Чёрные розы

Подвал «Чёрной розы» был погребом, где тени цеплялись за стены словно призраки былых поражений. Воздух здесь застоялся, пропитавшись запахом плесени, крови и сгоревшей серы. Сводчатый потолок, поросший чёрной плесенью, низко нависал над головами, давя на психику, как саван. По углам громоздились ящики с пометкой «Опасно», из-под крышек которых сочилась липкая субстанция, пузырясь и шипя. На столе из грубого дуба, иссечённом следами клинков и ожогами от кислот, лежало оружие, больше похожее на инструменты пыток: Серебряные клинки с желтоватым налётом — их лезвия были вытравлены рунами, а рукояти обмотаны кожей, содранной с вампиров. Священные гранаты — стеклянные шары, внутри которых плавали осиновые щепки и капли святой воды, помеченные крестами. Они мерцали тусклым голубым светом, как светлячки в банке. Арбалет Эвелин с прикладом из человеческой кости. На тетиве висел амулет — высушенное сердце летучей мыши, шептавшее проклятия на языке древней магии. Эвелин Харпер стояла перед картой Лондона, приколотой к стене ржавыми гвоздями. Её медные волосы, собранные в тугой шип, отражали свет коптящих свечей, превращаясь в огненный нимб. На шее болтался медальон с портретом Эмили — прабабки, чьё лицо было искажено предсмертной гримасой. — Он резонирует сильнее, — Виктор сжал поддельный кристалл так, что ладонь побелела. Чёрные прожилки на его шее извивались, будто под кожей копошились слепые змеи. Глаза подростка, обычно карие, теперь отливали серым, как пепел. — Сердце Ночи зовёт... оно смеётся... Маргарет Стоун, алхимик с лицом, изуродованным шрамом в форме паука, швырнула в него окровавленный бинт. Он шлёпнулся о стену, оставив кровавый отпечаток. — Заткнись, щенок, — её голос напоминал скрип ржавых петель. — Или я вырву твой язык и брошу его в свой котёл. Твоя истерика нам не нужна. Она повернулась к стеллажу, где в склянках квакали лягушки с человеческими глазами. Её седые волосы, спрятанные под сеткой из серебряных цепей, звенели при каждом движении. Джонатан Блейк, бывший священник, подошёл к Виктору. Его сутана, сшитая из кожи вампиров, шуршала, как змеиная кожа. На груди болталось распятие, но вместо Христа на нём был распят демон с лицом Лестата. — Ты станешь маяком, — он сжал пальцами плечо Виктора, шипы на кольце впились в кожу, оставляя кровавые точки. — А после... я освобожу твою душу. Его голос звучал мягко, как проповедь, но глаза оставались пустыми — два ледяных омута, лишённые настоящей веры. Эвелин улыбнулась, проверяя натяжение тетивы арбалета. В её глазах, словно в зеркалах, отражались не свечи, а тьма: воспоминания о матери, повешенной за колдовство, о сестре, растерзанной оборотнями, о годах, когда она спала в гробах, чтобы понять врага. — О, они заплатят, — она провела пальцем по карте, где метка «Поместье Хартли» была залита чёрными чернилами. — Все до одного. Где-то в углу пискнула крыса. Виктор вздрогнул, и кристалл в его руке вспыхнул, осветив надпись на стене: «Смерть — это милость». ❈ Гроза обрушилась на поместье Хартли с яростью древнего божества. Молнии, похожие на трещины в небесной глазури, разрывали чёрные тучи, окрашивая мир в сине-белые вспышки. Каждый удар грома сотрясал землю, заставляя дрожать витражи в окнах, а дождь, неистовый и холодный, стекал по стенам словно слёзы самого Лондона. В саду поместья чёрные розы, посаженные ещё Амелией, извивались под порывами ветра, их бархатные лепестки сливались в единую массу, напоминую щупальца спящего кракена. При свете молний казалось, будто они тянутся к дому, пытаясь вцепиться в каменные стены. Охотники пробирались через подземный туннель, вырытый ещё в викторианскую эпоху для перевозки контрабандного спиртного. Теперь он был завален костями — жёлтыми от времени черепами, рёбрами, обмотанными паутиной, ключицами