Там, где музыка касается тьмы

Зима, горят фонари.

Хлопьями валит снег.

Не сплю я до самой зари.

Скажи мне заветное "нет".

***

Редкие лучи зимнего солнца пробиваются сквозь толстое, дребезжащее от порывов ветра стекло. Старые подоконники и оконные рамы уже поблëкли, белая краска начала с них потихоньку осыпаться. Фонари уже не горят, а снег валит хлопьями, сверкая в отблесках небесного светила. Кто же тебя поднимает в такую рань, Солнце? И кто опускает Луну? Я хочу встать и подойти к окну, чтобы посмотреть на небо, уже окрасившееся в светло-розовые тона, плавно переходящие где-то в жёлтый, а где-то в красный. Откинув мягкий и тёплый лоскут толстого одеяла я шаркаю ногами в шерстяных носках по полу, ища тапочки. Натыкаюсь на них, не глядя просовываю ноги и хочу уже встать, но не тут-то было. Идиллию утра нарушает хруст, слишком громкий в рассветной тишине спальни. Разогнуться я могу только когда Ворожея и Ржавчина приходят ко мне и помогают. Полудница всё ещё спит, завернувшись в одеяльный кокон. Седые, спутавшиеся ото сна волосы нимбом обрамляют её голову, разметавшись по подушке. Я вздыхаю, всё ещё отходя от боли в спине, но улыбаюсь. Кофе в турке. Молчаливые переглядывания с Ворожеей, по которым я понимаю, что ночью что-то было. – Ты что, всё ещё не ложилась? Она помешивает что-то ложкой в своей кружке, звеня полоской металла о керамические стенки. Уголки её губ дёргаются, когда она смотрит в самую гущу напитка. Я заглядываю в её чашу и смотрю на содержимое. – Чай? – Да. Захотелось достать тот улун, который привёз Перс... Ты же знаешь, я стараюсь экономить, но сегодня такой день... Она мечтательно улыбается, сводя тонкие брови к переносице и грея заледеневшие руки о кружку. Пучок её волос уже растрëпан, серьги сняты, а одета она в простую одежду. Вельветовое платье и некогда принадлежавшие мне колготки лежат на её кровати, ещё не убранные. И почему-то в свете такого редкого в этих краях зимнего солнца, в этом розовом золоте утра она кажется мне безумно красивой. Я ухмыляюсь, допиваю свой кофе и ставлю кружку на маленький столик. Полудница просыпается, выползает из своего одеяльного домика и отчаянно пытается вглядеться в стену напротив. Зрение Полудницы давно стало ухудшаться. Правый глаз у неё совсем слепой, с помутневшей радужкой, а левый страдает от средней стадии миопии. Мы все боимся, как бы она совсем не перестала видеть. Я стараюсь выкинуть мысли об этом, не думать о таких вещах, ровно так же, как делает это сама Полудница, но фоновая тревожность мучает еще следующие полчаса, потому я доползаю до ванной комнаты и с головой ныряю в рутину. Водные процедуры. Сушка. Наконец, руки доходят до косметички. Ворожея в такие моменты смотрит на меня так, будто я устроила геноцид или что-то типа того. Она считает эти уродливые пятнышки на моём лице — признаком моей принадлежности к горящим кострам весны, поцелуем апреля, а не её холодной осени. А я терпеть их не могу, потому первым делом выуживаю из косметички тональный