Жизнь после смерти

Оставить Сюя было почти так же трудно, как покинуть Ци-гэ, однако Шэнь Цинцю далеко не впервой пришлось делать то, что ему не нравилось. Он давно привык терять и притерпелся к боли, но впервые в его жизни минусы компенсировались плюсами, и притом компенсировались довольно щедро: внутри него ровно пульсировало такое мощное золотое ядро, какое ему никогда даже не снилось, ничто не смогло бы поколебать фундамент, на котором оно покоилось, а по безупречно гладким меридианам свободно циркулировала идеально послушная духовная энергия. С таким уровнем развития Шэнь Цинцю теперь, наверное, мог бы сразиться с Лю Цингэ или Юэ Цинъюанем на равных. Конечно, если бы первый сумел перебороть свои принципы и поднять руку на женщину, а второй соизволил вытащить голову из задницы и признать, что его Сяо Цзю уже давно не ребёнок, которого нужно опекать. И какая разница, если сейчас Шэнь Цинцю имел не тот набор вторичных половых признаков, к которому привык изначально? На фоне всего остального (и с учётом возможных альтернатив) женское тело было далеко не худшим побочным эффектом — так он думал. Поначалу. Однако чем больше проходило времени, тем сильнее Шэнь Цинцю уверялся: это лучшее, что с ним произошло в жизни. Нет, правда. Во-первых, закончилась его беспросветная чёрная полоса, тянувшаяся столько, сколько он себя помнил, и состоявшая из сплошных неудач разной степени кошмарности. Словно в небесном свитке знак его кармы вместе с полом вдруг тоже поменялся на противоположный, и чёрная завеса рока над судьбой Шэнь Цинцю, наконец, развеялась. Во-вторых, женщины больше не осуждали его желание находиться рядом с ними, наоборот, считали это вполне естественным и часто даже сами искали общества и защиты Шэнь Цинцю. Он, конечно же, никогда им не отказывал и в итоге прослыл самоотверженной благодетельницей, которая всегда готова помочь любой попавшей в беду сестре, ничего не требуя взамен. А раньше его ровно за то же самое назвали бы развратным животным, хищником и бесстыжим извращенцем, не способным себя контролировать. В-третьих, дурной характер Шэнь Цинцю вдруг из серьёзного недостатка превратился в пикантную изюминку: его коварством восхищались наравне с красотой; перед его беспощадностью почтительно трепетали, считая её не более чем доказательством того, что истинная праведность не идёт на компромиссы. Только умерев, Шэнь Цинцю начал действительно наслаждаться жизнью. Первые несколько лет он просто бродил повсюду, исследуя другие земли и обычаи, упиваясь свободой, которой у него никогда раньше не было, и потакая любым своим капризам. Благо сбережений, что он накопил за то время, пока занимал пост владыки второго по значимости пика в крупнейшем ордене Царства людей, хватило бы лет на двадцать безбедной жизни. Однако и от работы Шэнь Цинцю не отказывался. Ему нравилось рисовать талисманы, охотиться на чудищ, изгонять нечисть, решать загадки, искать виновников сверхъестественных преступлений и наказывать их. Как выяснилось, бродячие заклинатели не так уж плохо зарабатывали, а стоило только Шэнь Цинцю немного прославиться (теперь он представлялся как Шэнь Ши), монастырь Тяньи тут же предложил ему место в своих рядах. Не желая обидеть их слишком резким отказом, Шэнь Цинцю согласился на ознакомительную экскурсию. На практике даосский монастырь мало чем отличался от Тёплого красного павильона. Там не брали денег и не стеснялись отказать любому, кто не пришёлся по душе ни одной из дев, желавших заниматься двойным совершенствованием, а называлось всё это непотребство паломничеством и длилось по неделе каждый месяц. Увидев шок на лице Шэнь Цинцю, мать-настоятельница поспешила объяснить: — Участие сугубо добровольное, — поняв, что её слова не произвели особого впечатления, она добавила: — И это не просто для развлечения — метод работает очень хорошо. К нам выстраиваются целые очереди из других школ для обмена опытом, и у нас даже есть эксклюзивная