Там, где музыка касается тьмы

***

…Изящные руки с несчëтным количеством колец и перстней проходятся по некогда живым, ярко-зелёным листьям, задевая костяшками и острыми когтями иссохшие, пожухлые лепестки. В чужих ладонях, таких больших, напоминающих лапы хищного зверя, листики моментально рассыпаются с негромким хрустом, опадая на тщательно протëртые от пыли столы и выбеленные подоконники. Стервятник хмурит светлые брови, явно недовольный тем, что он видит. Сегодня атмосфера поменялась. Со слегка тревожной, вызывающей порхание самых удивительных и ярких бабочек среди гнилостной набивки его нутра — на мерзкую, липкую. Даже, кажется, немного сыроватую и прогорклую. Большая Птица неглубоко вдыхает, пытаясь расслышать каждую болотистую ноту, витающую в воздухе, и тут же морщится. Трость глухо постукивает по паркету, забитому чужими ногами чуть ли не до трещин. Даже под небольшим весом Стервятника половицы жалобно поскрипывают и стонут, отчего тот раздражённо вздыхает. Сегодня всё злит. Всё какое-то не такое. С особенно мрачным видом проследив, что все неразумные были уложены спать, а остальные ведут себя тихо, Стервятник, наконец, выходит из Третьей. Прикрыв за собой дверь, он тут же включает фонарик — коридорный свет уже погас. Белёсые лучи рассекают густую темень, и Папа Птиц медленно шагает в направлении известном, наверное, только одному ему. За ним же, тихо шурша, тянется ярко-жёлтый хвост в виде палатки. Эта ночь, кажется, будет долгой.

***

Наконец расставленная палатка кажется просторной, но Стервятник понимает, что это обманчивое ощущение — ему думается так только лишь когда он один. Скоро это чувство улетучится, словно его и не бывало. Небольшое пространство окрашивается разными цветами: красным, жёлтым, зелёным, синим. Гирлянда тянется по всей палатке, освещая её то всеми цветами сразу, то некоторыми по отдельности. В какой-то момент всё и вовсе затухает, но лишь на секунду, после чего всё начинается по кругу. Не все диоды горят, в некоторых местах провод перемотан изолентой. Стервятник уже и не помнит, когда эта гирлянда у него появилась, и была ли это его гирлянда вообще. Единственное, что отложилось в его памяти — момент, когда Шип, будучи еще Пуделем, притащил что-то из Наружности в первый раз. Тогда он принёс всё, что смог ухватить и сложить в свой потёртый рюкзак. В тот раз, кажется, Шип впервые улыбнулся. Не переставая хмуриться, лишь слегка приподняв уголок губ и показав маленькие мимические морщинки, но улыбнулся. Так что, может быть, гирлянда перекочевала в палатку именно из Шестой. Папа Птиц криво улыбается — у него не получается вспомнить, отдали ему эту гирлянду, или он её бессовестно выклянчил? Может, выиграл в карты? Или и вовсе украл? Так часто бывает. Украдëшь что-нибудь, и не помнишь. Наверное, что-нибудь важное – или что-нибудь такое, что карман не оттянет… Но это, конечно, вряд ли. Негоже воровать у старых друзей. Не настолько Стервятник монстр, не настолько у него скверный характер. Задумавшись, Птичий Папа начинает машинально перебирать в руках потрёпанную колоду карт: водит большим пальцем по почти стëршейся рубашке, тасует и смотрит пустым взглядом на некоторые из блëклых рисунков. Был бы тут Табаки, то, наверное, уже предложил бы погадать. И, по обыкновению, нагадал бы самую страшную участь и смерть в муках, после чего сразу начал приободряюще похлопывать по спине, жутко скалясь и приговаривая: «ну ничего, не расстраивайся, детка!». Стервятник криво ухмыляется и прикрывает глаза, качая головой. Где-то в коридоре слышно, как кто-то тихо ругается себе под нос, прокручивая колёса коляски. Стервятник всегда узнаëт этот шёпот — это Лорд, который, видно, сегодня тоже не в настроении. Стервятник рад, что тот прибыл одним из первых, пусть и задолго до того, как они все должны были собраться. Его обществу Папа Птиц рад всегда. Не вставая со своего места и не суетясь, Стервятник откидывает полог палатки. Найти её Лорду не составит труда. Не только потому, что палатка Стервятника в ночное время — самое яркое, что есть в коридоре, но и потому, что Лорд уже наизусть выучил все места, в которых собираются картёжники. Наконец, он вползает в палатку с крайне угрюмым видом. Стервятник сочувственно вздыхает и сводит брови к переносице. – Что-то случилось? Лорд тянет пальцы к вискам. Кажется, привычка браться за волосы и всячески их теребить, когда он нервничает, никуда не пропала даже с новой «стрижкой». – Табаки всем плешь уже проел. Сегодня он нас заморил самыми отвратительными и угрюмыми песнями, а ещё верещал, что сегодня, кажется, Самая Длинная. Лорд устало прикрывает глаза и кривится, словно от головной боли. – Наверное, он прав. Стервятник морщится, зажмуривается, а после отпивает холодной воды из фляги, привезённой Лордом. – Херово. Большая Птица лишь кивает в ответ. Никак не получается успокоиться, потому он прибегает к последнему, самому действенному способу. Среди принесённых из Третьей благовоний он ищет одно-единственное, которое сейчас усмирит его нарастающую злобу. Тонкая струйка дыма тянется к остроконечному жёлтому верху палатки. – Сейчас не жги особо много. – А ты не кури. Хочется немного подышать свежестью. Лорд фыркает, слегка раздувая ноздри и хмурясь. Совсем как породистая лошадь. Большая Птица глубоко втягивает воздух в прокуренные с малолетства лёгкие. Начинает пахнуть сиренью.