крем. Просыпаюсь окончательно я только к моменту, когда начинаю прокрашивать ресницы тушью. Дверь за моей спиной скрипит петлями (странно, мы же совсем недавно их смазывали?), и я, глядя в зеркало, различаю в свете единственной, мигающей холодным, почти зеленоватым светом лампочки миниатюрную, пушистую от пышных волос фигуру. Закручиваю тушь и улыбаюсь, но совсем недолго. – К тебе приехали родители. Я кривлюсь, со вздохом кладу косметику туда, где она должна быть. Ворожея приободряюще поглаживает меня по плечу и спине, задевая и щекоча сквозь ткань рубашки кожу своими короткими коготками. – Удачи... Всё будет хорошо. Тебе нужно пережить всего каких-то сорок минут. Иногда я завидую ей белой завистью. Для неё сорок минут встречи с родственником — мало. Ей хотелось бы больше. А я бы, будь у меня возможность, сократила эти встречи до пяти минут. – Мы будем ждать тебя. Я всё ещё стою, понуро опустив голову. Она вздыхает, склоняет голову в сторону (совсем по-птичьи) и из кармана пижамных тёплых штанов достаёт шоколадную конфету, на раскрытой ладони протягивая мне. Такие конфеты тут — на вес золота. Приходится либо ждать прихода Перса, либо просить Шило и Доберман. Ломота, потеряв руку, давно перестала ходить за заказами в Наружность, а Крыса просто устаëт носить такое на обе стороны сразу. Она у нас, всë-таки, по более масштабным вещам, потому и приходит так редко и берёт такую большую плату. Я уже хочу взять сладость, но Ворожея отдëргивает руку. – Отдам, когда придёшь. Не набрасывайся на неё так рано, иначе потом нечем будет себя подбодрить. Я смотрю на неё сверху вниз, по-доброму кривя напомаженные губы в подобие улыбки. Закатываю глаза, фыркнув. – Ладно. Ворожея устало, но счастливо улыбается. Её вечный прищур пропадает, сменяясь кошачьей дремотой, превращающий игриво сомкнутые щëлки глаз в обыкновенные человеческие, сонно прикрытые веки. Я потираю плечи, пытаясь согреться. – Всë-таки, наверное, придётся надевать свитер... – Да. В одних платьях и рубашках уже не походишь... Мы переглядываемся с ней. Может, это и глупо, но мы обе — любительницы пощеголять в чём-то лëгком, будь то платье или рубашка. Мне с этим намного проще — мне практически всегда жарко, кроме особых случаев, когда отопление работает с перебоями. А Ворожее с этим труднее — чаще она не справляется с холодом. Надевает толстые, тёплые колготки под свои юбки и накидывает сверху рубашек свитер, выправляя воротничок. Казалось бы, порождение поздней осени, а так плохо выдерживает морозы. Иногда кажется, что она застынет бледной фигурой в ночи, освещаемая лунным светом, и станет мраморным изваянием. Но, слава Богу, этого не происходит. Она, наконец, выходит из ванной, плотно прикрывая за собой дверь. Я, поправив и склеив ресницы пинцетом, выхожу за ней. Роюсь в куче одежды и беру первый попавшийся свитер. Мой. Розовый, с причудливыми узорами-косичками. Надеваю его поверх рубашки. Щёлкаю замочками серёжек и выдвигаюсь в ненавистную мне комнату, уже зная, что будет дальше.

