войны скотиной, придурком и варваром столь непринуждённо и пренебрежительно, единственный, кто когда-либо умудрялся подкрасться к нему незамеченным… Однако это не был он, как бы сильно Лю Цингэ того ни хотел. Казалось бы, давно уже пора остановиться и перестать выискивать черты Шэнь Цинцю в каждом прохожем и незнакомце, но он не мог, даже если это было совершенно бессмысленно и глупо, как не мог бросить попытки вернуть его тело или расстаться с забытым им веером. На разум и душу Лю Цингэ накатило привычное уже в последнее время оцепенение, удивительно созвучное с нынешним телесным бессилием. Ему даже стало почти безразлично, что именно похититель собирался с ним сделать. А потом тот начал его раздевать. Молва о красоте Лю Цингэ ходила по дзянху не одно десятилетие. К сожалению, далеко не все поклонники оставались в рамках приличия, особенно когда он был моложе, так что раздеть его против воли пытались не раз и не два. Однако оказываться в чьей-то полной власти и не иметь возможности даже попытаться защитить себя ему ещё не доводилось. Наверное, Лю Цингэ действительно запаниковал бы… если бы не сопровождавшее действия похитителя безостановочное ворчание обо всём на свете, что с ним и его одеждой не так. И наручи-то чрезмерно узкие, и ткань слишком непрактичного цвета, и о приличиях у него, видите ли, нет никакого представления: где это видано, чтобы владыка пика ограничивался тремя слоями, ну что за бесстыдник. Кто бы говорил о бесстыдстве! Тем не менее за всю процедуру в голосе похитителя не проскользнуло и тени плотского желания, поэтому угрозы своему целомудрию Лю Цингэ не ощутил, даже когда ему — уже полностью обнажённому — сковали конечности, чтобы потом за них подвесить… и просто уйти. Ворчание похитителя сменилось тихим и не всегда разборчивым бормотанием, полным технических деталей, которые Лю Цингэ слышал разве что краем уха на собраниях и никогда не интересовался подробнее; об их значении ему оставалось только гадать. Зато он узнал некоторые специфические материалы, применяемые для неортодоксальных ритуалов усиления, так как был именно тем, кого посылали на миссию, когда в орден поступал заказ на что-то чрезвычайно опасное. Подобные ритуалы считались слишком ненадёжными и не одобрялись, но — формально — запрещены не были. Интересно, его используют в качестве батарейки, ещё одного экзотического ингредиента или подопытного кролика? Вскоре похититель закончил свои приготовления, вернулся к Лю Цингэ и принялся старательно елозить по его коже чем-то мягким и холодным, оставляющим влажные следы, которые складывались в символы: как знакомые, так и совершенно неизвестные. В их расположении прослеживалась определённая система с привязкой к духовным венам и акупунктурным точкам. Похититель так сосредоточился на рисовании этих узоров, что даже перестал ворчать и издавать любые звуки в принципе, лишь изредка, когда работал над особенно сложным элементом, опаляя кожу Лю Цингэ своим дыханием. Тем неожиданней было, когда после нескольких шичэней — или больше? — методичной работы кистью похититель вдруг задался вопросом: — Интересно, боится ли великий Бог Войны чего-то такого нелепого? — и тут же самым наглым образом пощекотал Лю Цингэ под коленкой. Его состояние не позволило ему никак отреагировать, но ответ был бы: да, он боялся. Ужасно. Но прямо сейчас ничего не мог с этим сделать: ни дёрнуться, ни даже попросить о пощаде, не говоря уже о том, чтобы вырваться и отплатить обидчику. К счастью, долго пытка не продлилась. Закончив рисовать, похититель вновь затих на время, показавшееся Лю Цингэ едва ли не вечностью, а потом яростно выпалил: — Мне стоило просто изувечить тебя. Это было бы в тысячу раз быстрее, проще и безопаснее, — испустив длинный шипящий вздох, он продолжил уже более спокойно: — Ты не представляешь, сколько времени и сил ушло на разработку методики и добычу всего необходимого, особенно кисточки гремучей дракорыси, чтобы сделать негативные эффекты временными, и никогда этого не оценишь. Вместо этого ты будешь меня обвинять: в подлости и злокозненности — как обычно. И ты даже не будешь совершенно неправ — я всё же действительно