***

Слабый свет пробивается сквозь одно-единственное незакрашенное окно. Руки сами собой тянутся к длинным курчавым прядям, накручивая их на палец и оттягивая. Янтарные глаза наблюдают за тем, как кудри сначала натягиваются, даже почти распрямляются, а как отпустишь — сразу возвращаются в исходное состояние, словно пружинка. Тишину ночного коридора нарушает тихий смешок. – Что ты делаешь? Стервятник улыбается. Впервые за долгое время искренне. Он совсем недавно начал позволять себе такие маленькие шалости. С позволения Ворожеи, конечно. – Ну ты прямо как ребёнок… Она говорит это без осуждения. Без напускной серьёзности и «взрослости», с какой говорит обычно сам Стервятник. – Ну и пусть… Слегка прищурив глаза от улыбки, он вглядывается в уже столь знакомые черты лица. Острые, похожие на лисьи. Стервятник задумывается, кого же напоминает ему Ворожея. Хеди Ламарр, или, может быть, Вивьен Ли… – Стервятник… Папа Птиц тут же возвращается в реальность. Смотрит на Ворожку удивлённо, слегка испуганно. Она же, опустив голову, пытается разделить тонкими пальчиками непослушные волосы на небольшие пряди и смотрит куда-то на пыльные пятна, которыми запачкались её балетки во время побегушек по укромным уголкам. Значит, думает о чём-то, что её действительно беспокоит. – А почему ты никогда не берёшь меня с собой, если уходишь к картёжникам? Стервятник редко видит свою возлюбленную такой задумчивой и серьёзной, и это каждый раз вводит его в ступор. Она действительно просто копается в своих размышлениях, или же она расстроена? – Ты ведь не стыдишься меня? Большая Птица, услышав это, тут же поджимает тонкие губы и сводит брови. В немыслимом беспокойстве он тянет руку сначала к вороту рубашки, поправляя его, а после уже к Ворожке. Та, наконец, поднимает на него взгляд. Смотрит как-то слишком спокойно, накручивает прядь на палец, играется с мягкими кончиками и слегка дует аккуратные губки. – Нет, ни в коем случае… – Тогда почему никогда не разрешаешь пойти с тобой? Стервятник вспоминает обстановку, царящую в палатке во время каждого сбора картëжников: Валет, которого не помешало бы волоком закинуть в душевую; временами заезжающий в гости взбалмошный Шакал, от песен которого голова кругом; зачастивший в последнее время Рыжий, оставляющий за собой следы от хлюпающих водой кед, мокрые пятна на полу и разводы на картах. Папа Птиц тут же морщится, когда воспоминания становятся до такой степени яркими, что чуть ли не одаривают его незабываемым амбре. Рука моментально тянется в карман за платком. – Понимаешь, пташечка… Стервятник отводит взгляд и кривит какое-то подобие улыбки. Почти прикрывает рукой горбатый нос, нервно кусает нижнюю губу. – Не думаю, что такому прелестному созданию, как ты… Такому светлому, чистому и непорочному… Было бы приятно находиться в обществе одних парней, притом нередко выпивших. Ворожея отвлекается от незамысловатой игры с волосами, удивлённо распахивает глаза и слегка приподнимает тонкие брови. – Оу. «Точно Хеди Ламарр» –, проносится в голове у Стервятника. – Ну… Раз уж ты так считаешь, то хорошо. Да и наверное, мне самой не было бы интересно, раз там одни парни... Вожак Третьей хочет спросить, не обижена ли дама его сердца, уже тянет руку к ней, но она сама приближается к нему и легко кладёт голову ему на грудь, умиротворëнно и немного устало выдыхая. А Стервятник лишь кладёт широкую ладонь ей на спину, прижимая к себе, и утыкается горбатым носом в кудрявую макушку.

