breakeven

Любовь — не то, к чему Минхо относится легкомысленно. Это не то, во что он бросается с головой, не то, что он отдаёт легко. Любовь для него — это нечто медленное, осторожное, осознанное. Она тихая, словно собирается по кусочкам, складывается из мгновений. Она подкрадывается к нему, когда он меньше всего ожидает, и проникает глубоко в его сущность, ещё до того, как он осознаёт её присутствие. Те, кто его не знают, любят думать, что Минхо сделан из льда, что его сердце — холодное как камень,что его ничто не трогает по-настоящему. Но они ошибаются. Его сердце — не неподвижный объект, не замёрзшее, неспособное к теплоте. Его сердце состоит из мягкой плоти и тёплой крови, которая через него течёт, уязвимое так, как ему бы не хотелось. Он не любит легко, не пускает людей в свою жизнь без осторожности. Минхо нужно время, чтобы влюбиться, но когда это происходит, он делает это без спасательной сетки и парашюта. И что-то в приземлении всегда болит сильнее всего. Удар, разрушение, последствия — он никогда не уходит без повреждений. Он встретил Джисона через друзей, через долгие университетские ночи, проведённые в тускло освещённых кафе и тесных общежитиях, наполненных смехом и запахом дешёвой лапши быстрого приготовления. Они сразу нашли общий язык, как будто гравитация свела их задолго до первой встречи. Минхо никогда не верил в судьбу, но Джисон заставил его задуматься. Любить Джисона было легко. Он был солнцем в холодный день, первым глотком кофе после бессонной ночи, песней, которая играет в самый нужный момент. Он наполнил жизнь Минхо теплом, игривыми улыбками и драматичными жестами, сладкими словами, шепчущимися под одеялом, горячими поцелуями, оставленными по всему его телу. Джисон любил громко. Минхо любил тихо. Но вместе они любили прекрасно. Минхо был уверен, что это именно то. Что это была любовь. Что Джисон — это та самая любовь, о которой пишут стихи, та любовь, что длится всю жизнь. И какое-то время казалось, что Джисон тоже верил в это. Они обнимались ночами с опущенными окнами, пальцы невзначай касались друг друга, согревая. У них были ленивые воскресные утра, когда Минхо готовил завтрак, а Джисон сидел на кухонной стойке, напевая песню, застрявшую у него в голове. У них были свои шутки, которые никто другой не понимал, руки невзначай тянулись друг к другу, мягкий смех звучал, когда их тела касались. У них была такая любовь, которая чувствовалась как дом. А потом, однажды, ни с того ни с сего, это прекратилось. Это произошло так внезапно, как щелчок резинки. Вот он, Джисон, прижался к Минхо, смеясь над чем-то глупым, что тот сказал, а в следующий момент всё стало холодным. Минхо заметил это в том, как Джисон перестал смотреть ему в глаза, как его смех больше не достигал его лица, как его ответы стали короче, а присутствие — более отстранённым. Он не понимал. Он мучил себя мыслями о том, что он сделал не так, что мог пропустить, но ничего не находил. Один день всё было в порядке. На следующий, Джисон смотрел на него, как на незнакомца. Минхо не из тех, кто просит. Никогда. Совсем. Но в тот день он умолял. Он умолял, умолял и умолял. Он умолял Джисона поговорить с ним, рассказать, что изменилось, просто посмотреть на него. Хоть раз. Хоть бы просто проявил чертову вежливость и посмотрел ему в глаза, когда ломал его сердце. Но Джисон не сделал этого. Он продолжал смотреть в пол, позволяя словам Минхо падать между ними, как осколки разбитого стекла — острые и болезненные. Он сказал что-то о том, что ему нужно пространство, что он больше не чувствует того же, что Минхо слишком много требует, хочет слишком многого. Но это не имело смысла. Ничего из этого не имело смысла. Потому что Минхо знал Джисона, а это — это был не он. И он умолял в последний раз. Шёпот, просьба. — Посмотри на меня. Но Джисон не сделал этого. И что-то внутри Минхо треснуло. — Катись к черту, — выдавил он, голос срывался от того, что он не хотел называть. И потом он вышел из квартиры Джисона и из его жизни, с разбитым сердцем. Разрыв не просто разорвал их. Он потряс всё вокруг. Их друзья ходили вокруг них на цыпочках, как по минному полю. Некоторые сначала пытались делать вид, что ничего не изменилось, как будто Минхо и Джисон могут быть в одной комнате, и воздух не станет тяжёлым от всего, что не было сказано. Но всё никогда не было так просто. Минхо научился лавировать в тишине, как приходить позже, чтобы не увидеть лицо Джисона, как уходить раньше, чтобы не слышать его смех с другого конца комнаты. И всё равно, это не имело значения. Потому что, сколько бы людей ни пытались склеить трещины, он всё равно потерял его. Потерял не только любовь, но и лучшего друга. И, возможно, это было самым страшным. Потому что Джисон был тем человеком, которого Минхо считал частью своей жизни, тем, кого он всегда будет иметь. А теперь у него не было ничего. Потому что Джисон был солнцем. А Минхо — Минхо был Икаром.