***

Я сажусь на диван, скрипя уже изрядно попорченной кожаной обивкой. Свожу ноги, слегка подогнув их под себя и сложив руки на коленях. Шнурок потрëпанных синих кедов развязался, и теперь болтается по полу, скребя по паркету пластиковым кончиком. Смотрю только на мать, не удостоив отца даже беглым взглядом. Она сидит ровно так же, как и я, только сгорбившись. Черное длинное платье с рюшами и оборочками идеально чистое и без единой складочки. Мама всегда следила за порядком с отвратительной дотошностью, но меня не заставляла быть такой же никогда. Я вижу в её ясных голубых глазах, ещё более светлых и нежных, чем у меня, отблески сожаления. Если мои глаза — два куска льда, то её — растаявшие льдинки, превратившиеся в весенние ручьи. Волосы её собраны в идеальный светлый пучок, из которого не выбивается ни единой пряди. На руках нет ни браслетов, ни колец, кроме тонкого, ничем не выделяющегося обручального. Ногти аккуратно подпилены, на них нет лака. Она смотрит на меня, сведя тонкие брови к переносице, и в моих глазах появляются такие же частички жалости, как и у неё. Овца наблюдает за нами из угла комнаты, сидя в своём кресле. – Здравствуй, Мадлен. Я перевожу взгляд на источник звука, раздражающий ещё не до конца отошедший ото сна мозг. Хочу встретиться с голубыми глазами, а вижу только толстенные линзы черепашьих очков с расхлябанными дужками. Каким жмотом нужно быть, чтобы до сих пор не купить себе новые? Я недовольно киваю ему в ответ, но не говорю ни слова. – Вижу, что с нашего последнего визита к тебе твоя успеваемость улучшилась... А я вижу, что ты, крохобор херов, до сих пор не можешь поменять свой один-единственный коричневый пиджак в клетку. И эти облупившиеся кожаные ботинки... Сколько им лет? – Ты слушаешь меня? Интересно, мать ты так же обделяешь, или с ней ты ведëшь себя не так по-скотски? Может, ей ты даришь что-то получше детских колготок, которые даже не по размеру? – Мадлен! Или ей ты не даришь вообще ничего, потому что знаешь, что она не уйдёт? И она так же, как и ты, ходит в одних и тех же одеждах, потому что не может себе позволить новые из-за нищенской зарплаты няни? Или же... Резкий звук шлепка и последующая боль заставляют меня вылететь из своих размышлений, как пробка из бутылки. Хлопок настолько громкий, что в ушах начинает звенеть после него. Щека нестерпимо горит. Овца и мать синхронно ахают, прикладывая руку ко рту. Я даже не услышала, как этот скот подошёл ко мне — настолько я была увлечена своими гневными мыслями. Отца уводят. Выталкивают Овца и мать, такие хрупкие и нежные, пока он, раздув ноздри, с бычьими глазами и раскрасневшейся мордой, смотрит на меня. Его взгляд полон ненависти и отвращения. Наверняка так же, как и мой. Когда, наконец, все выходят из комнаты, я касаюсь щеки пальцами. Ощупываю её и переносицу, проверяя, всё ли в порядке и оценивая, насколько сильно мне прилетело. Крови нет — и слава Богу. Дальше я сижу неподвижно, уставившись в одну точку. Сжимаю уже изрядно потëртые джинсы, ощущая подушечками пальцев плотную и немного даже грубоватую ткань. Из состояния каменной статуи меня заставляет выйти только скрип петель и звук неуверенных, даже боязливых шагов. Две пары чёрных балеток шаркают по полу в моём направлении, а после чужие руки — одни все в морщинах и старческих пятнах, а другие — с парой родинок и прожилками голубых вен, тянутся к моему лицу. – Ну что же ты так, дорогая? Зачем гневишь его? – Девочка моя... Мою голову осторожно поворачивают в разные стороны, осматривая раскрасневшееся лицо. Убедившись, что всё не так страшно, как они думали, и крови нет — успокаиваются, и, погладив по плечам, отстраняются. Я хочу уйти отсюда как можно быстрее. Убежать с позором и забиться в угол, как зверь в клетке, уязвлëнный и разъярëнный. Однако нежные и узкие ладони тянутся ко мне. Долгое время мне казалось, что они — чужие мне, и я даже почти убедила себя в этом. Но как только я чувствую их прикосновение и неожиданное тепло — тут же понимаю, что ни черта это не так. Потому просто позволяю взять моё лицо в руки и смотрю в пол, не в силах поднять глаза на мать. А как только чувствую лёгкое прикосновение губ — тут же зажмуриваюсь и хмурюсь. Не от недовольства. От сжимающей, щемящей где-то в груди боли. – Мам? – Да, дорогая? Впервые за долгое время я смотрю на неё с такой кристальной ясностью и честностью. Впервые прошу о чëм-то. – Я не хочу его видеть больше. Приезжай одна. Она придерживает меня за плечи. Водит большими пальцами, поглаживая сквозь ткань тёплой одежды. Переводит взгляд сначала на свои чёрные балетки, задумвшись, а потом закрывает глаза, нахмурившись ровно так же, как и я до этого, словно от нестерпимой боли. – Я попробую, Мадлен. Но ты же знаешь, что папа может разозлиться ещё сильнее. Меня душит обида. Горло как будто стянуло колючей проволокой, а в груди что-то сжалось маленькой раненой голубкой, нервным комочком, до которого нельзя дотронуться. Слëзы сами стекают по моим щекам. Я задерживаю дыхание, чтобы не всхлипывать, но совсем держать себя в руках не выходит. Губы кривятся, брови сходятся к переносице. Мама тут же начинает успокаивать меня. Прижимает к груди, поглаживая, перебирая мои волосы и тихо приговаривая: – Прости, прости... Я придумаю что-нибудь, солнышко. Я обязательно что-то придумаю. Я неосознанно тянусь к ней. Обвиваю её руками и прижимаюсь сама, ища так не хватавшей мне поддержки. Всхлипываю и сижу только с ней оставшиеся полчаса. Удивительно, но становится легче. Может, от того, что она не выпускает меня из своих объятий. А может, от того, что она не кричит на меня, как отец. Говорит она тихо, размеренно, иногда с придыханием, словно убаюкивает. Я даже почти засыпаю. И теперь я наконец-то начинаю понимать Ворожею в её нежелании уходить спустя несчастные сорок минут.