***

Где-то в коридоре раздаётся стук костыля о паркет и негромкое шарканье. Стервятник тут же открывает глаза и недовольно фыркает. Сегодня совсем не то настроение для общего сбора клуба, но менять планы уже поздно. Полог палатки откидывается, и в неё заползает Валет. Ночь только начинается.

***

Ворожее не спится. Когда она пытается закрыть глаза и уснуть — ей сразу видятся странные вещи. Иногда необыкновенно красивые, хоть и причудливые, а иногда откровенно страшные. Голова болит, виски пульсируют и слышится то, чего нет. Как только выключается светильник на её прикроватной тумбочке — сразу становится хуже. Ворожея слышит, как другие кровати в комнате поскрипывают под весом чужих тел. Значит, девочкам тоже не спится. Ворожка осторожно присаживается на кровати, прижимаясь к стене. В макушку и затылок словно вбивают ржавые гвозди. Рука моментально тянется к светильнику и вновь включает его, озаряя тёплым светом небольшой участок комнаты. Ненадолго страх отступает. Ворожея смотрит вниз, ищет взглядом тапочки. Накидывает на плечи потëртую кофту с дырками на рукавах, оставшимися после того, как прямо о ткань тушили сигареты. Надевает тапочки и, мельком взглянув на время, опускается к прикроватной тумбочке. – «Уже два часа ночи, а мне всё не спится…» Ворожея садится на пол, ощущая коленями его холодную дощатую поверхность. Тут же она чувствует, как в ушах раздаётся немыслимый писк, и немедленно хватается за голову. Одной рукой она сразу же цепляется за кровать, чтобы совсем не упасть, и уже жалеет, что встала с постели. Еле как она взбирается обратно, пытаясь натянуть на себя одеяло, чтобы не замëрзнуть. Дыхание срывается, становится тяжёлым. Последние пару дней Ворожея чувствовала себя плохо: тревожилась без причины и не могла стоять на ногах. И сейчас, видимо, апогей этого состояния. Последнее, что она видит перед тем, как отключиться — как рыжая и седая макушки нависают над её кроватью.

