Чёрные розы

Гроза бушевала над поместьем, словно разгневанный бог бил кулаками по крыше мира. Лестат стоял на гребне крыши. Его плащ из ночного шелка развевался, как знамя забытого королевства. Каждая молния отражалась в его глазах — золотые зрачки сужались, следя за Эдмундом, который метался внизу, словно загнанный зверь. — Ты слишком медлишь, дитя моё, — прошептал вампир, и ветер донёс его слова до ушей Эдмунда, заставив вздрогнуть. Джонатан подкрадывался к Эдмунду со спины, серебряный кинжал с гравировкой «In Hoc Signo Vinces» дрожал в его руке. Священник-охотник шептал молитву, от которой воздух звенел, как натянутая струна: — Exorcizo te, immundum spiritus... Эдмунд, прижатый к стене библиотеки, чувствовал, как Сердце Ночи в его груди бешено колотится, выжигая рёбра изнутри. Он видел отражение Джонатана в витрине шкафа — искажённое, с клыками вместо зубов. — Теперь, — мысль пролетела сквозь пространство, и Лестат откликнулся. Вспышка молнии ослепила всех. Когда свет погас, Лестат уже стоял между Эдмундом и Джонатаном, его пальцы впились в горло священника. — Вы нарушили мой покой, — голос вампира грохотал громче стихии. — А я так ненавижу всякий шум. Джонатан попытался вонзить кинжал в руку Лестата, но лезвие рассыпалось в прах при касании к его коже. — Ледяное сердце для ледяной души, — Лестат дыхнул в лицо охотника. Тело Джонаната застыло, покрываясь инеем. Через секунду это была уже не плоть — хрустальная статуя с лицом, искажённым ужасом. Удар грома — и ледяная фигура разлетелась на осколки, которые растаяли, не долетев до пола. Эдмунд прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Его руки дрожали, но не от страха — от ярости. — Ты наблюдал! Ты позволил им войти! — он бросился на Лестата, но тот поймал его запястье с легкостью, с какой ловят падающий лепесток. — Потому что ты должен был увидеть, — Лестат притянул Эдмунда ближе, их лбы почти соприкоснулись. — Семья, долг, честь... Это клетка. Ты сильнее их. Внезапно из темноты вынырнула Эвелин. Её арбалет щёлкнул, выпуская стрелу с наконечником из кости святого-мученика. Лестат оттолкнул Эдмунда в сторону, ловя болт в воздухе. — Как скучно, — он раздавил стрелу, и прах рассыпался, образуя в воздухе руну Ансуз. Эдмунд, падая, инстинктивно вытянул руку. Сердце Ночи ответило — волна тьмы вырвалась из его ладони, сбив Эвелин с ног. — Хорошо, — Лестат улыбнулся, как учитель, довольный учеником. — Теперь сделаем вместе. Они двинулись по коридору плечом к плечу, будто десятилетиями тренировались в этом танце. Маргарет выскочила из-за угла, размахивая цепью с шипами. Лестат взмахнул рукой, и оружие превратилось в змею, впившуюся зубами в шею охотницы. — Твоя очередь, — кивнул он Эдмунду. Тот сжал кулак, чувствуя, как Сердце Ночи пульсирует в такт его ярости. Тени на стенах ожили, обвивая Маргарет, как удавы. Её крик оборвался, когда тьма заполнила рот, нос, глаза... — Она не умрёт, — Лестат провёл пальцем по запястью Эдмунда, где выступала чёрная кровь. — Но будет мечтать об этом. В бальном зале их ждал финальный акт. Виктор рычал, бросаясь на Эдмунда. — Моё! — пузырилась слюна на его губах. — Сердце... Отдай! Лестат сделал шаг в сторону, давая Эдмунду свободное пространство. — Убей его, — приказал вампир. — Или стань им. Эдмунд замер. Он видел в глазах Виктора то же безумие, что грызло его самого. Сердце Ночи сжалось, выпустив импульс — золотой свет пронзил грудь Виктора, испепелив его кристалл. — Что ж, — Лестат раздавил ногой дымящийся осколок. — Он мог бы стать интересным объектом. Когда охотники наконец отступили, Эдмунд повернулся к Лестату. В его глазах горело нечто новое — не страх, не гнев, а голод. — Чему ты учишь меня? Лестат провёл пальцем по свежей ране на шее Эдмунда, слизав каплю крови. — Тому, что ты и я... — он указал на луну, которую вдруг затмила туча в форме вороньего крыла. — ...