***

Голова раскалывается, а глаза слипаются. Из-за чем-то хрустящей ночью гадины я не выспался, а из спального мешка выползать не особо хотелось. Косо смотрю на Гибрида, который делает вид, что он не при делах. Со вздохом провожу по лицу, роняю ладонь на колени. По привычке ищу свои синие очки, те самые, в сине-зелёной оправе. А потом вспоминаю, что их и нет вовсе. Что сейчас они у другого человека. У другой. Жар огненных волос и холод ледяных глаз — сочетание, не дающее мне нормально думать уже месяц, опьяняя и дурманя меня. Сцепляю руки замком, пялюсь в одну точку, иногда почëсываясь в разных местах. А потом и вовсе замираю. Оглядываюсь. Вот что бы она сказала на этот свинарник? Честно, боюсь даже представить. Как только я вспоминаю о ней, все проблемы и переживания отходят на второй план. Несмотря на холод зимы, на щели в оконных рамах и зазоры между ними и стеклом, несмотря даже на то, что отопление барахлит, а сплю я на холодном полу — мне тепло. Даже, наверное, жарко. Огниво. Кличка, застывающая на губах патокой, согревающая даже в этих морозах. Кажется, будто иней на моей заледеневшей коже тает от одного только её горячего шёпота в темноте. И иногда я боюсь, что расплавлюсь или сгорю. Дребезжащий, бьющий по барабанным перепонкам звон разбившегося стекла выдëргивает меня из сладких размышлений и воспоминаний. Пара осколков долетает до моего мешка, и я тут же напрягаюсь. Уже машинально хватаюсь за бритву, раскрывая её, держа наготове острое лезвие. Иногда у холода есть преимущества — я могу спать в одежде с кучей мелких карманов, в которых напихано всякого разного добра. В том числе и такого. ...Опасность миновала. Бритва снова оказывается в кармане, пришитом к жёлтым клетчатым джинсам. Выхожу из боевой готовности, опуская жало, но не расслабляюсь. Завтрак я уже давно пропустил. Да и есть мне, в общем-то, не сильно хочется. Шарю руками по спальнику, в надежде найти затычки для ушей на тонких проводах, уже почти полностью перемотанных скотчем и изолентой. Не нахожу их, и кажется, что день заведомо испорчен. Рыжий уже давно на ногах. Интересно, а спит ли он вообще? В последнее время я всё реже вижу его хотя бы немного расслабленным, а уж тем более — хорошо и крепко спящим. Мельком гляжу на трёх самых наглых крысят, и тут же молча делаю для себя вывод. Рано или поздно это началось бы. Его бы вытеснили, выгнали и растоптали любым доступным способом. И если им надо будет прибегнуть к убийству — они это сделают. Раньше их сдерживал Леопард и то, что они были недорослями. Сейчас же их ничто не держит от расправы. Это случилось бы с любым на месте Рыжего. А с самим Рыжим — тем более. Он не такой, как мы. Сомневаюсь, что он вообще такой, как местные жители. Есть в нëм что-то чужеродное, не поддающееся объяснению. Особенно в этих двух кофейных лужицах глаз. Он всегда казался чужим среди своих, а сейчас — и подавно. И вот уже несколько месяцев я гадаю — а что же кроется за всей этой мишурой и маскарадом? За этой розой на щеке, вырвиглазных зелёных линзах и клоунскими нарядами? Он никогда не был дураком. Дураком и не будет. Но что я знаю точно — своим он тоже не станет никогда. И все мы знаем.