***

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Минхо ушёл из квартиры Джисона, и он до сих пор пытается убедить себя, что с ним всё в порядке. Он просыпается рано, проводит утро в университете, поглощённый учебой, а после обеда погружается в свою подработку, преподавая танцы. Он наполняет свой график, забивает голову делами, не даёт себе остановиться, чтобы боль не прорвалась наружу. Он возвращается домой поздно, слишком уставшим, чтобы думать, падает в кровать и заставляет себя уснуть, но иногда, среди ночи, просыпается в холодном поту, протягивая руку в поисках того, кого больше нет рядом. Его друзья переживают. Он знает, что они переживают. Видит, как Феликс следит за ним чуть более пристально, как Чонин, который никогда не был особо ласковым, находит причины оставаться рядом, тянется к нему с маленькими прикосновениями, прижимаясь плечом, когда они сидят рядом, или кладя голову ему на плечо, пока смотрят телевизор. Он чувствует, как Сынмин пытается пробить стены, которые он воздвиг. Даже Чонин как-то оттащил его в сторону, выглядя колеблющимся, но решительным. — Хён… Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, — сказал он, осторожным голосом. — Но тебе не нужно проходить через это в одиночку. Минхо фыркнул, отмахнулся, похлопал Чонина по голове, как если бы тот всё ещё был тем неловким, с широко раскрытыми глазами первокурсником, которого Минхо встретил много лет назад. Он соврал, сказал, что всё в порядке, что он справляется, что не стоит волноваться. Он знает, что никто не верит ему. Но никто не настаивает. Никто не заставляет его говорить. Чан и Чанбин тоже пытались связаться, их сообщения так и остались непрочитанными в его inbox. «Ты в порядке? Давай поговорим. Пожалуйста, Минхо.» Он не ответил. Он понимает, что они искренни, но они всегда были друзьями Джисона прежде всего. Как бы он ни был зол, он не отнимет их дружбу у Джисона. Он старается. Он действительно пытается заполнить пустоту, оставшуюся после Джисона, другими людьми. Он выходит, встречает людей, целует незнакомцев, чьи руки не такие, как у него. Он приводит их домой, позволяет им прижиматься, шептать ему на ухо. Он притворяется, что этого достаточно. Притворяется, что это что-то исправляет. Но сколько бы людей он ни встречал, ни целовал, ни приводил домой, никто из них не заставляет его снова чувствовать себя целым. Так что он перестал пытаться заполнить пустоту. Перестал встречать людей, перестал ходить на вечеринки, перестал искать части себя в местах, где Джисона больше не было. Он не видел смысла продолжать. С тех пор как разрыв превратил его в человека, которого он едва ли узнает, в того, кто вздрагивает от знакомых песен и избегает места, которые когда-то были их. Но Феликс умолял. Просил. Практически тащил его за руку, говоря: — Мин, тебе нужно выйти. Ты не можешь продолжать так. И, возможно, Феликс был прав. Может быть, если он постарается изо всех сил, он сможет заставить себя поверить, что с ним все в порядке. Так что он сдался. Всего одна ночь. Прошло уже два часа, и Минхо уже хочет вернуться домой. Дом переполнен, тела прижаты друг к другу в потных кучках, смех и крики сливаются с грохочущим басом. Воздух тяжел от алкоголя, духов, чего-то резкого и дымного. Слишком много, слишком громко, и Минхо уже ощущает, как тяжесть сожаления давит на его ребра. Но он заставляет себя остаться. Он пьет. Улыбается, когда нужно. Позволяет себе быть втянутым в разговоры, которые на самом деле его не интересуют. Все в порядке. Он в порядке. С ним все в порядке. Затем он видит Хёнджина. И его сердце сжимается. Потому что если здесь Хёнджин, значит, Джисон не далеко. Минхо замирает. Напиток в его руке вдруг стал тяжелее, стены дома — теснее. Ему стоит уйти. Стоит выйти за дверь, прежде чем ночь примет оборот, к которому он не готов. Вместо этого он делает что-то глупое. Он находит кого-то, кого-то с теплыми руками и легкой улыбкой, кого-то, кто не знает его достаточно хорошо, чтобы заметить трещины. Он позволяет себе быть вытянутым на танцпол. Позволяет своему телу двигаться на автопилоте. Позволяет басу заглушить его мысли. Незнакомец прижимается слишком близко, немного слишком настойчиво, руки скользят по талии Минхо, поднимаясь вдоль его ребер. Минхо позволяет этому случиться. Если он закроет глаза, может быть, только может быть, он сможет представить, что это кто-то другой. Но это не работает. Хватка незнакомца крепчает, пальцы вгрызаются в его кожу, и вдруг Минхо охватывает чувство отвращения. Пульс учащается. Это слишком много, слишком тяжело, этот груз душит. Он отступает. — Мне нужно выпить, — бурчит он, стряхивая руки с тела, не обращая внимания на недовольное выражение лица незнакомца, пока тот удаляется. Его взгляд скользит по комнате, в поисках. Феликса, Сынмина, Чонина — хоть кто-то. И вот он находит их. Они свернулись на диване, ленивые и переплетенные, Чонин прижался к боку Феликса, Сынмин положил ноги на них, их смех мягкий, беззаботный. Минхо ощущает, как комок подступает к горлу. Это несправедливо. Они делают любовь такой легкой. Сынмин первым замечает его взгляд, его смех сразу прекращается, а взгляд становится острым от беспокойства. Минхо подает сигнал, маленькими жестами, ничего серьезного. Выходить. Нужно немного воздуха. Сынмин поднимает бровь, наклоняет голову. Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Минхо качает головой. Нет. Заставляет себя улыбнуться. Всё в порядке. Другой не выглядит уверенным, но всё же кивает. И вот Минхо выходит на улицу, холодный воздух кусает его кожу, пока он зажигал сигарету дрожащими руками. Он говорит себе, что с ним все в порядке. И тут сквозь ночь раздается голос. — Он? Серьезно? Минхо не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто с ним разговаривает. И он не поворачивается. Он узнал бы этот голос среди тысяч. Он слышал, как этот голос шепчет ему нежные слова на ухо, запомнил, как он обвивал его сердце, даря тепло и безопасность. Он слышал тот же голос, который выплескивал на него самые ядовитые слова, разрывая его сердце на миллион осколков, которые уже невозможно было собрать. — Не надо, — выдавил он, с трудом проглатывая слова. Он пытался удержать голос от дрожи, но едва ли ему это удавалось. Сигарета в его руке чуть не согнулась пополам от того, как сильно он сжал её, поэтому он сделал ещё один затяг, позволяя дыму обжигать лёгкие, почти забывая об другой боли. Почти. Из-под приопущеных век он заметил, как кто-то прислонился к стене рядом с ним, беспечно и беззаботно. Сердце ёкнуло в груди, и он проклял себя за это. Он принуждает свои ноги двигаться, убежать, уйти, но они остаются на месте, его собственное тело предает его. — Я просто говорю, он не похож на твою пару. Господи, как же я его ненавижу. Минхо выпускает долгий, усталый вздох, как будто только этого достаточно, чтобы прогнать момент. Он поднимает руку, не держащую сигарету, и тянется, чтобы потереть виски, снова тяжело вздыхая. — Оставь это, Джисон. Я серьезно. Их взгляды встречаются впервые за недели, и его сердце замирает. На секунду. На минуту. На всю жизнь. Джисон не изменился. У него те же щёчки, те же большие карие глаза, та же маленькая родинка на щеке, которую Минхо часто целовал, не замечая. Он выглядит как тот Джисон, но он больше не его. Он ненавидит его. Он понимает, что ему не нужно это делать. Он не обязан ничего Джисону. Он не должен стоять здесь и слушать. И так, без единого слова, он тушит сигарету о стену и заставляет себя уйти. Он делает несколько шагов, прежде чем голос Хана останавливает его на месте. — Знаешь, это забавно. Кажется, я видел тебя с другим парнем на кампусе на прошлой неделе. Эти слова ударили по нему, словно спичка упала в бочку с бензином. Он резко оборачивается, огонь пылает в его венах. Тот гнев, который он пытался сдерживать, скрыть, вспыхивает сильнее, чем когда-либо. Какого хуя? — Тебя это ебать не должно, черт возьми. — В его голосе ядовитая горечь, и Минхо с опозданием понимает, что именно этого и добивался Джисон — получить реакцию, заставить его сорваться, но к тому моменту уже слишком поздно. — Я ничего такого не сказал, — Джисон пожал плечами, руки подняты в притворном жесте капитуляции. — Я просто говорю свои наблюдения. Он ненавидит его. — На всякий случай, ты разорвал со мной отношения! — каждое слово сопровождалось шагом Минхо, пока они не оказались всего в нескольких дюймах друг от друга, его указательный палец укоризнено прижимался к груди Джисона. — Ну, тебе не понадобилось особо много времени, чтобы забыть обо мне, — с насмешкой сказал Джисон. Минхо уже несколько месяцев внимательно изучает каждое изменение в выражении лица и языке тела Джисона, поэтому легко замечает мимолетную зависть, дрожь на его лице, когда он пытается подавить эмоции. И это лишь усиливает его злость. — Ты не можешь так поступать, Джисон, — шепчет Минхо, его злость почти полностью поглощает его. — А что, по-твоему, я вообще делаю? Он ненавидит его, ненавидит его, ненавидит его. — Ты бросил меня! — его голос повышается. Люди вокруг поворачиваются, чтобы увидеть, что происходит, но Минхо не обращает на них внимания. Он сильнее нажимает пальцем на грудь Джисона, надеясь хотя бы на секунду, хотя бы на мгновение заставить его почувствовать хоть малую часть той боли, которую он испытывает. Боли, которая всё ещё живёт в нём. Минхо видит, как Джисон открывает рот, чтобы что-то сказать, что-то произнести, но Минхо опережает его. — Ты не имеешь права подходить ко мне после нескольких недель игнора и обсуждать, как я решаю справляться с разрывом с тобой, — Минхо задыхается, его дыхание становится прерывистым, а пульс грохочет в ушах. — Ты разбил блять моё сердце! И не имеешь права стоять здесь и судить меня за то, что я пытаюсь починить то, что ты сломал! Его голос, наконец, срывается. И он ненавидит себя за это. Глаза Джисона смягчаются, в них мелькает боль и вина, и это слишком больно, поэтому Минхо зажимает глаза. — Минхо... — Знакомая рука тянется к нему, ладонь мягко ложится на его щеку. Его тело снова предает его: он наклоняется к теплу, на щеках появляется предательская слеза. Но потом он вспоминает, где они находятся. Вспоминает, кто они. И он открывает глаза, отталкивая руку Джисона. — Не подходи. — Послушай, я понимаю, что ты зол. — Я блять не просто зол! Мне больно и это ты виноват! — почти кричит он, слова вырываются из груди, как будто их вырывают. Между ними наступает напряжённая тишина. Она тяжела, почти удушлива. Но затем Джисон протягивает руку и тянет его к себе, прежде чем их губы встречаются. И Минхо — Он позволяет ему. Потому что не было ни одного дня в их жизни, когда Минхо смог бы отказать Джисону в чём-то. Он ненавидит его. Он ненавидит, то что не может его ненавидеть.