это буря. А они — всего лишь пыль под нашими ногами. Где-то вдали завыли окрестные собаки, и Эдмунд засмеялся. Это звучало не опаснее, чем любой рык Лестата. ❈ Бальный зал поместья Хартли дышал прошлым. Хрустальные люстры, покрытые паутиной, бросали на стены тени вальсирующих пар, давно превратившихся в прах. Зеркала в позолоченных рамах отражали не настоящее, а воспоминания: Амелию в платье цвета крови, кружащуюся в объятиях мужчины с глазами как угольные ямы. Воздух гудел от напряжения, словно само пространство сжималось вокруг Эдмунда и Лестата, загнанных в угол. Эвелин отступила к дверям, её пальцы скользнули по священным цепям — сплетённым из расплавленных колоколов семи церквей. Каждое звено гудело, как умирающий киот, когда она захлопнула засов на дверях, украшенный барельефом Архангела Михаила, пронзающего дракона. — Здесь вы и умрёте, — её голос звучал как скрип ржавых ножниц по шёлку. — Ваш демонский танец окончен. Маргарет вытащила из-за пояса флакон со «слёзой Люцифера» — кислотой, выпаренной из слёз падших серафимов. Жидкость шипела, разъедая стекло, пока она рисовала на полу круг из рун, светящихся ядовито-зелёным цветом. — Приди, Абаддон! — её крик разорвал тишину, и из символов выползли тени-пиявки с лицами младенцев. Лестат рассмеялся. Его смех эхом отразился в зеркалах, и внезапно отражения ожили: десятки Лестатов в камзолах разных эпох склонились в насмешливом поклоне. — Вы зовёте разрушителя? — он взмахнул рукой, и люстры вспыхнули ослепительным синим пламенем. — Я уже здесь. В этот момент Виктор ворвался в зал. Его тело напоминало марионетку со сломанными нитями. Правая рука, сросшаяся с осколком звёздного металла, тянулась к груди Эдмунда. — Сердце... Моё! — из его рта вырвался рой жуков с крыльями из пергамента, несущих обрывки молитв. Эдмунд отпрянул, чувствуя, как Сердце Ночи бьётся в такт шагам Виктора. Вдруг он увидел: ...Виктор в подвале «Чёрной розы», прикованный к алтарю. Эвелин вливает ему в глотку огненное зелье, шепча: «Ты станешь ангелом»... ...Его мать, Марту, плачущую у закрытой двери, пока Гровер уводит её сына в темноту... — Он не виноват! — выкрикнул Эдмунд, но было поздно. Лестат двигался с нечеловеческой скоростью. Его пальцы впились в запястье Виктора, и хруст ломающихся костей смешался со звоном бьющегося стекла. — Спи, дитя, — прошептал вампир, и его голос стал мягким, как похоронный саван. — Твои муки окончены. Шея Виктора сломалась с звуком сухого тростника. Его тело рухнуло, а кристалл, выпавший из руки, завис в воздухе, как проклятая звезда. Эдмунд упал на колени. В груди вспыхнула боль — Сердце Ночи вырвало из его груди луч света, пронзивший кристалл. Осколки разлетелись, впиваясь в стены, и каждый оставил за собой дымящуюся рану в реальности. — Нет! — закричала Маргарет, но её голос превратился в вой. Один из осколков вонзился ей в лицо. Вспыхнувший огонь выжег глаза, оставив дымящиеся впадины. Она билась в агонии на полу, а тени-пиявки набросились на неё, высасывая боль и впрыскивая новое безумие. Лестат подошёл к Эдмунду и приподнял его подбородок. В зеркалах за их спинами отражались десятки вариаций этой сцены: ...Эдмунд в короне из шипов, вырывающий Сердце Ночи из груди... ...Лестат, пьющий кровь из его шеи, пока тени вокруг них вальсируют... ...