***

Тонкие струйки дыма вьются и летят вверх, к потолку, душа не привыкших к спëртому воздуху Кофейника посетителей. Китайские фонарики мерно покачиваются, тёплый желтоватый свет разливается по бежевым, немного грязноватым стенам и по забитому чужими каблуками паркету. В последнее время тут стало намного чище, а сегодня вообще не видно ни одной соринки. Появились даже новые украшения: мерцают гирлянды тёплым светом, где-то блестит мишура. С каких это пор Кролик украшает Кофейник к Новому году? Музыка сменилась с джазовой на что-то более тяжёлое. Тягучее, с гитарными переливами, но от этого не менее приятное. Неужели Кролик решил сменить пластинку? Попросил у Лавра что-то новенькое, а теперь крутит здесь? Я что-то не слышал об этом ни от одного из Псов. Я сажусь за столик, покрытый белой клеëнкой. Достаю из кармана пачку Бонда, вытаскиваю одну сигарету и присоединяюсь к дымящим. Воняет, конечно, жуть, но времени выбирать в этот раз не было — почти поймали. Так бы взял привычные Кэмел или Мальборо. Кто-то из сидящих рядом уже крутит носом, закрывается, лишь бы не чуять эту гарь. Уже хочу повернуться и съязвить, но как только перевожу взгляд — вижу совсем маленькую девушку, скрывающуюся за копной волос. Кажется, ей уже дурно, но сказать она об этом почему-то не может. Становится стыдно, и я тушу сигарету, хоть и не докурил. Жалко, конечно. Стряхиваю пепел в стоящую рядом пепельницу (как удачно она тут оказалась), открываю пачку и кладу сигарету обратно — не пропадать же добру. Машу рукой в воздухе, чтобы разбавить этот гадский запах. – Извини. Та, кашлянув, качает головой, мол, ничего. Я тяжело вздыхаю. Пытаюсь посидеть в своих мыслях какое-то время, отдохнуть от этого постоянного гомона, но не тут-то было. На соседний стул за моим столиком грохается кто-то такой же высокий, как я, только тоньше. Скрипит кожаной курткой и берцами, звенит цепями и серёжками. Я недовольно поворачиваюсь. Кагор. – Ещё громче нельзя было, придурок? Я почти заснул. Тот лишь прыскает от смеха и извиняется. Вовсе ему не стыдно. – Где Валет? – Вон он, как раз плетётся к нам. Костыль мерно постукивает по паркету, пока в то же время чужие грязные ботинки шаркают и еле волочатся. Валет осторожно опускается на оставшийся свободный стул между мной и Кагором. – Дружище, ты сегодня с гитарой? Валет с улыбкой кивает. Молча. Кагор достаёт что-то из своего рюкзака. Местами потëртого, почти изорванного. Как этот рюкзак до сих пор держит кучу заказов — мне не ясно. На клеëнку со шлепком ложится пакет с новыми струнами для гитары. – Ничего не нужно. Я помню, ты говорил, что струны на твоей старушке уже совсем никакие. Тонкие, длинные пальцы в массивных, серебряных кольцах и перстнях с крестами и ещё непонятно чем двигают пакет со струнами ещё ближе к Валету, не оставляя тому права выбора. Тот рассыпается в благодарностях, даже, кажется, немного краснеет. Светлый малый. Добрый. Совсем не такой, как мы с Кагором. Видно по одним только глазам. По ним вообще можно многое сказать о человеке. Например, у Валета — совсем ясные, почти детские небесно-голубые глаза. В них всё ещё теплятся какие-то осколки надежды и радости, всё ещё мерцают слезами кусочки жизни, хоть это и мало кто замечает. Тонкая душевная организация, не поспоришь. У Кагора же — с точностью да наоборот. Несмотря на всю его игривость и живость, глаза его — мëртвые. Болотистые, такие тёмные, что сразу даже не поймёшь, что это зелёный. Всегда мертвенно спокойные, несмотря на всю