с надкусанными серебряными пулями. Воздух здесь пах затхлостью могилы и гнилостью старой крови. Эвелин шла первой. Её фонарь бросал дрожащие тени на стены, покрытые царапинами. Кто-то когда-то пытался вырваться отсюда — об этом кричали кровавые полосы на старых камнях. — Тише, — Эвелин резко подняла руку, когда из-за поворота показался колеблющийся свет. Старый садовник, сгорбленный как вопросительный знак, бродил с фонарём, бормоча что-то под нос. Его лицо, изрезанное морщинами глубже, чем трещины в старых дубах поместья, было освещено снизу, придавая ему сходство с тыквой-светильником. — ...и снова цвести будут, как при барыне, — старик ворчал, касаясь дрожащей рукой бутона чёрной розы. — Эх, Амелия, Амелия... Джонатан двинулся бесшумно, как тень, отрёкшаяся от света. Его молитва-нож — клинок с выгравированными псалмами — блеснул в темноте. Старик обернулся слишком поздно. Лезвие вошло в горло с мокрым хрустом, перерезая и крик, и дыхание. Фонарь выпал из рук, покатившись по полу, а тело осело на колени, будто в последнем поклоне. Кровь брызнула на розы, и те ожили — стебли обвили шею садовника, шипы впились в кожу, а бутоны раскрылись, вбирая алое питьё в свои бархатные глубины. — Дурацкие цветы, — Маргарет плюнула на лепесток, который потянулся к её сапогу. Слюна, смешанная с настоем белены, шипя коснулась растения. Роза скорчилась, выпустив струйку чёрного дыма, но вокруг уже шевелились десятки бутонов. — Сожгу их дотла. Пусть попробуют возродиться из пепла. — Не время, у нас есть дела поважнее. — Эвелин схватила её за локоть, указывая фонарём вверх. В узком проёме вентиляции, забитом паутиной, мелькнул свет из библиотеки. — Он там. ❈ Теодор сидел на ковре из медвежьей шкуры, окружённый башнями из книг. «История алхимии», «Тайны Нилских гробниц», «Дневники де Лионкура» — всё, что он нашёл в закрытом на ключ шкафу отца. Мальчик не понимал слов, но картинки гипнотизировали: мумии с рубинами в глазницах, фрески с женщиной в короне из змей, схема какого-то ритуала... Внезапно молния осветила окно, и он увидел их — чёрные фигуры с арбалетами, скользящие через лужайку, как тени из кошмара. Сердце ёкнуло, сдавив горло ледяной рукой. — Папа! — его крик, тонкий и пронзительный, разрезал ненастную ночь. Где-то наверху упал подсвечник, зазвенели стёкла, и дом вздохнул, пробуждаясь. В коридорах зазвучали шаги. Лилиан, спавшая в соседней комнате, вскочила, споткнувшись о разбросанные платья. Её сердце колотилось, как птица в клетке, когда она вбежала в библиотеку. — Тео, что... — она замолчала, увидев тень за окном. Человек в плаще с капюшоном целился арбалетом прямо в них. Маргарет, стоявшая на лужайке, ухмыльнулась, натягивая тетиву. Серебряная стрела с наконечником в форме креста блеснула в свете молнии. — Беги! — Лилиан закрыла брата собой, когда стекло разбилось, и стрела вонзилась в шкаф, выпустив облако ядовитого дыма. Эвелин, уже поднявшаяся на террасу, выругалась сквозь стиснутые зубы. План рушился — они должны были войти тихо, как смерть, а не как шумные пьяные мародёры. — Немедленно найдите Эдмунда! — она зашипела, вскидывая арбалет. — Остальных — режем! Где-то в глубине дома зазвучал колокол. Старый, ржавый, он гудел как умирающий зверь, созывая обитателей поместья на последний бой. ❈ Генри Хартли ворвался в кабинет, сбивая с ног кресло-жабу с вышитыми скарабеями на атласной обивке. Воздух пропитал запах чернил и гниющего пергамента — здесь десятилетиями хранились секреты, которые теперь вырывались наружу. Его пальцы, покрытые кольцами с фамильными гербами, дрожали, открывая сейф-мавзолей за портретом Амелии. Внутри, среди пожелтевших писем и засушенных чёрных роз, лежал дуэльный пистолет «Вестник Гекаты» с гравировкой «Для Амелии». Серебряные пули в бархатной укупорке зазвенели, как колокольчики