договорённость с самим пиком Сяньшу. От такой новости Шэнь Цинцю едва не споткнулся, и ему вдруг нестерпимо захотелось накропать анонимную кляузу одному байчжаньскому варвару, но он сдержался, так как по собственному опыту мог сказать, что действия обеспокоенных старших братьев не всегда совпадали с интересами тех, кого они пытались опекать. Любопытно, как сильно Ци-гэ возмущался местными порядками, когда узнал о них… и делал ли это вслух? Он всегда был таким ханжой, вспомнить хоть его бесконечное занудство о вреде женского общества для совершенствования. Так странно: уходя в новую жизнь, Шэнь Цинцю верил, что ему будет отчаянно не хватать Ци-гэ, которого он только-только снова признал братом, и в целом его ожидания оправдались… но по нравоучениям, лекциям о своей безнравственности и бесконечным нотациям о том, почему любой конфликт — это его вина, Шэнь Цинцю не скучал совершенно. Он вдруг с удивлением понял: для счастья ему достаточно знать, что Ци-гэ есть где-то там, живой, здоровый и вполне довольный своей жизнью теперь, когда у него был идеальный шиди вместо вечно неблагодарного источника нескончаемых проблем. А заменитель действительно справлялся отлично и даже лучше. Они случайно пересекались несколько раз во время особенно крупных заварушек, когда требовалось много заклинателей, и Шэнь Цинцю внимательно наблюдал за тем, как призванный им дух носил кожу владыки Цинцзина. Та шла ему гораздо больше, чем когда-либо подходила истинному владельцу. Сколько себя помнил, Шэнь Цинцю всегда отчаянно барахтался, выбиваясь из сил, чтобы притворяться, будто ему есть место на вершине мира заклинателей, хотя сам в это не верил и подозревал, что окружающие тоже знали правду. Заменитель же изображал возвышенного бессмертного просто идеально. Глядя на него, Шэнь Цинцю не мог не задуматься обо всём, чего лишился. И это, на удивление, было не так мучительно, как он ожидал. То, что многолетние плоды его трудов достались кому-то задарма, всё ещё немного жалило, но он совсем не тосковал по потерянному положению. Какой смысл, если теперь Шэнь Цинцю был гораздо сильнее и не нуждался в формальном статусе, чтобы с ним считались. И в качестве бонуса ему больше не приходилось барахтаться в той клоаке, которую из себя представлял высший свет заклинателей, и кому-то что-то доказывать. А подвиг по одомашниванию Лю Цингэ, единственное, что действительно вызывало немного зависти, был личной заслугой уже самого заменителя. От предложенного ему высокого положения в монастыре Тяньи Шэнь Цинцю в итоге отказался (из-за нежелания возвращаться к политическим дрязгам), но должность рядового заклинателя принял охотно и фактически продолжил свою прежнюю бродячую жизнь, только в выборе направления теперь руководствовался не случаем, а выданным матерью-настоятельницей списком заданий. Иногда, если на него находило такое настроение, он возвращался на несколько дней в монастырь и проводил серию уроков для старших адептов: живопись, цинь, тонкости управления духовной энергией, классификация монстров и способы борьбы с ними, искусство начертания и разработки талисманов, а также многое, многое другое; детишек же (младше двадцати) Шэнь Цинцю учить избегал, не желая испытывать своё терпение. Всё шло слишком хорошо, очевидно, это не могло продолжаться вечность, и он должен был предвидеть неминуемую катастрофу. Тем не менее новость о смерти его заменителя ударила Шэнь Цинцю как гром среди ясного неба. Даже при худшем сценарии до этих событий оставалось ещё несколько лет! Но признаки совпадали: дворец Хуаньхуа обвинил владыку Цинцзин в ряде преступлений и заточил его в Водную Тюрьму. Из этого также следовало, что зверёныш был сброшен в Бездну и вернулся оттуда матёрой апокалиптической тварью. Неужто Шэнь Цинцю, пытаясь всё исправить, сделал только хуже? Правда, заменитель его, если верить молве, отделался всего несколькими днями в заключения и милосердно быстрой смертью, и угадать, что это значило