***

Дорога в такси проходит в тишине, нарушаемой лишь мягким гулом радио да редкими ударами шин о неровный асфальт. Минхо не отрывает взгляда от окна, наблюдая, как размытые огни города проносятся мимо. Он чувствует Джисона рядом — настолько близко, что их колени соприкасаются каждый раз, когда машина дергается вперед. Экран телефона загорается в руках Джисона, когда он разблокирует его, чтобы проверить время. На мгновение Минхо успевает увидеть изображение на фоне. Это они. Глупый случайный снимок, сделанный несколько месяцев назад — Джисон сфотографировал его в парке, когда Минхо не обращал внимания. Он помнит тот день. Как Джисон смеялся так свободно, как солнце играло в его волосах. Как Минхо закатил глаза после этого, делая вид, что ему всё равно, хотя втайне ему это нравилось. Он игнорирует это, потому что это ничего не значит. Он игнорирует это, потому что, если он даст себе право подумать, может передумать. Он игнорирует это, потому что он уже здесь, уже едет домой с ним, и слишком далеко зашел, чтобы остановиться.

***

Квартира Джисона тускло освещена, когда они входят. Здесь пахнет так же, как всегда — свежим бельем и чем-то, что только ему свойственно. Этот запах такой знакомый, что Минхо сжало горло. Он едва успевает снять обувь, как Джисон тянет его дальше, но он останавливается на мгновение. На столько, чтобы его взгляд успел обвести пространство. На стенах все еще висят фотографии. Те, что с ними. Глупые полароиды, которые они сделали, когда только переехали жить вместе, оформленная фотография с ночи, когда они сделали одинаковые браслеты, случайный снимок, который Феликс сделал, когда они свернулись клубком на диване. Джисон не снял ни одной. Он игнорирует это, потому что он здесь, и что с того? Он игнорирует это, потому что руки Джисона тёплые на его талии, притягивают его к себе, удерживая в чём-то, что хоть раз не причиняет боли. Джисон немного отступает, внимательно рассматривая лицо Минхо, как будто ищет что-то, но что бы это ни было, Минхо не позволяет ему это найти. — Хочешь воды? — спрашивает Джисон, его голос тише, чем раньше. Минхо колеблется, а потом кивает. Джисон исчезает на кухне, и Минхо идет следом, пару шагов позади, оглядывая квартиру. Его взгляд останавливается на ноутбуке, лежащем открытым на кофейном столике, экран тусклый, но не темный. Он узнает музыкальный плеер на экране, трек все еще на паузе с самого начала. Песня. Та, которую Джисон написал для их годовщины. Его живот сжимается от боли. Он игнорирует это, потому что он уже здесь, потому что это всего лишь песня, потому что это ничего не значит. Затем он опирается на стойку, пока Джисон открывает холодильник. Холодный свет разливается по комнате, и Минхо замирает, застряв на дыхании. Его любимый пудинг стоит на полке. Тот самый, над которым Джисон всегда дразнил его, тот, который он всегда держал в запасе, потому что Минхо приходил и съедал их все. А теперь он просто там. Ждёт. Он игнорирует это, потому что ему хочется пить, потому что это всего лишь пудинг, потому что это ничего не значит. Он игнорирует это, потому что Джисон протягивает ему стакан воды, его пальцы касаются пальцев Минхо, и в его глазах что-то тяжёлое. Что-то, что Минхо не хочет называть. Они пьют молча, воздух между ними плотный и напряжённый, а потом Джисон ставит стакан и делает шаг ближе. И Минхо позволяет ему. Пространство между ними сокращается, и Минхо понимает, что ему нужно отступить, нужно остановить это, пока не началось, но он не делает этого. Потому что Джисон смотрит на него так. Как будто он голоден. Как будто он провел каждую секунду их разлуки, скучая по нему такими способами, которые он никогда не скажет вслух. И может быть, Минхо это выдумывает, может быть, это просто мечты, но ему кажется, что Джисон сдерживается. Как будто он ждет. Как будто он готовится к тому, что Минхо убежит. Но Минхо не убегает. Джисон двигается первым, конечно, как всегда. Он всегда так делает. Он всегда так делал. Сначала он делает шаги медленно, осторожно, с сомнением, как будто дает Минхо шанс отступить, остановить это. Но когда Минхо не двигается, когда он не двигается вообще, Джисон сокращает дистанцию полностью. А затем он целует его. Это отчаянно. Руки Джисона находят талию Минхо, пальцы крепко сжимаются, как будто он боится, что Минхо исчезнет, и Минхо тает в этом. Он ощущает резкое дыхание на своих губах, тихий, разрушенный звук, вырывающийся из горла Джисона в тот момент, когда Минхо сжимает кулаки в его худи и притягивает его ещё ближе. Джисон прижимает его к стене, толкает вперёд, пока спина Минхо не встречает её, запирая его своим телом. Минхо не заботит это. Он принимает это. Принимает его тяжесть, тепло, как Джисон целует его, как будто без него он терял рассудок. Минхо ненавидит, как легко он снова впадает в это, как всё знакомо, как естественно. Он ненавидит, как его тело помнит тело Джисона, как инстинкт, как мышечная память, как будто он ждал этого, как будто оно болело от этого. Джисон тихо стонет против его губ, наклоняя голову, углубляя поцелуй, пока он не становится беспорядочным, жарким и не сдержанным. Его руки везде, они поддевают футболку Минхо, пальцы скользят по коже, заново открывая его. Минхо стонет, звук мгновенно поглощённый ртом Джисона. Его сердце колотится, пульс гудит в ушах, но ему все равно. Он хватается за переднюю часть худи Джисона, и нуждающе тянет. Это слишком много и одновременно недостаточно. Губы Джисона покидают его рот, скользят ниже, по челюсти, по изгибу шеи. Минхо вздрагивает, когда тёплое дыхание касается его кожи, горячее, дразнящее. — Джисон, — выдыхает Минхо, его голос едва слышен, и это становится его падением. Джисон стонет, едва сдерживаясь, его руки сжимаются на талии Минхо. — Боже, как я по тебе скучал, — шепчет он, его губы касаются кожи Минхо, пока он говорит. — Ты не представляешь, хён. Минхо ненавидит это. Ненавидит, как от этих слов что-то начинает болеть внутри, как прошлое начинает тихо пробираться обратно. Как эти слова заставляют его думать о всех тех ночах, когда он притворялся, что не скучал по Джисону так же сильно. Он резко тянет Джисона вверх, целует его жестко, отчаянно, до боли. Джисон стонет в его губы, его руки скользят ниже, прижимая их тела друг к другу, как будто он не выносит расстояния между ними. Минхо чувствует, что тонет. И все же он никогда не хочет выныривать из этих чувств, чтобы сделать вдох. Джисон останавливается, всего на секунду. Достаточно, чтобы посмотреть на него. Грудь Минхо поднимается и опускается слишком быстро, губы опухшие, лицо раскрасневшееся, зрачки расширены. Джисон выглядит не менее разрушенным. Не менее сломленным. Его взгляд скользит по лицу Минхо, как будто он пытается запомнить это. Как будто он пытается убедиться. — Скажи мне остановиться, — шепчет Джисон. — Скажи мне остановиться, и я остановлюсь. — Минхо не говорит этого. Они стоят молча, воздух между ними густой и напряжённый, и в следующий раз, когда Джисон целует его, он не останавливается. Вместо этого он хватает Минхо за бедра, сильные руки поднимают его без усилий, и Минхо едва сдерживает резкое дыхание, когда их тела сливаются друг с другом, как будто они были созданы для этого. Минхо не сопротивляется, просто цепляется за него, его ноги обвивают талию Джисона, а руки сжимаются в кулаки на ткани его худи, как будто он развалится, если отпустит. Джисон не колеблется. Он несет Минхо в спальню, как делал это много раз раньше, как будто нет другого места, где Минхо должен быть. Его хватка крепкая, тело устойчиво, но Минхо чувствует напряжение в его дыхании, то, как пульс Джисона бьется в унисон с его собственным. Джисон везде: он толкает, прижимает, поглощает, но этого всё равно недостаточно. Минхо хочет больше, нуждается в большем, и он даже не осознает, что они уже в спальне, пока его спина не встречает кровать. Между ними наступает момент тишины, пока Джисон вбирает в себя всё, его взгляд скользит по каждой линии, каждой тени, каждому дюйму Минхо, лежащему перед ним. Его взгляд тяжёлый, полон уважения, что-то близкое к восхищению, как будто он всё ещё не может поверить, что Минхо здесь, с ним, снова. Минхо не двигается. Он позволяет Джисону смотреть, даёт ему время, но от тяжести взгляда у него начинает болеть грудь. Потому что Джисон всегда смотрел на него так. Как будто Минхо был чем-то священным, чем-то, что нужно беречь. Как будто он был единственным, что Джисон когда-либо