на шеях жертвенных козлищ. — В погреб! Все спускайтесь в погреб, пока не поздно! — его голос, обычно бархатистый как дым опиума, сорвался на визгливый шёпот. Слуги метались по коридорам, словно муравьи, чей муравейник воткнули дымовую шашку. Мэриэм, кухарка с обожжёнными кистями рук (следы от вампирского поцелуя), волокла за собой поднос с обсидиановыми ножами — реликвиями, бесполезными против серебра. Джеймс, кучер с лицом, изъеденным оспой, молился на латыни, вырезая кресты на дверях ржавым серпом. — Эдмунд! Чёрт тебя подери, где ты?! — Генри швырнул в стену китайскую вазу, но осколки не упали — застыли в воздухе, образуя слова: «Он не твой». Лилиан вцепилась в руку Теодора так, что костяшки пальцев побелели. Её платье цвета лунной дорожки (то самое, в котором Амелия упала в вечность) светилось защитными рунами — переплетёнными змеями Урея, вышитыми нитями из волос покойной няньки-нубийки. — Не отпускай меня! — её шёпот слился с шелестом Галереи Предков, где портреты оживали, сползая с холстов: Бабушка Элеонора в кринолине, залитом кровью, махала веером из человеческой кожи: «Бегите, глупцы! Он уже здесь!» Прадед Альфред с лицом, закрытым маской Санту-Матеуша, рычал: «Кровь Хартли предаёт себя!» У часовни Святой Агаты, где стены дышали запахом ладана и разложения, Лилиан остановилась. Из тени взвизгнула серебряная стрела — подарок Маргарет. Лезвие вонзилось в плечо, выпустив яд, от которого вены на шее девушки почернели, как гнилые корни. — Беги, Тео! — её крик прервался хрипом, когда чёрные розы, ползущие по коридору, ухватились за подол платья, впиваясь шипами в тонкую ткань. Теодор споткнулся о собственную тень — та внезапно стала объёмной, обретя зубы и когти. Упав перед алтарём, он ударился ладонью о Печать Исиды — бронзовый диск с глазами Гора, вмурованный в пол при Кромвеле. Кровь из разбитого колена потекла по желобкам символа, и воздух наполнился рёвом пустынных ветров. — Аменхотеп... Ашерра... Исида... — слова сами сорвались с губ мальчика, как будто кто-то овладел его языком. Стены часовни загудели, выпустив волну зелёного пламени. Охотники, шагавшие по следу, вдруг замедлились — их ноги увязали в воздухе, словно в смоле. ❈ Марта прижалась к колонне Святого Георгия, сжимая в руках ключи от Восточного крыла. Её передник был заляпан кровью. — Господин Эдмунд! — её шёпот привлёк внимание Эвелин. Охотница возникла из тени, как ночной кошмар после слишком сытного ужина. Арбалет «Скорбь Марии» щёлкнул, отправив серебряный болт в спину горничной. Марту пригвоздило к фреске «Страшный суд», где демоны радостно замахали вилами. — Убий... цы... — чёрная кровь пузырилась на её губах. Пальцы обесмиленно разжались, выпустив обрывок письма: «Спасите моего ребёнка...» — мольба матери, адресованная Эвелин много лет назад. Эвелин подобрала ключ, улыбаясь отражению Марты в луже крови — там горничная была юной и счастливой, с младенцем на руках. Гровер уже ждал у потайного хода за гобеленом «Охота на Единорога». Его жёлтые ногти (окрашенные ядом паука-отшельника) дрожали, когда он протянул руку: — Вакцина... Вы обещали... Эвелин достала флакон с жидкостью цвета лунного света. — Для тебя — эликсир забвения, — её кинжал «Поцелуй Лилит» вошёл в грудь дворецкого, разрезая шрам от давнего вампирского укуса. Гровер рухнул, обнимая флакон. Жидкость растеклась, и там, где она коснулась пола, выросли цветы-скелетоны — их лепестки шелестели, как пересохшие кости. ❈ В кабинете Генри, спрятав пистолет за пояс, дрожащими руками открыл шкатулку. Бумаги высыпались, открывая ужасную правду: «Эдмунд Хартли. Найден в склепе под часовней 25.10.1899. «Клеопатра VII: «Он придёт за наследником в день его 25-летия...» Генри в шоке схватился за сердце, слыша, как чёрные розы за окном дребезжаще хохочут словно хор проклятых душ.