для мира в целом и Цанцюн в частности, попросту не представлялось возможным. Собирался ли зверь теперь пытать всех заклинателей в цзянху до единого вместо того, чтобы уничтожить только крупнейшие школы и ордена? И зачем ему понадобилось мёртвое тело бывшего учителя? Время шло, Шэнь Цинцю ждал, когда разразится ад на земле, но ничего подобного не происходило. Захватив Хуаньхуа, зверь просто взял и… успокоился. Вместо слухов о его завоеваниях из уст в уста передавали возмутительно глупые фантазии, и происходящее с каждым днём всё сильнее скатывалась в нелепый фарс. Шэнь Цинцю держался, пока в одной придорожной забегаловке не услышал «песнь Бинцю». Этот тошнотворный образчик беспримесной мерзости, в котором гнусность содержания оттенялась уродливостью формы, едва не вызвал у него первое после смены тела искажение ци. Даже их пропащий создатель до такого не опускался, а это действительно показатель. Чего стоил один только до крайности озабоченный демон-некрофил в качестве главного героя. Перебор, даже если бы он целиком являлся безвкусной фантазией, но в том-то и дело, что песня нагло претендовала на историческую достоверность, как будто его заменитель и без того пострадал недостаточно. Не то чтобы он так уж сильно — или вообще — нравился Шэнь Цинцю, ему никто не нравится (даже Ци-гэ его чаще раздражал своими выходками, чем нет), но есть вещи, которых и заклятому врагу не пожелаешь. Кроме того, в грязь втаптывали в некотором роде и его репутацию тоже, сколь бы мало от неё ни осталось после обвинений Хуаньхуа и побега из Водной Тюрьмы. Как бы сильно ни бесило Шэнь Цинцю происходящее, он не так много мог сделать, если не собирался раскрывать свою личность. А он не собирался: ему слишком понравилось жить, чтобы так подставляться. Но отдать последнюю дань уважения заменителю, пресечь новую саморазрушительную привычку одного слишком верного придурка и, пользуясь случаем, обломать планы свежеиспечённого главы дворца Хуаньхуа, в чём бы те ни состояли (и тем самым свести не только личные счёты, но также ослабить конкурента как монастыря Тяньи, так и ордена Цанцюн), Шэнь Цинцю считал себя вполне способным. Всего-то и делов, что проникнуть в логово зверя и уничтожить его любимую игрушку прямо у него под носом. Раз плюнуть. Однажды Шэнь Цинцю уже доказал, что для человека, владеющего информацией, нет ничего невозможного. Поэтому именно её добыча заняла первое место в его списке дел. В то время как орден Цанцюн был сильнейшим в мире, дворец Хуаньхуа всегда по праву называли самым богатым и многочисленным, причём второе стало неизбежным результатом первого, потому что брали туда без разбора: всех, кто мог заплатить. Подобная стратегия приёма открывала перед Шэнь Цинцю сразу несколько возможностей: завербовать кого-то, кто уже входил в их состав, или проникнуть туда лично. Второй способ показался ему более удобным, перспективным и, как ни странно, безопасным. Да, риск столкнуться со зверем повышался до такой степени, что фактически превращался в гарантию, но зато не пришлось бы каждую секунду ждать предательства. К внедрению Шэнь Цинцю подготовился самым тщательным образом: обзавёлся новым гардеробом, ничуть не похожим на старый, сменил причёску, загримировался в лучших традициях перепёлок из весеннего дома, и для пущего эффекта поверх ещё нацепил вуаль. Для заявки на вступление он выбрал момент сразу после нашествия варвара и не прогадал: на аудиенцию к главе, занятому более важными делами, его тащить не стали. Хотя уже через несколько дней стало очевидно, что это не Шэнь Цинцю такой умный — просто в Хуаньхуа царил полнейший бардак. И стоило так заморачиваться? Может, конечно, местный хаос был призван сбивать с толку лазутчиков, но на практике он лишь помогал любому желающему оставаться незамеченными и творить всё, что только взбредёт в голову. Ну, почти всё. Некоторые внутренние комнаты охранялись действительно хорошо, и Шэнь Цинцю мог бы поспорить, что