Они стоят спиной к спине, сжигая мир в золотом пламени... — Ты чувствуешь это? — Лестат провёл ногтем по груди Эдмунда, оставляя кровавую дорожку. — Они боялись не меня. Они боялись нас. Эвелин, прижавшись к дверям, дрожащей рукой достала последний артефакт — флакон с кровью Амелии. Но прежде чем она успела разбить его, Лестат взмахнул рукой. Зеркала взорвались. Осколки, летящие со скоростью пуль, пронзили её руки, пригвоздив к дверям в позе распятой. — Этот зал, — Лестат обнял Эдмунда за плечи, указывая на падающие люстры, — был построен на костях моих врагов. А теперь... Он щёлкнул пальцами, и пламя на люстрах погасло, погрузив комнату во тьму. Когда свет зажёгся, охотников уже не было — лишь чёрные розы, проросшие сквозь трещины в стенах и полу, жадно впитывали кровь. — ...он станет склепом их надежд. Эдмунд вздохнул, чувствуя, как Сердце Ночи успокаивается, словно зверь, накормленный досыта. Где-то в глубине сознания он услышал голос Виктора: «Спасибо». ❈ Дождь из пепла струился по шпилям поместья, затягивая трещины в камнях словно нити некромантского шва. Каждая капля, падая на чёрные розы, шипела, выпуская дым с запахом горелых костей. Чёрные розы, проросшие сквозь трещины в стенах и полу, обвисли, насытившись кровью охотников. Лестат стоял на парадной лестнице, его пальцы сжимали балюстраду, вырезанную в форме сплетённых змей. Глаза, горящие золотом сквозь пелену пепла, следили за Эвелин, тащившей Маргарет к железным воротам. Ослепшая охотница выла, цепляясь сорванными ногтями за камни, но Эвелин была неумолима — её тень напоминала палача, ведущего жертву к эшафоту. — Де Лионкур! — крик Эвелин пробился сквозь гром, и в ответ завыли ветра, принося с собой шёпот: «Ты опоздала...» Эдмунд вышел из тени колонн, стирая с подбородка кровь, которая тут же оживала, стекая по пальцам и рисуя на мраморе руны. Сердце Ночи в его груди билось в унисон с рёвом бури, а чёрные розы, обвившие колонны, тянулись к нему, как щупальца голодного божества. — Они вернутся, — сказал он, глядя, как ворота захлопываются за Эвелин. — Но это уже не их игра. Лестат повернулся, и плащ его, словно живая тьма, обвил ступени, покрывая их инеем. Его взгляд упал на фамильный герб Хартли над входом — двуглавого орла, чьи когти теперь были переломаны, а крылья пронзены трещиной. — Игра? — он усмехнулся, и смех этот заставил витражи часовни вздрогнуть. — Это всегда был мавзолей. Но теперь пора вынести мумии прочь. Он указал пальцем направление. Генри Хартли сидел в кабинете, сжимая в дрожащих руках письмо Амелии. Чернила, выцветшие за 25-ть лет, всё ещё жгли глаза: «...Ребёнок из склепа не ваш. Они подменили его в ночь грозы... Сердце Ночи выбрало его...» За окном в саду метались слуги, укладывая чемоданы в кареты с гербом де Лионкуров. Джеймс, кучер, крестился, засовывая под сиденье мешочек с осиновыми кольями — последний подарок Эвелин. — Отец. — Эдмунд вошёл без стука. Его тень, удлинённая светом канделябра, легла на Генри, как петля. Генри не поднял глаз. Его палец дрожал на спусковом крючке пистолета. — Ты... ты знал? — голос Эдмунда звучал как скрежет камней под прессом. — Я хотел верить, что ты мой сын, — Генри нажал на курок. Щелчок — патронник был пуст. Лестат, стоявший за дверью, улыбнулся в темноте. — Уезжай. Возьми Лилиан и Теодора, — Эдмунд положил на стол кинжал Клеопатры, найденный у тела Марты. — Пока я позволяю. Лилиан лежала в часовне, её рука, обвитая чёрными розами, уже почернела до локтя. Серебряный яд превращал кровь в жидкий металл — он струился из раны, рисуя на полу руну Альгиз. — Она не переживёт рассвета, — Лестат провёл пальцем по её щеке, оставляя след инея. — Если останется здесь. Теодор вцепился в сестру, но его пальцы лишь беспомощно скользили по холодной коже. В глазах мальчика вспыхнули знания, которых не должно быть у ребёнка: — Есть место... за морем. Храм Исиды в Филах. Там её исцелят. Лестат быстро кивнул, словно ждал этих слов. Он сорвал с себя амулет в форме глаза Гора — тот самый, что носил в Египте при Птолемеях. — Отдай это жрецам, — он бросил амулет Теодору. — И скажи, что Лестат из Александрии ждёт отдачи долга. Генри Хартли сидел в