радость и счастье никогда не блестящие, в отличие от васильковых глаз бывшего Фокусника. Ничего в них не читается. Ни радость, ни любовь, ни злость. Не пляшут в них искры, не танцуют чëртики. Не видна даже его безмерная любовь к григорианскому пению. Люблю я эти особенности. Люблю смотреть людям в глаза, будучи прикованным к бездне зрачков и тонущим в разных цветах радужки, будто не существует в них ничего, кроме этого. Быть может, это от того, что для меня стало ценным то, о чëм я раньше даже не думал. Быть может, я научился видеть больше, даже если потерял один глаз. – Говорят, у Кролика появилась симпатичная сменщица... Кагор снова возвращает меня с небес на землю. Наконец, я смотрю на него всего. Вижу всю картину, а не раздробленные куски целого. – Тю, да какая она симпатичная... Такая грозная, смотрит всегда так, как будто глаза тебе выклюет. Я оглядываюсь. За барной стойкой пока никого. Отошла, что ли? – А кличут как? – Цыганочка. – Прям уж так? – Лучше зови просто Цыганкой. Она этих заискиваний терпеть не может. – Да-а-а... Интересно, конечно. Кагор откидывается на спинку стула. Я обращаюсь к нему: – А тебя убрали, что ли? – Я сам ушёл. Деньги мне, конечно, нужны, но разрываться постоянно между сменами в Кофейнике и вылазками в Наружность — плохая идея. Да и не мог я так часто подменять Кролика. Отвожу взгляд. Задумчиво барабаню пальцами по столу, пока Валет теребит потрёпанные струны своей гитары. Надеюсь, он сменит их сегодня же. – А мне нравились твои шоты. Кролик такого не делал. – То, что делает Цыганка, тебе понравится больше, поверь мне. У неё, видно, больше опыта. – А ты что, пробовал, пока нас не было? Валет кивает. Отчего-то снова краснеет и отводит взгляд. – По мозгам даёт, как надо, я смотрю. – Ещё как. Кто-то проходит за барной стойкой, виляя бёдрами. Держит в руках стакан, протирая его белоснежным полотенцем. Огромные круглые серьги звенят при ходьбе, как и многочисленные золотые браслеты на руках. Кофейник затихает моментально, пусть и не до конца. Я сжимаю край стола пальцами, кусая губу. Первыми в глаза бросаются смоляные кудри. Маленькие, пружинистые. Потом — орлиный нос, какого нет, кажется, даже у Стервятника. А после — шрам на лице. Длинный, идущий через переносицу и переходящий на обе щеки. – Ничего себе... – Кажется, у Длинной появилась конкурентка. – Завали! Я не выдерживаю. Срываюсь с места и подхожу к свободному сиденью за барной стойкой. Усаживаюсь и моментально подзываю снующую туда-сюда и звенящую бокалами и бутылками бестию. Пытаюсь завязать разговор, но она моментально обрывает его. – Что заказывать будешь? Прошу, что покрепче, но на её усмотрение. И тут моё удивление растёт всё больше и больше, я бы даже сказал, в геометрической прогрессии. Цыганка достаёт пару бутылок с мутными стёклами и пожелтевшими этикетками. Что-то намешивает так быстро, что я даже не успеваю следить за её руками, а после — суëт мне стакан чего-то, что я вижу в первый раз в жизни. Плачу. Много, надо сказать. Но за такую работу не жаль отдать столько денег, даже если я знаю, что это чистое обдиралово. – Ты давно вообще здесь? Я тебя не видел ни разу. Цыганка, протирая стойку белым вафельным полотенцем, даже не смотрит на меня. Но всё же отвечает: – Два года. Просто я слишком часто бываю в Могильнике. А сейчас, наконец, выпустили. Я, сам того не замечая, выпиваю всё содержимое стакана, даже не поморщившись. Становится теплее. На щеках, наверное, проступает румянец, но мне уже не до этого.