его цель содержалась именно там. Это значительно облегчило ему работу… в отличие от регулярных варварских набегов, из-за которых составить график дежурства стражей или отлучек зверя оказалось попросту невозможно! И как в таких условиях прикажете планировать диверсию? А кроме того, если усилия Шэнь Цинцю увенчаются успехом, следующее же нападение Лю Цингэ на Хуаньхуа станет для него последним: встречи со слетевшим с катушек от ярости небесным демоном он не переживёт. И это огромная проблема: убить придурка мог только один человек — Шэнь Цинцю, — а всем остальным на такое достижение лучше было не зариться. Так что пришлось тратить ещё почти два месяца на разработку, подготовку и выполнение плана по нейтрализации Лю Цингэ. Это не позволило бы обвинить орден Цанцюн в том, что совершит Шэнь Цинцю, а сам он сначала получил удовольствие от распускания слухов, что Бог Войны уже не тот, а затем насладился своей над ним победой. Но вот потом, стоило только байчжаньскому варвару оказаться в полной его власти, как всё свернуло куда-то не туда: уязвимый и абсолютно беззащитный Лю Цингэ почему-то вызывал отнюдь не злорадство, а только ещё более сильное раздражение, аж до зубовного скрежета. Окончательно Шэнь Цинцю добил веер, который тот хранил за пазухой, точно сентиментальная девица на память о лучшей подружке. Мерзость! Этот веер был одним из его любимых, и теперь он оказался дважды осквернён, так что его оставалось только сжечь. Но даже после такого вероломства Шэнь Цинцю всё равно на мгновение задержался, прежде чем оставить своего уже-не-брата одного на макольчиковом поле. В мире не нашлось бы идиота, готового обвинить его в мягкости или сентиментальности, и всё же… он, возможно, немного соскучился по перебранкам с этим придурком. Самую капельку. Без главного дестабилизирующего фактора дела в Хуаньхуа сразу пошли на лад, кроме того, Шэнь Цинцю всё это время потихоньку втирался в доверие к местным и был уже на достаточно хорошем счету, чтобы ему доверили подавать чай не особенно важным гостям. Каково же было его удивление, когда одним из них оказался Шан Цинхуа. Какого хрена он здесь делал? В смысле кроме того, что сидел над бумагами — это его состояние по умолчанию. Шэнь Цинцю отчаянно нуждался в информации: разве у них с Хуаньхуа сейчас не война? Или что, с выходом из строя всего одного человека остальные дружно решили забыть о любых разногласиях? А если… если он где-то ошибся с расстройства и покалечил основную боевую силу Цанцюн насовсем, а не временно? А если и вовсе до смерти?! Но вряд ли один из владык, даже растяпа Шан Цинхуа, стал распространяться на такую деликатную тему с первой встречной ученицей противоборствующей школы, а сыворотку правды Шэнь Цинцю с собой никогда не носил: всё равно без специально подготовленной площадки пользоваться ей не только бессмысленно, но и опасно. Как же тогда он мог заставить Шан Цинхуа сотрудничать, причём с искренним энтузиазмом, а не изображая из себя непонятно что?.. К счастью, долго думать ему не пришлось: даже в самом сердце вражеской резиденции Шан Цинхуа не прекращал бормотать, и это навело Шэнь Цинцю на идею. Подав чай, он самым наглым образом уселся за столик и отчётливо позвал: — Самолёт. Шан Цинхуа с воплем подпрыгнул из положения сидя, неуклюжим движением разбросав документы по всему помещению, и уставился на Шэнь Цинцю с возмущением. — Огурец? Брат! — окинув быстрым взглядом его фигуру, он совершил ещё один прыжок, не менее впечатляющий, но на этот раз к стене, и вжался в неё спиной, будто ожидал нападения. — Теперь сестра? Богом клянусь, я не виноват, это не из-за удобрений. И вообще, тебе безумно идёт, пожалуйста, пожалуйста, не убивай меня! — При чём тут Огурцы и удобрения? — если это был какой-то код, Шэнь Цинцю всё равно не имел ни единого шанса взломать его на лету, так что нечего было даже пытаться: это только вызвало бы лишние подозрения. — Ты не брат Огурец, — Шан Цинхуа напрягся ещё