карете, вцепившись в дневник Амелии. Его пальцы проваливались сквозь страницы как сквозь пепел — чернила расплывались, стирая слова «настоящий сын». За окном мелькали силуэты слуг, грузящих сундуки с фамильным серебром, но их лица были чужими — остекленевшими, будто кукольными. Кареты тронулись, когда первые лучи солнца коснулись крыш. Генри не хотел оглядываться назад. Он держал руках дневник Амелии, открытый на последней записи: «Он придёт в день 25-летия и заберёт своё...» — Отец... — Лилиан лежала на сиденье. Её рука, обёрнутая бинтами из церковных покровов, уже не дрожала. Серебряный яд остановился у сердца, замороженный амулетом Исиды на её шее — подарком Лестата, который Теодор неохотно принял. — Он не позволит нам вернуться, — Теодор сжимал кинжал с гравировкой Клеопатры. Его глаза, теперь слишком взрослые для его лет, видели то, что скрывалось за пеленой дождя: призрачные тени с крыльями, кружившие над поместьем. Карета дёрнулась, и Генри в последний раз всё же взглянул на дом. Сквозь пепельную завесу он увидел Эдмунда — не сына, а существо в дверном проёме, с волосами белыми как снег и глазами, пылающими багровым светом. Рядом с ним стоял Лестат, положивший руку на его плечо, словно скульптор, представляющий миру свой шедевр. Ворота захлопнулись. Над поместьем взметнулась спираль чёрных роз, сплетая купол из шипов. ❈ Эдмунд стоял на пороге, наблюдая, как чёрные розы поглощают следы колёс. Лестат обнял его за плечи, и холод вампира смешался с жаром Сердца Ночи. — Теперь это наш дом, — прошептал Лестат, и стены застонали, меняя форму. Лестат провёл рукой по гербу. Камень рассыпался, обнажив стену, на которой проступили новые символы — печати Александрийской библиотеки, смешанные с рунами древних вампиров. — Мумии вынесены, — он повернулся к Эдмунду, протягивая ему осколок герба. — Теперь дом дышит свободно. Эдмунд сжал осколок. Камень впился в ладонь, но кровь не потекла — вместо неё из раны выползли чёрные лепестки, сливающиеся с розами на стенах. Они прошли через опустевшие залы. Портреты предков превратились в зеркала, показывающие не отражения, а альтернативные судьбы: Эдмунд в короне из шипов, Лестат на троне из костей. Библиотека сама перестраивала полки, книги открывались, выпуская призраков былых владельцев — те кланялись новым хозяевам. Бальный зал наполнился музыкой невидимых скрипок, а на полу расцвели лилии изо льда. Эдмунд подошёл к телу Виктора. Мальчик лежал в позе эмбриона, его лицо наконец обрело покой. — Ты мог спасти его, — Эдмунд сжал кулак, и тени на стенах вздрогнули. — Спасение — иллюзия, — Лестат провёл рукой по воздуху, и тело Виктора рассыпалось на лепестки чёрных роз. — Но память... вечна. Он взял Эдмунда за руку, ведя вглубь дома. Двери за ними захлопывались сами, запечатывая воздух замками из костей. — Куда мы идём? — В наше будущее, — Лестат указал на лестницу, ведущую в подземелье. На пороге склепа Лестат остановился, указывая на двойной саркофаг из обсидиана. На крышке мерцала надпись: «Aeternum per sanguinem» — «Вечность через кровь». — Твой трон, если захочешь, — он провёл ногтем по гравировке, и буквы засветились алым огнём. Эдмунд коснулся саркофага. Холод камня смешался с жаром Сердца Ночи, и на миг он увидел будущее: ...Они стоят на руинах Лондона, а под ногами — океан чёрных роз... ...Лестат, пьющий из его запястий, их кровь, смешанная, течёт в чашу мира... ...Теодор, теперь жрец в храме Исиды, шепчущий молитвы против их бессмертия... — Нет, — Эдмунд отдёрнул руку. — Мы не скроемся в камне. Мы будем править в каждом зеркале, в каждом страхе. Лестат улыбнулся, как отец, услышавший первые слова ребёнка. Наверху под куполом из шипов дождь из пепла сменился снегом из лепестков чёрных роз. Поместье Хартли умерло. Родилось Царство Ночи.