хотел в этом мире. И было бы так легко снова погрузиться в это. Поверить в это. Притвориться, что месяцы разлуки никогда не случались, что не было той зияющей раны там, где раньше был Джисон. Но они были. И она есть. Джисон делает глубокий вдох, слегка качая головой, почти как будто пытается вернуться в себя. Его руки зависают над бедрами Минхо, тёплые и неопределённые, как будто он без слов просит разрешения. — Хён... — Прежде чем он успевает продолжить, Минхо тянется к нему, пальцы обвивают худи Джисона, притягивая его вниз. Джисон поддается. Их губы встречаются снова, медленно, на этот раз мягче, но отчаяние всё ещё присутствует, только тише, скрытое под всем, что они не могут сказать. Руки Джисона скользят вверх по талии Минхо, его прикосновение лёгкое, как будто он снова запоминает его. Минхо вздрагивает под ним, его дыхание замирает, и Джисон улыбается против его губ. Джисон двигается медленно, осторожно, как будто боится, что Минхо может передумать. Как будто он переживает, что одно неверное прикосновение может обрушить на них тяжесть прошлого. Его пальцы скользят по талии Минхо, поднимаются к краю его футболки, играя с ней, давая Минхо последний шанс остановить его. Когда Минхо не останавливает его, Джисон медленно снимает футболку с его тела. Осторожно, внимательно. Его костяшки касаются рёбер Минхо, кончики пальцев ощущают тепло его кожи, когда он тянет её вверх и снимает через голову. Футболка падает на пол. Его руки зависают над кожей Минхо, впитывая взглядом, как нечто священное, незаменимое. Затем он касается его, осторожно, пальцы скользят по ключице, касаются старых синяков, которые давно побледнели, и пульса, который бьётся под рёбрами. Дыхание Минхо сбивается. Его руки крепче сжимаются в ткани худи Джисона, и прежде чем он успевает сомневаться, он тянет. Джисон понимает. Он отступает немного, хватает за низ худи, срывает её через голову, без раздумий бросая в сторону. Затем он начинает оставлять нежные поцелуи и мягкие укусы вдоль шеи и плеча Минхо, постепенно спускаясь вниз, целуя изгибы его тела. Его щетина мягко царапает чувствительную кожу, и Минхо не может сдержать стон, который вырывается у него с губ от остроты ощущения. В ответ руки Джисона сжимаются на его талии. Он надеется, что это не оставит следов. Он надеется, что оставит. Минхо сжимает одеяло в руках, пытаясь ухватиться за что-то, чтобы удержать себя от волны жара, пробегающего по его телу. Он затаивает дыхание, когда чувствует, как пальцы Джисона медленно скользят к поясу, кивает, когда Джисон смотрит на него с вопросом в глазах. Как только Джисону удается стянуть джинсы с бедер, его пальцы начинают прослеживать линию его твердого члена, и так продолжается долгую, мучительную минуту, прежде чем он наконец погружает руку под пояс трусов. Ощущение руки Минхо на себе после стольких недель почти невыносимо, и ему приходится сосредоточиться, чтобы не кончить прямо сейчас. Минхо поворачивает лицо и хнычет в подушку Джисона. Далекий запах Джисона обволакивает Минхо, и ему приходится кусать губы, чтобы не дать волю эмоциям. Джисон растягивает его мучительно медленно, не торопясь, пока Минхо не начинает стонать, заглушаемый подушкой, голова кружится от нахлынувших эмоций. От захвата бедер остаются синяки, но тело Минхо становится горячим. Его дыхание сбивается, когда пальцы Джисона ускоряют темп, скользя в него и выходя из него, то и дело зацепляясь за его ободок. Между ними нет слов, только тихие стоны и шелест простыней. Когда Джисон решает, что достаточно помучил Минхо, он сжимает его плечи и еще больше раздвигает его бедра коленями. Но затем Джисон на мгновение замирает и смотрит на него так, что Минхо боится признать, а затем наклоняется вперед и прижимается лбом к лбу Минхо, вдыхая горячий воздух. Член Джисона упирается в расщелину задницы Минхо, и его рот открывается. Он огромный, и это так чертовски приятно. Минхо издал небольшое шипение, когда в него наконец-то вошли, что, в свою очередь, заставило тихие стоны вырыватся из приоткрытых губ. С каждым толчком его член сладко втягивается в стенки Минхо, и тот впивается ногтями в плечо Джисона, достаточно глубоко, чтобы он был уверен, что это оставит хоть какой-то отпечаток. Казалось бы, после стольких раз, когда они спали вместе, исследовали тела друг друга, после всего, через что им пришлось пройти, он должен был привыкнуть к этому, быть устойчивым ко всему, но тело Минхо все еще дрожит под его прикосновениями, все еще прогибается под ним, как проволока. И Джисон любит его, превращая Минхо в нечто иное. В то, что, как ему казалось, он потерял навсегда. Их губы чмокают, когда они растворяются в поцелуе - языки прослеживают зубы, скользят и тянутся, губы становятся все более скользкими, а дыхание учащается. Джисон кладет руки на ягодицы, раздвигая их в стороны, и начинает вбиватся еще сильнее, отчаяннее, ритм становится нестабильным, дыхание слышно даже сквозь шум проезжающих машин. Здесь, в постели Джисона, мир кажется невероятно маленьким. Минхо не думает. Он не может думать. Если он задумается, то будет колебаться. Если он будет колебаться, то вспомнит, вспомнит, кто они теперь, что они потеряли, как больно им будет, когда все закончится. Поэтому он не думает. Он позволяет себе погрузиться в Джисона с головой, позволяет себе гнаться за теплом, которого ему так долго не хватало, позволяет себе хоть ненадолго поверить, что ничего не изменилось. Джисон целует его так, будто изголодался по нему, проводит руками по его коже, словно заново изучает его. И Минхо позволяет ему, целует в ответ, словно ему нужно это, чтобы дышать. На мгновение это срабатывает. На мгновение прошлое и настоящее размываются, и он почти верит, что ничего не сломано. Ничто не было сломано. Но предательская слеза скользит по щеке Минхо. Сначала он даже не замечает. Потом падает ещё одна. Затем ещё одна. Его дыхание сбивается, грудь сжимается так, как он не может контролировать. Он пытается проглотить это, пытается собраться, но его тело предает его. Его грудь болит, горит, как будто он сдерживает что-то, что не может назвать. Он провел месяцы, притворяясь, что ему не нужно этого, что ему не нужен Джисон. Но он нуждается в этом. Боже, как же он нуждается. И теперь, когда Джисон рядом, прикасается к нему, как будто ничего не изменилось, шепчет ему на ухо то, во что Минхо раньше верил, это уже слишком. Но слезы не прекращаются. Джисон замирает. Все замирает. Его руки замирают на коже Минхо, дыхание перехватывает, когда он отстраняется, чтобы увидеть лицо Минхо. — Хён? — Его голос нежный, осторожный, испуганный. Его брови сходятся вместе, а пальцы неуверенно шарят по щеке Минхо. Он дотрагивается до него, вытирает влажные пятна на коже, но движения его неуверенны, словно он не знает, утешать его или извиняться. — Что случилось? Дыхание Минхо. Он прижимает лицо к ладони Джисона, наклоняясь к этому прикосновению, прежде чем оно исчезнет, но слёзы продолжают течь. Выражение Джисона смягчается, становится болезненным. — Ты в порядке? — его голос едва слышен, словно слишком громкое слово может раздавить его полностью. Минхо кивает слишком быстро. — Да. Всё в порядке. — Но слова слишком поспешны, слишком неубедительны. Джисон ему не верит. Минхо знает, что не верит. Джисон колеблется, его хватка немного ослабевает, и Минхо понимает это слишком поздно. Он отходит, пытаясь остановиться, пытаясь сделать правильный поступок, но Минхо не может, не хочет отпустить его. Его тело реагирует раньше, чем разум успевает осознать. Нет. Его руки сжимаются вокруг плеч Джисона, ноги обвивают его талию, фиксируя его на месте. Его пальцы впиваются в спину Джисона, ногти вдавливаются так сильно, что оставляют следы. Он отчаянно цепляется за него, как будто, если отпустит, Джисон снова ускользнет, и Минхо не знает, выживет ли он, если это случится во второй раз. — Не оставляй меня. — Слова срываются с его губ, прежде чем он успевает остановиться. Он слышит панику в собственном голосе, как он дрожит, как умоляет, и ему это ненавистно. Он ненавидит себя за то, как сильно он нуждается в нем. Джисон замирает. Всё его тело становится неподвижным. Минхо чувствует, как его дыхание сбивается, как пальцы подергиваются на его коже. Он знает, что Джисон слышит это, ту съедающую боль в его голосе, то, что слова эти касаются не только этого момента. Хватка Минхо усиливается. — Я серьезно, — задыхается он, его грудь поднимается, голос