сильнее. — Тогда откуда ты знаешь моё имя? — Тебе следует фильтровать своё бормотание, папочка Самолёт, рано или поздно кто-нибудь обратит внимание. Но я знаю гораздо больше, чем просто имя. Каково это — быть заложником собственного творения? От понимания глаза Шан Цинхуа выпучились до предела. — Ты знаешь. — Знаю. — Сестра! Ты тоже, сестра! — он выглядел так, будто готов был броситься на внезапно объявившегося товарища по несчастью с объятьями. — Как тебя звали раньше? — Пусть прошлое останется в прошлом. — Что, неужто была хейтером? А может, данмэйщицей? И кого шипперила? Уж не Ло Бинхэ ли с Шэнь Цинцю, а? — увидев реакцию на своё возмутительное предположение, Шан Цинхуа нервно рассмеялся и замахал руками. — Ну нет так нет, замнём для ясности. А сейчас ты у нас кто? — Обычное пушечное мясо, — насколько понял Шэнь Цинцю во время допросов под сывороткой правды, так небожители называли всех не особо примечательных людей. Именно таким он сейчас и притворялся. — А, ожидание и реальность. Мне это знакомо: тоже не мечтал оказаться самым бесполезным из двенадцати владык, но лучше уж так, чем просто умереть, да? — объективно он был полезнее многих, вот только случайная ученица Хуаньхуа никак не могла этого знать, а со второй частью Шэнь Цинцю соглашался всей душой, так что он просто кивнул. Но Шан Цинхуа, по всей видимости, не ожидал даже такой малости и тут же воспрянул духом, будто нашёл единомышленника. С хитрой улыбочкой он поинтересовался: — А как тебе мой главный герой, так сказать, во плоти? — Мерзкий тип, — припечатал Шэнь Цинцю со всем доступным ему презрением. Он не собирался приукрашивать действительность и едва удержался от того, чтобы не расписать в красках всё, что в этом «герое» не так. Шан Цинхуа тут же сдулся, став похожим на себя обычного, и запричитал, точно уязвлённая в лучших чувствах мамаша: — Ну да, характер у него не ангельский, но ведь не просто так. Зато красавчик, каких больше нет, скажи? То, что вырвалось изо рта Шэнь Цинцю в ответ на эти слова, можно было объяснить как чистой вредностью, породившей нежелание признавать зверя исключительным хоть в чём-то, так и тем, что это была просто неправда. Объективный факт, который не мог не признать любой разумный, имевший хотя бы один функциональный глаз. — Есть. Лю Цингэ. — Эй, нечестно! Он брат самой красивой женщины в мире — это просто генетика. И вообще, по задумке Лю Цингэ должен был умереть ещё лет шесть назад, поэтому не считается. Должен. Был. Умереть. Как Шэнь Цинцю это пропустил?! Он спрашивал про себя, Ци-гэ и учеников, про зверя, его лейтенантов, даже некоторых жён (ту же Нин Инъин, например), и тысячи так называемых сюжетных двигателей, но ему даже в голову не пришло узнать о судьбе Лю Цингэ. Почему-то Шэнь Цинцю не сомневался: тот так и будет бегать вокруг, крушить всё, что подвернётся под горячую руку, и сеять своими появлениями смуту в умах и сердцах. А потом уйдёт так же ярко, громко и красиво, как жил: в эпичном противостоянии, вместе с остальными братьями и сёстрами до последнего защищая орден Цанцюн. Ему и в голову не приходило, что с Лю Цингэ могло случиться что-то другое, ещё до всего этого. Неугомонный байчжаньский варвар казался ему незыблемой константой вселенной, как дождь или солнце, которую не могло пошатнуть ничто, кроме силы, способной уничтожить даже саму эту вселенную. — А давай я вас познакомлю? Ты же его только издалека и видела, так вот, гарантирую: личность там тоже не фонтан, — но не успел Шэнь Цинцю возмутиться, как лицо Шан Цинхуа страдальчески перекосилось. — Ой, снова забыл: я же теперь в Цанцюн персона нон грата. Прости, сестра, не выйдет. — Значит, они раскрыли твои шашни с демоном. — Ага. — И ты ничего не знаешь о состоянии Лю Цингэ? — А что с ним? — Шан Цинхуа выглядел до того простодушно, когда задавал свой вопрос, что Шэнь Цинцю при ответе не удержался от зловещего шипения: — Ты же не думал, что он перестал бросать вызов Ло Бинхэ, потому