***

Чтобы успокоиться после встречи с родителями я захожу в Кофейник. Тут же жалею об этом, потому что народу здесь много — я пришла в самый час-пик. Клубы сигаретного дыма витают под потолком, душа и вызывая лёгкий приступ тошноты. Даже я, несмотря на то, что я курю, не выдерживаю такого. Машу рукой в попытке развеять эту духоту и кашляю. Вижу Ворожею, которой, видно, тоже поплохело от такой обстановки. Она периодически прикрывает лицо рукой, покашливает, но не уходит, словно ждёт кого-то. – Ты меня ждала? – Да. И не только тебя. Понимающе киваю. Видно, она не хочет идти прямиком в Третью. Наверное, не хочет слышать глупые шепотки Птичек за спиной. Поэтому ждёт, когда Стервятник зайдёт в Кофейник, чтобы намекнуть на очередную встречу вдали от чужих глаз. Я, в очередной раз прокашлявшись, оглядываюсь. Кофейник сильно изменился за пару дней. Кажется, даже за ночь. – Ты тоже это видишь? Ворожея кивает. – Розочка. Я хлопаю ресницами, молча уставившись на Ворожку. – Чего? – Розу выпустили из Могильника. Только её теперь Цыганка кличут. Я замираю на месте. Застываю, словно скульптура. В груди снова разливается что-то тёплое, оплетая клетку рёбер толстыми стеблями, давая поддержку расхлябанному каркасу тела, заставляя выпрямиться. – Мы тоже все в шоке. Я тут же выпаливаю: – Пойдём к ней. Она сдержанно улыбается и кивает. Понимает, как я хочу увидиться с Розой. Встаёт, и полы её юбки развеваются от каждого плавного движения. – Ты бы видела, как на неё наши Гончие накинулись. Книга и Коготь. Соскучились по сестре, наверное. Я хмыкаю. Наконец-то на них найдётся управа. Подходим к барной стойке — благо, ещё есть два свободных стула — и видим, что к Розе уже кто-то прилип. Кагора мы знаем уже давно, а вот второго... Кажется, Стилет. Носит заказы на мужскую половину Дома. Говорят, он груб, обдирает всех, как липок, но заказы приносит всегда и работу свою выполняет качественно. – А ты какие сигареты куришь? Может, я принесу в следующий раз. Роза лишь хмурится, а потом скептически приподнимает одну бровь. – Я не курю сигареты. Она опирается на барную стойку, склоняется над ней, приближаясь к Стилету. Дышит на него ягодной жвачкой, совершенно такой же, что и у Мертвеца, и щурит кошачьи глаза. – Принеси сигариллы. Джарум. Тогда и поговорим. И тут же отворачивается от него. Виляет пышными бёдрами, откидывает копну курчавых волос назад. Потом переводит взгляд на меня. Сдержанно улыбается, но по блеску янтарных глаз вижу, что она рада меня видеть. Потом поднимает руку, звеня золотыми браслетами. Манит меня лёгким движением кисти, плавным и почти что магическим, и меня тянет к ней без слов. Я приближаюсь вплотную к барной стойке. Цыганка же склоняется надо мной, приближается к моему уху и шепчет алыми губами: – Зайди сегодня в кинозал. Кое-кто слёзно просит тебя об этом. В сознании тут же мелькают и блестят синие лужи в круглой желто-зеленой оправе, накладываясь на звенящее передо мной золото и ведьминское очарование. Я прикусываю губу. Цыганка лишь улыбается чуть шире, приподнимая уголки губ и чуть щурясь. – Иди. Он ждёт тебя ближе к ночи. Я благодарно киваю. Чувствую, как к щекам приливает тепло, и очень надеюсь, что не сильно покраснела. Поворачиваюсь к Ворожке, и та моментально всё понимает. Подходит ко мне почти вплотную и, улыбаясь, суëт конфету, которую предложила с утра, мне в карман. После шутливо хлопает по нему. Мы переглядываемся и хихикаем ещё пару раз, а после я с небывалой прытью стремлюсь к выходу. В дверях чуть ли не сталкиваюсь со Стервятником, который выглядит странно разомлевшим и больно уж счастливым. Совсем редкое явление. Он пропускает меня, я извиняюсь перед ним и тут же благодарю его. Вылетаю, не закрыв за собой дверь, и бегом несусь на третий этаж, почти падая, но вовремя хватаясь за перила.