дрожит. Он глотает, но ком в горле не проходит. — Не оставляй меня. Руки Джисона находят спину Минхо, тёплые и уверенные, нежно массируя круги по его коже. — Я не уйду, — шепчет он, голос мягкий, но твердый, как будто ему нужно, чтобы Минхо в это поверил. — Обещаю, Мин. Я здесь. Минхо вздрагивает, но не ослабляет хватку. Джисон держит его, мягко перебирая пальцами его волосы. — Всё хорошо, — шепчет он, осыпая Минхо осторожными, нежными поцелуями — по щекам, вдоль челюсти, по влажной от слёз коже под глазами. Его губы, прикосновение за прикосновением, медленно и намеренно прогоняют печаль. — Я здесь. Минхо позволяет себе в это поверить. Пока что. Джисон целует его лоб, нос, веки. Он знает, что Минхо всё ещё дрожит, что его дыхание остаётся сбивчивым, поэтому продолжает целовать его. Нежно. Медленно. Снова и снова, пока напряжение в теле Минхо наконец не утихает. Джисон проводит рукой по его волосам, оставляя последний поцелуй на виске, прежде чем их лбы соприкасаются. Его голос густой, почти надломленный, словно он сам сдерживает слёзы, когда, наконец, заговорит снова. — Пожалуйста, не плачь, хён, — шепчет он. — Я больше не могу видеть твои слёзы. Это разбивает мне сердце. — Хватка Минхо снова крепчает, его пальцы вонзаются глубже. Джисон сглатывает, его руки ложатся на талию Минхо, тёпло и успокаивающие поглаживая. И затем, так тихо, что Минхо почти не слышит — Я никогда больше тебя не оставлю. Все тело Минхо напрягается. Эти слова пронзают его — острые и безжалостные, потому что именно их он так хотел услышать все те месяцы назад. Сейчас. Не тогда. Не в тот момент, когда Минхо умолял его остаться, когда рассыпался прямо перед ним, когда вкладывал в свои мольбы всё, что у него было, лишь бы Джисон просто посмотрел на него, увидел его, поборолся за него. Не тогда, когда это было нужнее всего. Но Джисон сказал это сейчас. Сейчас, когда Минхо уже пытался заново собрать себя по кусочкам. Сейчас, когда его сердце разрывали и сшивали столько раз, что он уже сбился со счёта. Сейчас, когда он уже убедил себя, что Джисон никогда не вернётся. Это больно. Его дыхание сбивается, и на мгновение он задумывается о том, чтобы сказать ему. Заставить его услышать всё, что так важно было услышать тогда. Сказать ему, что теперь уже слишком поздно. Но вместо этого он лишь сжимает его крепче. Делает вид, что не услышал. И если Джисон замечает, как Минхо замолк, как его тело слегка напряглось, как его руки дрожат, когда он наконец, наконец ослабляет хватку, он ничего не говорит. И Минхо благодарен за это. Потому что он не хочет думать. Не сейчас. Джисон снова начинает входить в него, а затем медленно набирает ритм. Минхо становится громче, когда Джисон ускоряется, и с каждым толчком из него вырываются стоны. Он стонет. Имя Джисона снова и снова срывается с губ парня. Когда он кончает, Джисон продолжает входить в него до своего конца. Это происходит ни с того ни с сего, с удивительной интенсивностью, и после этого у него перехватывает дыхание. Он чувствует, что Джисон тоже близко, он знает эти знаки, но его тело словно не принадлежит ему, словно оно уплыло бы, если бы не вес Джисона сверху. Он чувствует, как Джисон движется вперед, чувствует покусывания на своей шее, чувствует, как его толчки становятся все более неряшливыми и медленными, как его руки крепче сжимают его бедра. Все тело Джисона дрожит, когда он наконец кончает в Минхо. После этого Минхо позволяет Джисону заботиться о нем. Не борется, не спорит, не говорит, что может сделать это сам. Он позволяет Джисону вымыть его, уложить в постель, нежно целовать его висок, плечо, те места, которые Джисон обычно целовал перед тем, как они засыпали вместе. Минхо старается не думать об этом. Он слишком устал, чтобы бороться с этим, слишком истощен, чтобы снова возводить стены. Его тело кажется тяжелым, но Джисон легко его перемещает, заворачивая в простыни, словно он должен быть здесь. И затем, не колеблясь, Джисон проскальзывает следом за ним. Рука Джисона обвивает его талию, теплая и знакомая, пальцы касаются его кожи, когда он притягивает Минхо поближе. Тяжесть его тела, его тепло — слишком много, слишком легко, слишком знакомо. Минхо должен отстраниться, должен создать дистанцию, но он не делает этого. Джисон мягко выдыхает, прижимаясь к его плечу, его тело расслабляется, утопая в Минхо, как будто он всегда должен был быть там. Минхо зажимает глаза. Минхо ощущает, как Джисон слегка двигается позади него, пальцы, застывшие на его животе, сжимаются, удерживая его на месте. Дыхание Джисона уже начинает замедляться, становясь мягче, тяжелее, но он всё ещё бормочет, его голос тяжёл от сна. — ...Останься. Минхо сглатывает, его горло болит. — Мы можем поговорить завтра, — бормочет Джисон, едва просыпаясь. — Просто... останься. Минхо не отвечает. Джисон ждёт, но всего лишь мгновение. А затем усталость уносит его. Минхо слушает, как его дыхание становится ровным, мягким и спокойным, рядом с его шеей. Он не засыпает. Он лежит с широко раскрытыми глазами, минутами, может быть, часами, чувствуя, как будто его разрезали, и он истекает кровью на простынях, пахнущих ими, потом, жаром, чем-то слишком знакомым, чтобы игнорировать. Запах окутывает его, удушающий, невыносимый. Его грудь болит, тупая и настойчивая пульсация, которую не может прогнать ни одно глубокое дыхание. Его тело истощено, но разум не даёт ему покоя. Каждый вдох напоминает о том, что только что произошло, о том, как легко было вернуться к старым привычкам, о том, как Джисон смотрел на него, как будто он всё ещё имеет значение, как будто никогда не переставал иметь значение. И, возможно, это и есть худшая часть. Потому что ничто из этого не имеет смысла, и всё же вот он, лежит рядом с Джисоном, тонет в знакомости чего-то, что должно было исчезнуть. Джисон всё ещё спит, всё так же свернувшись вокруг него сзади, его дыхание мягкое и ровное у плеча Минхо. Его руки плотно обвивают талию Минхо, пальцы легко касаются его кожи, как будто удерживают его на месте, как будто боятся, что он может исчезнуть. Минхо пытается сдвинуться, создать дистанцию, но Джисон инстинктивно крепче обнимает его, бормоча что-то неразборчивое во сне. Звук такой мягкий, такой болезненно естественный, как будто ничего не изменилось. Как будто недели молчания и дистанции никогда не было. Минхо так сильно скучает по нему, что больно, даже несмотря на то, что он прямо здесь. Он смотрит в потолок, пытаясь заставить себя заснуть, но тяжесть в груди слишком велика. Каждый вдох кажется резким, каждая мысль — громкой. В конце концов, он вырывается из объятий Джисона и, едва шагая, направляется в ванную. Может, чтобы воспользоваться ею, может, чтобы плескать воду на лицо, может, просто чтобы уединиться от боли, сидящей тяжёлым грузом в его рёбрах. И вот тогда он замечает это. Его зубная щётка. Она стоит прямо там, рядом с зубной щёткой Джисона, как и всегда. Как будто ничего не изменилось. Как будто он всё ещё находится здесь. Он игнорирует это, потому что— Нет. Нет, он больше не может это игнорировать. Что-то в нём ломается. Его дыхание замирает, и ярость, печаль, отчаянность и чувство что он запутался накрывают его одновременно. Его руки хватаются за край раковины, и зрение расплывается. Сердце кажется разорванным, порванным на такие мелкие части, что он не может собрать их обратно. И блять, он пытался. Он так сильно пытался. Он собирал каждую разорванную часть, держал их в дрожащих руках, убеждая себя, что если прижмёт их достаточно сильно, возможно, они снова соединятся, возможно, они станут чем-то целым. Но теперь, глядя на беспорядок, который был его сердцем, он понимает, что порезал себя и истёк кровью на все эти осколки. Теперь, глядя на кровавые куски вокруг себя, он осознаёт, что даже не знает, чем это должно было быть. Не помнит, как это было раньше, до того как всё превратилось в пыль в его руках. Он просто знает, что это больно. Это больно, и больно, и больно, и он не знает, прекратится ли когда-нибудь. Ему нужно уйти. Ему нужно уйти, сбежать, скрыться, исчезнуть, потому что он не может сделать это сейчас, не может справиться с тем, что происходит. Он не понимает. Он не понимает ничего. Его руки дрожат, когда он вытаскивает телефон из кармана, и прежде чем он успевает остановить себя, он набирает единственный номер, который знает наизусть. Гудок. Один, второй... — ...Алло? Минхо сглатывает, его горло сжимается. — Ты можешь забрать меня, пожалуйста?