как ему это наскучило? — Ты его что… того? — пролепетал заметно побледневший Шан Цинхуа. Похоже, до сих пор он не принимал свою «коллегу по несчастью» всерьёз, и новость о том, что та способна выйти победителем из сражения с самим Богом войны, заставила его изрядно струхнуть. Возможно, даже в корне пересмотреть своё мнение о том, на что она способна. Шэнь Цинцю позволил ему понервничать целую минуту, прежде чем развеять сложившееся заблуждение: — Нет, он жив, просто выведен из игры на несколько месяцев. — Ты… как? Убить было бы намного проще! — Поверь мне, я знаю, — Шэнь Цинцю демонстративно закатил глаза, но на душе у него потеплело: хоть кто-то, наконец, оценил всю проделанную им тяжкую работу. Конечно, Шан Цинхуа не был бы Шан Цинхуа, если бы тут же всё не испортил: — А зачем ты про его состояние спрашивала? Переживаешь? — Не твоё дело, — признаваться в возможной некомпетентности Шэнь Цинцю не собирался. — Теперь, когда он больше не мешает, я планирую уничтожить тело владыки Цинцзин, и ты мне в этом поможешь. — С ума сошла? Да лучше по доброй воле прыгнуть в яму к огненным муравьям, чем терпеть то, что Ло Бинхэ с нами сделает, если застукает за попыткой! — в голосе Шан Цинхуа паника мешалась с истерикой. — И будь уверена, что большего, чем попытка, нам не светит. Если в помещении с телом появится кто-то, кто не входит в очень, очень ограниченный список допущенных, талисманы тут же пошлют ему сигнал, и Ло Бинхэ будет там уже через несколько секунд! Хм, возможно, Шэнь Цинцю был не совсем справедлив в некоторых своих претензиях к Лю Цингэ… зато его решение заговорить с Шан Цинхуа только что окупилось сторицей: сам он о подобных мерах безопасности не узнал бы, пока не стало слишком поздно. — Ладно. И кто в списке? — Ло Бинхэ. Вероятно, Шэнь Цинцю тоже. Но даже моему королю нет туда хода без высочайшего сопровождения. — Подожди, зачем добавлять мертвеца?.. — Он, конечно, мёртвый как камень, но его тело поддерживается в нетленном состоянии, и после необходимых для этого переливаний ци должно фонить, как не знаю что, и духовная энергия, пропущенная через его систему, уже не считывалась бы как принадлежащая Ло Бинхэ. Талисманы часами верещали бы не переставая, а полностью отключать их так надолго слишком опасно, когда вокруг рыскает дикий Лю Цингэ. Это заставило Шэнь Цинцю довольно усмехнуться: может статься, что байчжаньский варвар, даже сам того не подозревая, создал для него лазейку, которая поможет ему добиться своего. Что ж, иногда даже самая глупая скотина может быть полезной. От его реакции Шан Цинхуа почему-то всполошился пуще прежнего и на одном дыхании выпалил целую тираду: — Знаю, о чём ты думаешь, сестра, говорю тебе, не надо. Никаких объёмных ци-взрывов. Я промолчу о том, что для подобных талисманов необходима каллиграфия просто запредельного уровня, а их размещение и одновременная активация потребуют не только неимоверного количества духовной энергии, но и филигранного над ней контроля. Я не стану указывать на очевидные вещи, например, что взрыв станет направленным и просто испарит тебя, если ты не успеешь закрыть дверь, но ни хрена не убьёт небесного демона, который за такую подлянку тебя потом из-под земли достанет. Я даже забуду о количестве везения, необходимом чтобы это всё провернуть и остаться в живых, но ты бы хоть Му Цинфана пожалела! До его слов Шэнь Цинцю об объёмных ци-взрывах не думал вообще, но теперь и правда начал. Всегда приятно иметь запасной план, нужно лишь уточнить некоторые детали. — При чём тут Му Цинфан? — Так он сейчас в плену, заперт чуть ли не в соседних с телом покоях, а ты обрушишь весь чёртов дворец, если у тебя получится. Значит, Цанцюн скрывал не только дезертирство одного владыки, но и похищение другого. Мило. — Даже если повезёт угадать момент после переливания и использовать всю доступную мне ци, взрыв не получится настолько сильным, чтобы разрушить дворец, — возразил Шэнь Цинцю, пытаясь