***

Людей в палатке становится всё больше и больше. Количество кислорода уменьшается, но это мало кого волнует, кроме Стервятника и Лорда. От выпитых настоек уже появляется горьковатый вкус во рту, становится противно и начинает тошнить, но Папа Птиц не обращает на это внимание. Его больше беспокоит Курильщик, хлебнувший из жестяной кружки, которую ему заботливо подал Дорогуша. Что там было — чëрт его знает. Наверное, остатки птичьих настоек и какой-то бурды — подарка Табаки. Стервятник делает такой вывод потому что видит, как блестит в освещении гирлянды зелëное стекло какой-то бутылки, принесëнной явно не из Третьей. Стервятник делает вид, что слушает, как Шакал втолковывает ему что-то. Кажется, перечисляет, кого они успели увидеть по пути сюда. Вожак Третьей же пытается не потеряться в цветах палатки, не нервничать из-за Курильщика и старается бороться с отвратительно гадким привкусом на языке. Сглатывает вязкую слюну и корчит недовольную гримасу, когда слышит откуда-то из угла палатки звук чужого несварения. Шакал приподнимает чёрные очки в круглой оправе, скалится и взвизгивает: – Дружище, да ты просто тигр! Нет, мегантереон! Великий и ужасный предок всем известного нам саблезубого тигра, мощное создание, непревзойденный хищник, рычащая машина для убийств с пушистыми лапами!... Стервятник вздыхает. Смотрит на Лорда уставшим, почти безразличным взглядом и качает головой. Тот прикрывает глаза и лишь кивает в ответ.

***

Узкая тропинка виляет, обрастает колючими кустами по бокам и становится уже. Белая лань с золотыми копытами высоко подпрыгивает, в попытке не задеть нежной кожей острые шипы. – Лови её! Лови, пока не скрылась, пока не убежала! Она знает, что за ней ведётся охота. Что если её поймают — её кровь выпустят и наберут в разные склянки, оставив её себе, как лучшее снадобье, а нежное розовое мясо растащат и сожрут. Мимо с оглушающим свистом летят стрелы. Позади слышится гул голосов, громких и грубых. Лань не знает, куда бежит. Цокот золотых копыт разносится далеко, выдавая её. Со временем звук меняется, становится громче, расходится быстрее и дальше. Лань сворачивает к озеру. Несëтся по редким камням, не решаясь зайти в воду. Прыгает, пытаясь не оступиться, но стрела попадает ровно в цель — угождает в ногу и заставляет лань изойтись воплем. К ней уже стремятся, чтобы не упустить ни одной драгоценной капли крови, золотом растекающейся по траве. – Скорее! С неё крови наберётся несколько пинт уж точно! Лань пытается встать на ноги, стремится прошмыгнуть между стволами деревьев, затеряться в лесу и отдохнуть где-нибудь в глуши, надеясь, что её никто не найдёт и она не истечёт кровью, но тут же чувствует, как её хватают за простреленную ногу. – Стой! Может, не будем убивать её? Чей-то высокий голос режет уши. Кажется, это говорит совсем мальчонка. Чей-то басистый и грубый, видимо, прокуренный голос отвечает: – Дурак, что ли? Мы её поймали, и в тебе тут же проснулась жалость? А жрать-то ты что будешь? Траву? Не смеши меня, лучше подай верёвку. Мальчонка молчит. Потом усмехается. – Не убивай её. Если оставить её живой, мы можем получить больше. Будем брать по чуть-чуть, чтобы раны успели затянуться… Так она прослужит нам куда дольше. Лань брыкается, лягается и всячески пытается вырваться, истошно крича. Комья грязи летят в разные стороны, когда копытами она пытается найти опору, но лишь взрывает землю, оставляя неглубокие следы. – Ты прав. Так уж и быть… Чьи-то сильные руки хватают её, прижимают к земле и пытаются связать. – Да не бойся ты её, рогов у неё нет, бодаться не будет! Внезапно раздаëтся громкий хлопок. Все замирают, галдëж стихает. Брызги крови окрашивают тёмно-зелëные травы, а после коренастый мужчина, державший верёвку, падает на землю безжизненной тушей. Откуда-то издалека раздаётся странный щелчок, а после звучит ещё один выстрел. На этот раз — промах, но этого достаточно, чтобы охотники оставили свою добычу и сбежали. Лань снова пытается подняться. На этот раз ей это удаётся, но устоять ей тяжело. Она дрожит и мечется, не зная, куда бежать. Боль в ноге забрала у неё былую прыткость, и лань не может унестись куда подальше, поэтому пытается из последних сил скрыться. – Стой. К ней подходит женщина. Высокая, метра два ростом, не меньше, а то и выше. Похожая на ангела. Непонятно откуда появившееся солнце слепит своими лучами, создавая своеобразный нимб над светлой макушкой. У женщины длинные волосы жемчужного цвета и небесно-голубые глаза. Вот только почему ангел оказался в таком месте, без крыльев, да ещё и в старой, драной и изъеденной молью (или прожженной сигаретами?) одежде? – Я не обижу тебя. Она протягивает длинную худую руку, которая в широких рукавах накидки кажется ещё более тонкой. Почему-то лань подсознательно чувствует, что бояться эту женщину не стоит. Принюхивается к чужой ладони, бледной, но мягкой, пахнущей железом. – Мне нужно увести тебя отсюда. И как можно скорее. Но перед этим тебя надо подлатать…. Ангельское создание не колеблется ни на секунду — оно отрывает полоску ткани от своей одежды и, вытащив надоедливый обломок стрелы из ноги лани, перематывает окровавленную конечность куском белой накидки. – Здесь недалеко. Нужно только знать путь. Не бойся, мы выберемся быстро. Только встав на ноги уверенно и последовав за женщиной, лань замечает, что рядом с ней крутится необыкновенно красивая и яркая лисица.