получу удовольствие от твоих унижения и страданий. Вот такой вот я гнилой человек. Впрочем, тебе об этом давно было известно. После своей внезапной и крайне подозрительной тирады похититель будто онемел: он не сказал ни слова, пока заканчивал подготовку к ритуалу и активировал его, и хранил полное молчание всё то время, что духовные вены и ядро Лю Цингэ жгло, плавило и перестраивало; в полной тишине он натянул обратно на освобождённого от цепей Лю Цингэ байчжаньскую форму, взвалил его на плечо и куда-то нёс ещё целую вечность, а потом в своей излюбленной манере бросил на землю, словно мешок с рисом. И наконец заговорил: — Прощай, шиди, на этот раз точно навсегда: больше я проблемы Цанцюн решать не стану. О. Так ему не казалось. Он не выдавал желаемое за действительное и напрасно игнорировал чувство смутного узнавания, неустанно свербевшее на задворках его разума: похитителем и в самом деле оказался Шэнь Цинцю! Который, судя по всему, не только всё вспомнил, вернув прежнее отношение к людям и жизни, но также почему-то больше не хотел иметь с их орденом ничего общего. И всё же Шэнь Цинцю не убил Лю Цингэ, когда у него появился такой шанс, хотя прежний он подобной возможности ни за что не упустил бы. Может быть, последние три года таки что-то в нём изменили? Лю Цингэ поклялся себе найти его, чтобы узнать, так ли это. Почти сразу после ухода Шэнь Цинцю на него наткнулись адепты пика Цяньцао, и вряд ли это было совпадение. Так как Му Цинфан всё ещё оставался в плену, Лю Цингэ пришлось довольствоваться его заместителем: слишком робким и суетливым молодым человеком, которому отчаянно не хватало уверенности в себе. Однако это вполне компенсировалось знаниями и умением их применять: уже через кэ утыканный иголками во все акупунктурные точки и обмотанный страшно вонючими примочками Лю Цингэ сумел открыть глаза и прохрипеть что-то, отдалённо напоминавшее человеческую речь. И тут же получил предупреждение: — Даже не думайте вставать! Естественно, он всё равно попытался, за что поплатился выслушиванием лекции на полтора шичэня о том, как близок был к смерти. А рукокрылая лисожуть сразу после небесного демона — это, видите ли, даже для него чересчур. И вообще, ему невероятно повезло, что он умудрился схлопотать крайнее истощение ци — а иначе лисожуть, которая ест свою добычу, только пока та ещё живая, не потеряла бы к нему интерес — но не умереть при этом на самом деле. Помощи же он дождался только потому, что каким-то чудом вырубился именно на поле серебристых макольчиков, чья пыльца и не позволила его меридианам схлопнуться. — Вообще, если бы не недавний прорыв, который вы совершили, вам, скорее всего, пришлось бы навсегда попрощаться с карьерой заклинателя, а так есть хороший шанс восстановиться, но только при условии неуклонного соблюдения всех рекомендаций. И по самым оптимистичным прогнозам это займёт несколько месяцев, не меньше. Вот только Лю Цингэ не совершал никакого прорыва и знал наверняка, что рукокрылая лисожуть на него не просто не нападала, а даже близко не пробегала (очень уж характерный у них запах), истощение ци стало результатом насильственной перестройки меридианов, а чудо, благодаря которому он оказался на поле с макольчиками, звали Шэнь Цинцю. За всем произошедшим стоял точный расчёт непостижимого в своей гениальности разума, чьи цели так и остались загадкой. С одной стороны, он уложил Лю Цингэ на больничную койку не меньше чем на два месяца, с другой — сделал его намного сильнее. Зачем? И какой смысл маскировать своё вмешательство под стечение обстоятельств? Кто знает. Собственных идей у Лю Цингэ на этот счёт не было, так что он решил не усложнять и просто включить дополнительный вопрос в список того, о чём ему нужно будет спросить Шэнь Цинцю, когда он найдёт его после своего выздоровления. Без сомнений, тот назовёт его придурком, может быть, они даже подерутся и точно наорут друг на друга, совсем как в старые добрые времена, но уже без прежней убийственной подсердечной ненависти. Лю Цингэ не мог дождаться, чтобы снова его увидеть. Через три недели в Цанцюн вернулся Му Цинфан, а ещё через две мир оказался на грани уничтожения.