воззвать к разуму этого паникёра, — и Му Цинфан — заклинатель с золотым ядром, а не соломенная кукла. Выдержит. — Но ты совсем не учитываешь моего короля! Он же каждый раз сил вбухивает от души, не жалея, чтоб там получился натуральный морозильник. А по энергетической ёмкости ци даже рядовых демонов превосходит человеческую в разы. Представь, какой выброс даст королевская. Шэнь Цинцю, конечно, учитывал бы Мобэй-цзюня, если бы знал, что тот регулярно напитывал помещение своей силой. Но раз так, Шан Цинхуа был прав: от Хуаньхуа остался бы лишь кратер. А стоит только вытащить Му Цинфана заранее, как любой дурак тут же соединит точки и обвинит Цанцюн в диверсии, конечно, если этого дурака и самого не распылит вместе с его дворцом. — Но ты действительно уверен, что Ло Бинхэ такое переживёт? — Он как сраный Дэдпул на максималках, если бы тот ко всему прочему был эгоцентричным мегаломаньяком с завышенным чсв и патчем на внешку, — развёл руками Шан Цинхуа. — Я даже голоса в голове ему дал! — Жаль. Вплоть до прихода Мобэй-цзюня, который выглядел таким истощённым, словно только что заморозил целый ледник, они обсуждали (точнее, Шан Цинхуа болтал, а Шэнь Цинцю задавал его болтовне направление) нюансы охранной системы. — Очень тебя прошу: не пори горячку и дай мне немного времени подумать, как обойти талисманы, хорошо? — прошептал Шан Цинхуа на прощание лихорадочной скороговоркой, с опаской косясь на Мобэй-цзюня. — Мы с моим королём бываем тут каждую неделю: он косплеит холодильник, я — бухгалтера. Так что скоро увидимся, ладно? Шэнь Цинцю милостиво кивнул. Конечно, он не стал бы пороть горячку — его план был рискованным и дерзким, не без этого, но в то же время изящным и строился на том расчёте, что талисманы его просто… пропустят. Он ведь Шэнь Цинцю. Если же нет, у него будет вполне невинное оправдание, как именно скромная ученица оказалась там, где ей быть категорически не положено. Глядишь, на месте не убьют (нынче в Хуаньхуа даже самых проштрафившихся не казнили, вместо этого отправляя их в Водную Тюрьму до конца месяца, после чего они таинственным образом исчезали), а уж сбежать Шэнь Цинцю за несколько недель как-нибудь да исхитрится. Оставалось лишь незаметно проскользнуть мимо охраны, которую раньше он собирался просто и незатейливо вырубить, но теперь поменял мнение: если будет казаться, что тело «истлело мистическим образом» без какого-либо стороннего вмешательства, то и обвинить зверь не сможет никого, кроме самого себя. И, конечно, Шэнь Цинцю задержится во дворце Хуаньхуа ещё на некоторое время — побег только вызвал бы ненужные подозрения, — так что они с Шан Цинхуа непременно увидятся через неделю, а может, даже раньше. Это случилось через пять дней, хотя свой план Шэнь Цинцю реализовал уже на третий, но сначала сорвавшийся с цепи зверь неистовствовал, почти четыре шичэня бросаясь на стены и всё, что шевелилось. Затем ещё столько же — допрашивал с пристрастием охрану и персонал, и лишь после этого соизволил вызвать всех доступных ему экспертов и советников для проведения консилиума над телом и поиска ответа на вопрос: что же произошло и почему. Заседали они целые сутки, и пить чай Шан Цинхуа пришёл, шатаясь от усталости, но в глазах его горел дикий, совершенно ему несвойственный огонь. Опустошив почти весь чайник, он наконец сказал: — Ты невероятная, страшная женщина. Я в равной мере восхищён и напуган. — Не понимаю, о чём ты. — Ой, да ладно. То, что я не знаю, как именно ты это провернула, не делает нас меньшими сообщниками. Вряд ли, конечно, Шан Цинхуа его сдал и сейчас пытался выманить признание, но Шэнь Цинцю всё равно не стал ничего подтверждать, лишь улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было намного больше угрозы, чем чего-либо ещё. — Я просто хотел сказать спасибо. — С каких пор тебе есть дело до источника всех наших бед? — это был риторический вопрос, а ответ на него Шэнь Цинцю знал лучше кого бы то ни было: с тех