***

Белая простынь окрасилась бордовым. Ворожея просыпается под чужой обеспокоенный шёпот, пытаясь разлепить веки и сосредоточить взгляд. Немощной рукой хватается за подушку, кривится от головной боли. Приподнимается и видит белый бинт на правой ноге и свежую кровь, которой он пропитался. – Не беспокойся. Ложись. Всё пройдёт, обещаю. Ворожея, едва найдя опору, хватается за голову. Отодвигает прилипшую ко лбу прядь и вздыхает. – Не хочу… Полудница вздыхает. Она устало трëт глаза и смотрит куда-то в пустоту. – Мне снился странный сон… Совсем, как тогда… Полудница отводит размытый взгляд в сторону. Жалобно сводит брови. Как донести ей, что это не сон?

***

В темноте коридора единственным источником света становится фонарик. Яркий белый луч скачет по стенам белым кроликом, вырисовывая зигзаги на потрескавшейся штукатурке. Иногда он попадает на двери лазарета, и тогда по коридору раздаётся мрачный вздох. – Знаешь, мне тут не нравится. Присутствие за спиной становится всё более осязаемым. Стервятник прикрывает глаза, пытается вслушаться в тишину, кажется, ждёт ответа, но не улавливает ничего, кроме звона в ушах и какого-то копошения и голосов за массивными дверями. Каждый раз Папа Птиц разочаровывается, не получая ни единого звука в ответ. Единственное, что тешит его — осознание, что брат всё равно с ним. Что он слышит и слушает его речь. Фонарик начинает предательски мигать, свет становится слабее. Стервятник пару раз похлопывает его ладонью, возвращая нормальное освещение. – Совсем темно. Но нам ли с тобой бояться темноты? После каждой реплики вожак Третьей замолкает и замирает, словно боясь спугнуть кого-то. Печальным взглядом выжигает дырку в полу. – Если ты хочешь спросить, зачем я за ними пошёл… Просто из вежливости. Услуга за услугу, не более. Я ведь всë ещё ему обязан. И буду обязан, наверное, по гроб жизни. Стервятник усмехается в пустоту. – Нет, мне не нравится такое положение дел, вовсе нет… Даже, наверное, наоборот. Но это дело принципа. Рука сама тянется к карману брюк, нащупывает в нём самокрутку и вытаскивает её на свет. – В любом случае, недолго осталось. Всего лишь несколько месяцев. Руки чешутся скурить самокрутку самому. Но Стервятник решает оставить её в качестве приятного бонуса. Не себе. – Не могу я тут находиться. Пойдём подальше. Большая Птица ковыляет чуть дальше, в направлении площадки. Усаживается там и продолжает играться, но на этот раз уже переходя со стен на потолок. – Монстера окончательно издохла, представляешь? Стервятник вспоминает каждый раз, когда он прикасался к растениям голыми руками, не стеснённый тканью перчаток, и делает вывод: каждый раз, как бы он ни старался, растениям становилось хуже, а самый апогей этого ужаса приходился на одну-две недели за Самой Длинной. Поэтому в последнее время вожак Третьей начал подстëгивать состайников хоть как-то ухаживать за растениями, а сам редко прикасался в стеблям, листьям и особенно к земле без перчаток. Стервятник много думает об этом, днями и ночами проваливаясь в размышления и задаваясь вопросом, от чего же так быстро в его руках мрут маленькие животные и особенно растения? Большая Птица рассматривал много вариантов, и логичных, и не очень, но пришёл только к одному: могильный холод и запах сырой земли, кишащей червями и личинками, тянутся за ними очень давно и не оставляют его без последствий. И Стервятнику думается, что он сотворил это сам. Он оборачивается за спину. Хочет посветить фонариком на стену, но чувствует, что брат не очень этого хочет. Больше всего Папе Птиц обидно от того, что Тень не хочет или не может с ним разговаривать. Казалось бы, чем ближе ты один раз оказался к смерти и миру мëртвых, тем лучше потом ты можешь видеть и слышать его отголоски. Проходя мимо стен с бегущими антилопами, вожак Третьей часто слышит задорный голос Леопарда. Когда же гостит в Четвëртой — ему нередко слышатся гитарные переливы и песни о храбрых рыцарях и прекрасных принцессах, тянущиеся откуда-то с верхнего яруса кровати. Интересно, все ли их слышат, или только он один? Говорить об этом не принято, потому Стервятник не может ответить с точностью. Все, наверняка, если и слышат, то поступают так же, как он — относятся к голосам, мелодиям и звукам не иначе, как к фоновому шуму, как к сломанному радио с помехами, предпочитая игнорировать странные моменты. И один только Макс всегда молчит, лишь изредка многозначительно подсвечивая из темноты жëлтыми фонариками глаз. Монолог Стервятника обрывается, когда он слышит приближающиеся шаги за спиной. Он замолкает и прислушивается: поступь тяжёлая и быстрая — значит, Ральф вернулся из лазарета. Пока что с размышлениями придëтся повременить.