***

Сидя здесь в машине с Сынмином, Минхо снова оказывается в том дне, который он пытался забыть. Это похоже на дежавю. Как злая чёртова шутка. Минхо не может поверить, что они снова здесь. Он прошёл такой длинный путь, собрал себя заново, научился жить с этой дырой в сердце, в форме Джисона, только чтобы Джисон пришёл и снова всё разрушил. Снова разрушил его. — Что случилось, хён? — Я влюбился, а он нет. — Это не имеет смысла, хён! Джисон... — Джисон ясно дал понять, как он ко мне относится. — Но.. — Сынмин, пожалуйста. — Его голос сорвался, и покатились первые слёзы, хотя он так старался держаться до тех пор, пока не останется один, пока Сынмин не увидит, как он ломается. Сынмин тогда замолчал, возможно, потому что наконец понял, что нет смысла, или может, потому что это был первый раз, когда он увидел, как его хён плачет. Это не имело значения. Сынмин повернул лицо к дороге, его выражение было непроницаемым, но он протянул руку, положив тёплую ладонь на руку Минхо и сжал. Он не отпустил её до тех пор, пока они не подъехали к квартире Минхо. Тяжесть воспоминания ложится между ними, густая и удушающая, проникающая в тишину, которая последовала. Минхо смотрит в лобовое стекло, наблюдая, как далекие уличные огни размываются через туман на стекле, его пальцы дергаются на коленях. — Минхо хён… — Не надо. — Хён, ты не можешь просто позвонить мне посреди ночи, попросить забрать тебя из квартиры Джисона, из всех мест, выглядя так, как будто он снова тебя сломал, а потом ожидать, что я останусь молчаливым! Минхо молчит, его ногти вонзаются в ладонь. Ком в горле растёт, затрудняя дыхание, затрудняя мысли. — Я знаю, я знаю. Я просто не могу, Сынмин-а. Сынмин резко выдыхает через нос, крепче сжимая руль. — Ты всегда так. Думаешь, что справляешься с этим сам, но это не так. С тех пор как Джисон порвал с тобой, ты стал тенью самого себя, и ты думаешь, что мы этого не видим. Но блять, хён, конечно, мы видим. Минхо не отвечает. Тишина снова ложится на них, густая, как вторая кожа, пока он снова не нарушает её. — Мини, пощади. Хён был не в себе всю ночь. — Если бы ты хотел жалости, ты бы позвонил Феликсу. Но ты позвонил мне. Минхо выпускает бесцветный смешок. — Ничего не ускользает от тебя, да? — Он меняет позу. — Со мной всё в порядке. Ночь была отстой, да, но ничего, что хороший сон не исправит. — Ты не в порядке. — Голос Сынмина теперь тише, но не менее твёрд. — Ты явно не в порядке, и тебе не нужно продолжать это говорить. Я не знаю, думаешь ли ты, что показываешь свою силу, или боишься быть обузой, но тебе не нужно постоянно рисовать улыбки и говорить, что всё в порядке, когда это явно не так. Минхо сжимает челюсти, заставляя свои эмоции остаться на месте. Он моргает, прогоняя слёзы, собирающиеся на ресницах, и позволяет своей голове наклониться вперёд, волосы падают на лицо, как занавес. Он не хочет, чтобы Сынмин это видел. Сынмин тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам, прежде чем заговорить. — Тебе нужно с кем-то поговорить, рано или поздно. Это не обязательно должен быть я, но кто-то, хён. Тишина, которая наступает, длится дольше, чем прежде. Единственный звук между ними — это гудение двигателя, слабый стук дождя по крыше. Сынмин ничего не говорит, просто сидит там, пальцы нервно постукивают по рулю. Тишина удушает, тянется между ними. Она остаётся. Тяжесть невысказанных слов давит на грудь Минхо, царапая его рёбра, требуя, чтобы их освободили. И вот, наконец, голосом таким тихим, что он почти теряется в ночи, Минхо говорит: — У него в квартире висят наши фотографии. Он не снял ни одной из них. Сынмин не реагирует сразу, но Минхо ощущает, как его поза становится напряжённой. Он не говорит ничего, просто слушает, позволяя Минхо распутаться в своём темпе. — Он, сука, разбил моё сердце, но моя зубная щётка всё ещё там, где я её оставил. Мой шампунь всё ещё в его душе. Он сказал, что не любит меня, сказал, что не хочет меня больше, что меня слишком много, а потом чёртово фоновое изображение на его телефоне всё ещё со мной. — Минхо выпускает горький смех, но это скорее похоже на всхлип. — Как это вообще может иметь смысл? — Он купил мой любимый пудинг, знаешь? Тот, который я всегда ел, когда у меня был плохой день. И он всегда смеялся надо мной за то, что мне так нравится, но всё равно покупал его для меня. А теперь? Теперь он в его холодильнике, как будто он думал, что я зайду и возьму его, как будто он думал, что я всё ещё буду там, чтобы съесть его, сидя на его кухонном столе. Как будто ничего не изменилось. И песня... — Минхо выпускает ещё один смех, но он дрожащий, пустой. — Сынмин, он всё ещё слушает ту песню, которую он написал для нашей годовщины. Я видел её на его ноутбуке. Она была открыта. Последнее, что он слушал. Если бы меня было много, если он больше не хотел меня, почему чёрт возьми он до сих пор держит меня повсюду? — А потом он становится ревнивым, когда я танцую с кем-то другим. Кто, чёрт возьми, дал ему право? Кто дал ему наглость вести себя так, как будто я принадлежу ему, когда именно он меня бросил? Он выбросил меня, но как только видит, что я начинаю двигаться дальше, вдруг ему не всё равно? Вдруг он смотрит на меня, как будто я что-то не так делаю? Я нихуя не понимаю! — Его голос ломается, слова разрушаются, когда он их произносит. — Я нихуя не понимаю, как кто-то может выбросить меня, а потом всё равно держать каждую часть меня, как будто он собирает мои кусочки, чтобы напомнить себе о том, что он потерял. Как можно утверждать, что не хочешь кого-то, но оставить каждую вещь, к которой он прикасался, именно так, как он её оставил? Почему он делает это со мной, Сынмин-а? Его голос ломается. Эмоций и чувств так много, что он не может их сдержать, и прежде чем он успевает остановиться, всхлипы захватывают его тело с такой силой, что трясёт всю машину. Он сворачивается в комок, прижимая лоб к коленям, плечи дрожат под тяжестью всего, что он так старался удержать. Минхо даже не замечает, что Сынмин остановил машину, пока не чувствует, как твёрдая рука обвивает его запястье. Ему едва хватает времени осознать это, как его тянут вперёд, врезаясь в грудь Сынмина через центральную консоль. Его руки сжимаются в кулаки на худи Сынмина, отчаянно ища что-то, что бы заземлило его. Сынмин просто держит его. Одна рука твёрдо на затылке Минхо, другая крепко обвивает его плечи, не ослабляя хватки. Его голос тихий, когда он наконец говорит: — Я не знаю, хён. Я не знаю.