самых, как он оставил вместо себя заменителя, который умел нравиться людям. Однако Шан Цинхуа удивил его, сказав кое-что совсем другое: — Ты забываешь, но это ведь я его выдумал, а значит, все беды — именно моя ответственность. Но каким бы озлобленным ни сделала его жизнь, он никогда не задумывался злым по своей сути. — Нет? — Нет. Шэнь Цинцю невольно кивнул. Ему сложно было в это поверить, но последние пять лет в некотором роде доказывали слова Шан Цинхуа. Разве он не стал немного лучше и даже чуточку добрее? — Всегда пожалуйста. Что ты сказал Ло Бинхэ? — Нагородил всякой дичи. И про длительное влияние демонической энергии, и про синергию с Неисцелимым, и про корявое развитие Шэнь-шисюна; даже цикл реинкарнации приплёл, мол, его душа теперь в новом теле, и старое ей без надобности, вот естественный порядок вещей и взял своё. Му-шиди всегда был сообразительным, ему хватило одного подмигивания, чтобы начать мне поддакивать, пересыпая речь малопонятными медицинскими терминами. К счастью, мой непутёвый сын оказался в состоянии понять, что даже лучший в мире целитель ничего не сможет сделать для горстки пепла, и отпустил его домой, — но сообщая эти, казалось бы, хорошие новости, Шан Цинхуа не выглядел даже немного воодушевлённым. Шэнь Цинцю позволил ему сидеть и цедить последнюю чашку чая в тишине, пока он сам не созрел, чтобы продолжить: — Всё не закончится так просто: главный герой никогда не сдаётся. Он разорвёт мир на части, если придётся — он сделал бы это за гораздо меньшее. Я до сих пор не осознавал ни степени его одержимости, ни её… подоплёки. Что же нам делать? Да, для Шэнь Цинцю тоже было шоком обнаружить своё бывшее тело в том непотребном виде, в котором хранил его этот… это существо. Кто бы мог подумать, что народная молва настолько близка к истинному положению вещей? У него до сих от омерзения по всей коже табунами ползали мурашки, и хотелось помыться. Фу! А хуже всего, что Шан Цинхуа был как никогда прав: ради исполнения своих желаний зверь не считался ни с чем, а его стремление к мести никогда не могло даже близко сравниться с ненасытностью его страсти к самоутверждению посредством завоеваний. Но если подумать, жёсткая фиксация на одном конкретном объекте, к тому же недоступном, открывала возможность, использовать которую Шэнь Цинцю не постеснялся бы, даже несмотря на всю её низость. — Мы могли бы подбросить ему зеркало Цзиншэнь. — Ты… ты серьёзно? Хочешь попытаться довести его до самоубийства?.. Я промолчу об этической стороне вопроса, но это вообще возможно? — Вот и узнаем, что сильнее: его неуязвимость или его желания. — Я в любой день поставлю на желания, и жанр изменился, но не утащит ли он за собой нас всех… — Шан Цинхуа не выглядел особенно вдохновлённым их перспективами, но явно не хуже Шэнь Цинцю понимал, что игнорирование проблемы точно не приведёт ни к чему хорошему. Даже если попытка её решить могла закончиться не лучше, она также была их единственной надеждой. Ни один из них не мог предсказать того, что случилось дальше. Зверь был ужасно нестабилен ещё до сводящего с ума зеркала, но после окончательно слетел с катушек и, к сожалению, совсем не в ту сторону, на которую рассчитывал Шэнь Цинцю. Неизвестно, что и как перемкнуло в мозгах ублюдка, чтобы идея объединить миры вдруг показалась ему решением всех его проблем — Шан Цинхуа винил Синьмо, — но он загорелся идеей и почти сумел её осуществить. Спасло их всех искажение ци, накрывшее зверя в самый ответственный момент, и за это Шан Цинхуа Синьмо уже истово благодарил. Даже Шэнь Цинцю начал проникаться к проклятому мечу некоторой симпатией. Дворец Хуаньхуа устроил своему главе прощание, но из уважения к многочисленным жертвам даже неудачной попытки объединения миров церемония прошла тихо и скромно. Шэнь Цинцю ушёл из дворца Хуаньхуа на следующий день, но люди в последнее время бежали оттуда с завидной регулярностью, так что никто не придал особого значения ещё одному случаю.