***

На третьем этаже не слишком шумно. Всё ещё горит экран телевизора в коридоре, скрипят матрасы на полу, изредка хлопают двери и раздаëтся чей-то шёпот и робкие шаги. Все они направляются вниз, к лестнице на второй этаж, откуда раздаётся непонятный гомон. – Что-то не похоже, что они опять что-то празднуют… Ворожея и Огниво переглядываются между собой, обеспокоенно и крайне многозначительно. Огниво тихо спрашивает: – Кажется, я видела, как Рыжая прошмыгнула вниз. Может, тоже сходим к ним? Полудница нащупывает костыль, цепляется за него и с трудом встаёт с постели. Сначала горбится, потом, удостоверившись, что стоит твëрдо, потихоньку выпрямляется почти в полный рост. Почему-то каждый раз это производит впечатление на многих. Даже на соседок по комнате. Полудница настолько высока, что действительно может поравняться с самыми высокими парнями Дома, а то и перегнать их. Она слегка потряхивает головой, убирает седые пряди, выпавшие на лицо. – Я пойду с вами. Полудница практически никогда не задаёт вопросов. Она либо молчит, либо констатирует факт. Она не просит разрешения — оно ей не нужно. Уведомив о своих планах, она медленно, стуча костылём по полу, направляется к двери. Ворожея и Огниво без долгих раздумий шагают за ней, мельком оборачиваясь на Ржавчину. Та лишь сжимает окоченевшими от холода пальцами рукав коричневого свитера, а после чуть ли не вприпрыжку догоняет подруг — ей не хочется оставаться одной в комнате, да ещё и в Самую Длинную ночь. Она крутит на пальце золотое колечко в попытке унять нервы и старается не отставать от небольшой компании. Добираются до второго этажа они быстро. Все, кроме Полудницы, слегка ëжатся от холода, скрещивают руки на груди и обнимают себя, пытаясь согреться. Кто-то, увидев высокий силуэт посреди коридора, громко икает. Кажется, кто-то из колясников, судя по дальнейшим звукам отъезда в противоположную сторону. Коридор тут уже, и не сталкиваться с идущими мимо фигурами становится сложнее. Огниво идёт впереди, Ворожея и Ржавчина за ней, а позади всех ковыляет Полудница, прикрыв глаза, как будто вот-вот заснёт на ходу. – Погода хороша как никогда… Ворожея тут же останавливается и начинает вертеть головой по сторонам. «Совсем по-птичьи» –, думает Полудница, но предпочитает промолчать. Обе стороны вооружаются фонариками, первое время слепят друг друга, кто-то выдаёт громкое и несдержанное «твою мать!», и свет тут же падает на пол. Ворожея узнаёт Стервятника по слабым очертаниям и тут же несётся к нему.