***

Прошла неделя. Прошло семь дней. Семь дней с тех пор, как Минхо покинул квартиру Джисона без слова. Семь дней, притворяясь, что с ним всё в порядке, как будто он снова не разваливается на части. Он не в порядке. Он едва справляется с днем, едва ест, едва спит. Он работает до тех пор, пока его тело не начинает болеть, пока усталость не вцепляется в его кости, чтобы только не думать. Но как только он переступает порог своей квартиры, как только падает на диван, все, от чего он убегал, догоняет его. Поздно. Такое поздно, когда мир за окном тихий, когда тяжесть всего, что Минхо пытался избегать, давит на него одновременно. Он свернулся на диване, Дори урчит у него на груди. Суни и Дуни свернулись в маленький комочек у него на бедре. Они теплые, и это хоть немного успокаевает его. Телевизор включён, тихо и бессмысленно, что-то, на что он на самом деле не смотрит. Его телефон лежит на столе, экран тёмный, уведомления выключены. Его грудная клетка ощущается пустой, как будто усталость проникла глубже, чем просто в его теле, как будто она обвила его кости, сжимая их, напоминая обо всём, что он потерял. Его мысли продолжают тянуть его назад, обратно в ту ночь, обратно к Джисону, обратно к тому, как он чувствовал слишком много и ничего одновременно. Прошла неделя, но боль только углубилась в его кости, и он желает... Боже, он желает, чтобы он знал, как заставить её прекратиться. Он желает, чтобы боль ушла. Он желает, чтобы он мог перестать скучать по тому, кто оставил его позади. А потом — мягкий стук по окну. Минхо едва реагирует. Наверное, ветер. Может, случайная ветка. Он погружается дальше в диван, пальцы бездумно чешут кошку между ушами. Потом ещё один стук. И ещё один. Он выдыхает через нос, медленно и резко. Если парень дочери соседки снова ошибся окном, он, блять, разхуярит все к чертям собачьим. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое, сидеть здесь и притворяться, что мир за окном не существует хотя бы ещё немного. Это действительно слишком много, чтобы просить? Но стук продолжается. У него болит голова, терпение на пределе, всё тело ощущается тяжёлым. Он топает к окну и резко его открывает, слова уже на языке, готовые вылететь, чтобы сказать этому идиоту отвалить. И только замирает. Он смотрит наружу и видит Джисона. Он стоит внизу, смотрит на него своими большими, широко раскрытыми глазами, руки сжаты в кулаки по бокам. Слова застревают в горле. Сердце Минхо бьётся о ребра, дыхание перехватывает на секунду, прежде чем ярость заменяет шок. Он сжимает челюсть. Ночной воздух холоден на его коже, но это ничто по сравнению с ледяным шоком от того, что он стоит там, живой, как какой-то извращённый сон. Последний человек, которого Минхо когда-либо ожидал увидеть здесь. Последний человек, которого он когда-либо хотел увидеть снова. Ложь, ложь, ложь. Он крепче сжимает раму окна. — Что.. какого хуя ты здесь забыл!? — Его голос резкий, но руки дрожат на подоконнике. Джисон сглатывает, меняясь в положении. — Я... я должен с тобой поговорить. Пульс Минхо стучит в ушах, острым, болезненным ритмом. Он должен захлопнуть окно. Должен сказать Джисону, чтобы тот отвалил и оставил его в покое. Должен, но не делает этого. Вместо этого он стоит там, крепко держась за раму, как за единственное, что удерживает его на ногах, сердце барабанит о ребра. — Мне нечего тебе сказать. — Тогда не говори ничего. Просто... выслушай. Минхо качает головой, комок в горле толстый и удушающий. — Я не хочу слушать. Я не хочу этого. Я не могу... — Его дыхание перехватывает, и прежде чем он успевает дать истерике получить контроль, он с силой захлопывает окно. Тишина. Его пальцы подергиваются на подоконнике. Тело ощущается горячим, холодным, неспокойным, как будто что-то внутри него царапает, пытаясь вырваться. Может, Джисон уйдёт. Может, он наконец поймёт намёк. Минхо зажмуривает глаза, выдыхая через нос. Он не двигается. Он не будет этого делать. Не сегодня. Никогда. Опять стук. Ещё один. И ещё один. А потом музыка. Голос Джисона, не лично, а через динамики блютуз-колонки под его окном, поющий мягко, искренне, с болью.

Смешно, что ты думаешь,

어디야?지금 머릿속에 내가아닌 다른 사람이 있다는 건이미 알고 있어...

Минхо заливается жаром, гнев и что-то ещё, что он не может назвать, поднимается в горле. Его кулаки сжимаются в боках. — Перестань, — шипит он сквозь стекло. — Соседи... Но песня не останавливается.

Детка, не уходи...

Джисон смотрит на него, умоляюще, как будто песня — единственное, что он может сказать. Как будто она говорит всё то, что он не может. Минхо снова открывает окно, сердце колотится в груди. Он собирается крикнуть на него, спросить, почему, нахуя, он это делает. Но потом он останавливается. Джисон выглядит таким маленьким. Его плечи сжаты, руки дрожат. Он не ухмыляется, не преувеличивает ради эффекта. Он выглядит как человек, который уже потерял всё и знает, что это его последний шанс. Что-то в Минхо ломается. Он выдыхает с трудом, прижимает лоб к раме. А затем, вопреки своему здравому смыслу, отворачивается и направляется к двери. Джисон сидит на ступеньках, когда Минхо распахивает дверь. Его руки опираются на колени, голова в руках. Bluetooth-колонка лежит рядом с ним, наконец-то молчит. Впервые с тех пор, как он увидел его на улице, Минхо замешкался. Джисон поднимает взгляд. Его глаза стеклянные, с покрасневшими веками, как будто он не спал. Его плечи сжаты, он выглядит маленьким, как будто готовится к удару. Минхо глотает. Его голос выходит хриплым. — Заходи. Джисон медленно встает, как будто не ожидал этого. Как будто он не верит в это. Минхо не ждет, пока он примет решение. Он поворачивается и идет внутрь, оставляя дверь открытой за собой. Через мгновение он слышит шаги, преследующие его.