***

Ночь никак не хочет заканчиваться. За окном ни намёка на светлые трещины рассвета, пробивающегося сквозь темноту зимней ночи. Ни звёзд, ни Луны — ничто сейчас не освещает небесное полотно, и кажется, будто не существует ничего кроме бесконечного чëрного пространства и Дома, словно бы нарочно воткнутого сюда кем-то, странного и неказистого. – Как много произошло за одну только ночь… Ворожея запрокидывает голову назад, поднимая глаза к потолку, и затягивается. Какое-то время она вспоминает всё то, о чëм ей поведал Стервятник. Хочется отвлечься от поганых мыслей, потому она концентрируется на простом, даже немного глупом деле — пускает колечки из дыма. Стервятник, стоящий рядом, молчит, потрясëнный событиями Самой Длинной. Совсем бездумно он смотрит на то, как почти белая дамская ручка, совсем миниатюрная, почти кукольная, то опускается, то поднимается, сжимая меж пальцев уже измятую сигарету. Окна в актовом зале и в помещении перед ним большие и высокие, имеющие арочную форму и с очень старыми стёклами, иногда дребезжащими от ветра. Красные плотные шторы легко покачиваются от сквозняка, проникающего сквозь щели в оконных рамах. Слабо пробивается свет уличных фонарей, лишь совсем слегка задевая два силуэта, стоящие у подоконника. – Скажи, а тот амулет, который я принесла тебе несколько месяцев назад, когда впервые пришла к вам в гости… Он всё ещё при тебе? Стервятник мгновенно поднимает руку к воротнику рубашки, уже готовый ухватиться за тонкую верёвочку и вытащить амулет наружу, готовый доказать, что чудная вещица сейчас на нём, но Ворожея останавливает его. – Не показывай его. Нельзя, чтобы кто-то видел… Папа Птиц тут же медленно опускает руку. Смотрит каким-то затуманенным взглядом на возлюбленную, и в какой-то момент ему кажется, будто он находится во сне. Слишком уж странная обстановка. – Интересно, это простое совпадение или действие амулета? То, что ты сейчас в порядке. – Думаю, второе. Ворожка переминается с ноги на ногу, не может найти удобное положение и, в конце концов, выдохнув, старается опереться руками на подоконник. Она переносит вес с подбитой ноги на здоровую и устремляет взгляд куда-то в стену, шкрябая носком обуви по паркету. Вид у неё спокойный, даже отстранённый, будто её совершенно ничего не беспокоит. Выглядит она так, словно просто устала после тяжёлого учебного дня. Но даже с этим её сонным видом и попыткой показать, что всё в порядке, Стервятник замечает эти неловкие передвижения и топтание на месте. – Что-то болит? Голова кружится? Он уже готов подать свою руку, поддержать Ворожею, несмотря на то, что в любой момент может упасть сам. Его мало волнует собственная боль, когда рядом с ним существует и искрит её дискомфорт. – Ничего страшного. Просто, кажется, такая атмосфера плохо на мне сказалась. Знаешь, последнюю неделю я сильно нервничала, а ночью упала в обморок. Видимо, в процессе и не заметила, как поранилась… Старая Птица слушает внимательно, жадно цепляясь за каждую деталь и оставляя её у себя в памяти. – Только вот мне снился такой странный сон… Такой страшный и неприятный… Будто я белая лань с золотыми копытами и золотой кровью. Стервятник кидает беглый взгляд на профиль Ворожеи и видит, как она, задумавшись, склонила голову и смотрит куда-то в пол, поглядывая на бинт на правой ноге. Холодный пот пробегает по спине и лицу Птичьего Папы, когда он слышит это откровение. – И самое ужасное, что за мной велась охота. Меня даже подстрелили, но меня кто-то спас. Какая-то женщина. Она была так похожа на ангела, только крыльев у неё не было, и нимба тоже… Она вывела меня оттуда, и после этого я проснулась. Вожак Третьей молча ковыляет к почти кукольному силуэту. Обнимает длинными руками, словно закрывая большими и размашистыми крыльями от всего мира. Перебирает чёрные кудри, похожие на пружинки, и нежно прижимает к себе Ворожею, словно она — самая большая драгоценность, какая у него только есть. – Скажи, сейчас всё в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? Прошу, скажи, что ничего тебя не беспокоит. Ворожея чувствует, как трясутся его руки, как быстро бьётся его сердце, такое большое и нежное, восприимчивое к любой боли извне и не способное выдержать даже малейшей вероятности потерять что-то ценное для него снова. Первое время Ворожка молчит, распахнув глаза и смотря в одну точку, потом медленно, будто во сне, кладёт руки ему на плечи в поисках опоры, и находит её. Утыкается куда-то ему в грудь, вдыхает запах, исходящий от его рубашки. Какая-то смесь из обыкновенного стирального порошка и… Кажется, какого-то одеколона. Не сильно навязчиво, но приятно. Где-то совсем внизу пирамиды аромата затесались ноты мятной жвачки и чего-то ещё, отдающего белыми стенами и блестящей плиткой кафеля, различными медицинскими инструментами, разложенными всегда в определённом порядке, с безумной педантичностью. Что-то со спиртовой основой витает в воздухе, но не прожигает слизистую, лишь отдалённо напоминает белоснежные стены медкорпуса. – Всё в порядке, Стервятник. Тебе не о чем беспокоиться. Вожак птичьей стаи смотрит на Ворожею недоверчиво. – Всё хорошо, ведь рядом со мной ты. Теперь уже точно ничего не случится. Ворожея прикрывает глаза и прижимается к Стервятнику сильнее, как можно ближе. Тот замирает, а после слегка склоняется над ней. Кажется, что он готов закрыть её от всего мира, спрятать её за собой, своровать и запереть где-то у себя в комнате, лишь бы с ней ничего не произошло и она была в безопасности, рядом с ним. Он рвано вдыхает, но когда Ворожка слабо сжимает ткань его рубашки — он постепенно приходит в себя, и наваждение медленно растворяется, будто его и не было. Потихоньку начинает светать. Лучи рассветного солнца разливаются по полу и стенам, не грея, но давая надежду, наконец показывая, что ночь ушла.

***