***

Квартира темная, единственный свет — от телевизора, который продолжает показывать что-то незаметное на заднем плане. Его тусклый свет мерцает по комнате, отбрасывая длинные, изменяющиеся тени. Минхо стоит у двери, крепко скрестив руки на груди — это защитная реакция, не меньше чем сдерживание. Джисон замирает в прихожей, выглядит маленьким, как будто не уверен, можно ли ему зайти дальше. Его руки нервно дергаются у тела, как будто он хочет дотронуться до чего-то, хочется потянуться к чему-то, что больше не его. Его взгляд скользит по квартире, касаясь знакомых вещей: пледы, по-прежнему свёрнутые на диване, полка с виниловыми пластинками, которые он выбрал для Минхо на день рождения, тот же глупый керамический котик, которого он выиграл на ярмарке, чтобы подарить его Минхо. Затем взгляд Джисона останавливается на чём-то другом, на чём-то, что заставляет его дыхание на мгновение остановиться. Минхо всё ещё носит свое худи. То самое, которое было любимым у Джисона, слишком большое, которое он всегда накидывал Минхо на плечи, когда тот мерз. Минхо даже не заметил, что продолжает его носить до сих пор. Ткань поблекла, растянулась от множества стирок. Оно перестало пахнуть Джисоном несколько недель назад. Минхо ненавидит, что Джисон это замечает. Его голова — полный хаос. Слишком много эмоций, слишком много воспоминаний, которые царапают его ребра, как будто хотят прорваться через кожу. Он бы хотел, чтобы все это выключилось, как плохая песня на радио. Но они громкие. Так чертовски громкие. Призрак смеха Джисона в этой квартире, как он раньше сворачивался рядом с Минхо на диване, как его голос был последним, что Минхо слышал перед сном. А теперь? Теперь все, что он слышит, — это тишина. И это должно быть хорошо, должно быть освобождающим. Но это не так. Это удушающе. Это оглушающе. Минхо резко выдыхает, проводя рукой по лицу. Ему хочется закричать. Хочется оттолкнуть Джисона. Хочется притянуть его поближе. Хочется вообще ничего не чувствовать. — Говори, — наконец говорит Минхо. — Ты хотел поговорить? Тогда говори. Джисон замешкивается, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он сглотнул, и когда заговорил, его голос звучал тихо. — Даже не знаю, с чего начать, — пробормотал он. —Почему? — Минхо выдыхает сквозь зубы, прежде чем он успевает остановить себя. — Почему ты проснулся однажды и решил, что я больше не стою твоего времени? Почему ты смотрел мне в глаза и говорил, что любишь меня, а потом на следующий день вел себя так, будто я — ничто? — Его голос ломается, но он заставляет себя продолжить. Он слишком долго держал это внутри. — Почему ты меня оставил? Джисон вздрагивает, но не отступает. — Я был испуган. Минхо смеется, пусто и горько. — И чего же ты испугался? Джисон резко выдыхает, проводя рукой по волосам. — Боялся все испортить, — бормочет он, смотря в пол, как будто не может вынести взгляда Минхо. Минхо ненавидит его. — Боялся, что ты поймешь, что заслуживаешь лучшего. Боялся... потерять тебя по твоим правилам, а не по моим. — Он выдыхает, тяжело и с дрожью. — Поэтому я сделал то, что всегда делаю. Сбежал. Минхо делает шаг вперед, сжав челюсти. — Ты сказал, что любишь меня, — вырывается из него, голос дрожащий, раненый. — А потом ты просто... — Он качает головой, смотря на Джисона, как на загадку, которую он так и не сможет разгадать. — Ты выбросил меня, как будто я ничего не значил. Его руки начинают дрожать. Он вцепляется в свои руки, как будто боль может удержать его, как будто это хотя бы немного ослабит боль. — А ты даже не удосужился посмотреть мне в глаза, когда это сделал. Плечи Джисона напрягаются. — Я не мог. Если бы я посмотрел на тебя, я бы... — Его голос срывается. — Я бы остался. Минхо ненавидит его. Он ненавидит его. Он ненавидит его. Живот Минхо сжимается от боли. Его грудная клетка будто слишком мала, чтобы вмещать все, что рушится внутри. — И разве это было бы так ужасно? Оставаться со мной? — Нет, конечно, нет, — голос Джисона густой, его лицо искажено. — Ты не понимаешь, хён. Я сам себе подрываю всё. Я порчу хорошие вещи, прежде чем они смогут разрушить меня. Я так делал всю свою жизнь. — Он глотает, встречая взгляд Минхо. Минхо фыркает, качая головой, как будто, если он сделает это достаточно часто, он сможет вытряхнуть Джисона из своей системы. — А теперь ты здесь. Что ты ожидаешь от меня? Что я должен сделать с этим? С тобой? — Я не знаю, — признается он. — Но я… — Он замолкает, а затем заставляет себя выдавить слова. — Когда я увидел тебя на той вечеринке с кем-то другим, когда я хоть на секунду подумал, что ты двигаешься дальше... — Он резко вдыхает. — Это меня вывело из себя. Я не имею права так себя чувствовать. Я знаю, что не имею. Но это все равно разрывало меня изнутри. — Его кулаки сжимаются. — У меня больше нет тебя. И это моя вина. Но это не значит, что я этого не чувствую. Минхо медленно выдыхает, взглянув на потолок, как будто он может дать ответы, которых у него нет. — Тебе не дано быть ревнивым, Джисон, — говорит он, усталый голос. — Тебе не дано вести себя так, как будто это не твой выбор. — Я знаю, — шепчет Джисон, а потом выдавливает. — Я пытался прийти раньше. Ты… ты заблокировал мой номер. Я не знал, где ты живешь. Мне пришлось умолять Сынмина дать мне твой адрес. Он чуть не дал мне по лицу. Сделал бы это, если бы Феликс не уговорил его. Минхо сжимает руки в кулаки. Ему хочется крикнуть, оттолкнуть Джисона, но больше всего ему просто хочется понять. — Ты сказал, что любишь меня, а потом ты просто… — Он замолкает, его голос едва слышен. — Потому что я не думаю, что заслуживаю хороших вещей. А ты... ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось. И это пугало меня до чертиков. Ты заслуживаешь гораздо лучшего. Минхо фыркает, качая головой. — Это чепуха. Ты не можешь просто так решать за меня. Ты не можешь любить меня один день, а на следующий выбросить, потому что тебе страшно. Так не работает, Джисон. — Я знаю. Знаю, и ненавижу себя за это. Я всегда был таким, всегда был уверен, что если не испорчу все первым, это разрушит меня. Я так поступал с друзьями, с возможностями, а потом я сделал это с тобой... Минхо крепко сжимает руки на груди, как будто, если он этого не сделает, он сам развалится. Его сердце ощущается болезненно, порвано, кровь будто вытекает на пол между ними. — И ты думаешь, что просто сказав это сейчас, ты что-то исправишь? Ты думаешь, что после всего этого, после того, как ты ушел без объяснений, я должен... что? Принять это? Перейти дальше, как будто это меня ни чуть не сломало? Руки Джисона дрожат. — Нет, — он едва слышно выдыхает. — Я не ожидаю этого. Я не жду ничего, Минхо. Но я должен был тебе сказать. Я должен был попытаться. Потому что потерять тебя… потерять тебя было худшим чертовым событием в моей жизни, и я сам это сделал. И теперь мне нужно жить с этим. Но если хотя бы часть тебя… — Джисон останавливается, его голос прерывается, глаза становятся влажными. Джисон делает шаг вперёд, нерешительно. — Я знаю, что не заслуживаю прощения, — говорит он. — Но я эгоист, Минхо. Я чертовски эгоистичен, и если есть хотя бы крохотный шанс, что я не уничтожил всё, если есть хоть маленькая часть тебя, которая всё ещё хочет меня, даже если это скрыто под всей той болью, которую я причинил, пожалуйста... — Джисон тяжело сглатывает, делая ещё шаг вперёд. — Дай мне шанс доказать это. Дай мне возможность исправить всё. Дай мне шанс вернуть нас. Минхо сглатывает, его горло сжато. Сердце болит, оно открытое и уязвимое. Джисон делает дрожащий вдох. — Скажи мне уйти, — шепчет он. — И я уйду. Но если есть хотя бы малейший шанс, что ты всё ещё что-то чувствуешь... — Его голос дрожит. — Пожалуйста. Дай мне шанс бороться за тебя. Минхо смотрит на него. По-настоящему смотрит. На то, как он нервничает, как его глаза блестят, но полны решимости, как его руки подёргиваются, как будто он хочет протянуть их, но не осмеливается. — А что будет, когда ты снова испугаешься? — Минхо спрашивает тихо. — Что произойдёт, когда ты поймешь, что я всё ещё здесь, что я всё ещё вовлечен, а ты снова запаниковал? Как мне быть уверенным, что ты не выбросишь меня снова? Как мне знать, что ты не испугаешься снова? Джисон выглядит разбитым. — Ты не узнаешь, — шепчет он. Минхо резко втягивает воздух. Это не то, что он хотел услышать. Джисон сглатывает с трудом. — Я не могу пообещать, что не испугаюсь, — говорит он. — Не могу пообещать, что не облажаюсь. Но я могу пообещать, что если это случится, я буду бороться изо всех сил, чтобы все исправить. Я не убегу. Больше никогда. — Его голос дрожит, но он продолжает. — Я потратил годы, думая, что не заслуживаю хорошего. Но я хочу. Я хочу быть тем, кто заслуживает тебя. Минхо сжимает руки еще сильнее на груди, как будто пытаясь удержать себя. Как будто он еще не развалился на части. Он мог бы сказать ему уйти. Мог бы закончить это раз и навсегда. Мог бы заставить его страдать так, как страдал сам. Вместо этого он тяжело вздыхает, ощущая себя побежденным. — Ты — худшее, что когда-либо случалось со мной. Лицо Джисона становится мрачным и бледным. Минхо ненавидит его. Ненавидит за то, что он это сделал с ним. За то, что он ушел. За то, что вернулся. За то, что заставляет его хотеть остаться. И все же. Он колеблется, затем наконец смотрит на него. Его голос едва слышен, едва ли выше шепота. — А еще — лучшее. Джисон задерживает дыхание. Минхо смотрит на него, проглатывая вихрь внутри себя. — Я тебя не прощаю, — говорит он тихо. — Пока. Может, никогда. Джисон снова кивает, медленно, как будто готовясь. — Одно свидание. Джисон резко поднимает голову, глаза широко раскрыты. Минхо отворачивается, сжимая губы. — Только одно. Тишина тянется между ними, наполненная надеждой и чем-то еще, чем-то теплым. Тогда Джисон выпускает бесшумный, дрожащий смех. — Хорошо. Минхо вздыхает и бормочет: — А если ты еще раз кинешь камень в мое окно, я тебя действительно убью. Джисон улыбается. Настоящая искренняя улыбка. И впервые за несколько месяцев Минхо чувствует что-то, кроме боли.

"Но больше всего я ненавижу то, как я не ненавижу тебя.

Совсем не ненавижу, даже немного, даже совсем."