***

Я сижу у двери в кинозал, всё время верчу головой, осматриваясь по сторонам. Хочу отвлечься, вчитываясь в надписи на стенах, но не получается. Здесь их меньше, чем на втором этаже. Оно и понятно. Но даже на таком количестве посланий у меня не выходит сосредоточиться. Мысли разбегаются в разные стороны, как тараканы по мелким щелям, и мне не удаётся поймать ни одну. Время ожидания противно, внутренности скручивает от тревоги. Для меня это совсем в новинку, такая тревога. Я привык к другим её оттенкам. К тому, что она стала фоновой и не такой яркой. К тому, что всегда нужно быть настороже, если хочешь остаться целым и невредимым. Но сейчас... Может быть, внешне я спокоен. Но мой разум затуманен предвкушением встречи с ней. Что я скажу ей? Как мне себя вести? Придëт ли она вообще? Может, я зря всё это затеял? Жар снова приливает к лицу. Непослушными руками я поправляю провода наушников. Плеер выпадает из кармана кофты, и я, тихо ругаясь, подбираю его, осматривая и надеясь, что он не повредился. Бывало и хуже, конечно. Наушник вылетает из уха, и я тут же его хватаю, вставляя обратно. По мозгам долбит очередная песня KoЯn. Надрывающийся голос Джонатана Дэвиса немного успокаивает и отвлекает меня, но страх упустить в коридоре Огниво доканывает, поэтому как только песня заканчивается — я выключаю музыку и убираю наушники в карман. Встаю и скрещиваю руки на груди. Мне не холодно, хотя другие обитатели Дома сейчас утепляются и достают толстенные свитеры и кофты. Тяжело вздыхаю и пару раз провожу большими пальцами по рукавам синей кофты, задевая на них по три белые полосы. Нервничаю, рыщу взглядом по всему первому этажу, ища глазами факел рыжих волос. И неожиданно для себя нахожу. Внутри тут же что-то ухает и устремляется вниз. Сердце пропускает удар, и по всему телу будто разливается вино — настолько сильно я ощущаю её появление. Она идёт совсем тихо, но быстро, едва-едва шаркая кедами. Как обычно, один шнурок развязан и болтается по полу. Всё время боюсь, как бы она не зацепилась и не споткнулась, но, слава Богу, ничего такого не происходит. Она боязливо крутит головой, и мне видно её чёткий, благородный профиль. Я подхожу чуть ближе, под моими ногами хрустит какая-то непонятная крошка, и Огниво тут же оборачивается на меня, резко и испуганно вздохнув. Поняв, что это я — тут же успокаивается и подходит ближе. Дверь в кинозал открывается тихо, без скрипа, что слегка удивляет меня, но не может не радовать. В нос шибает запах застарелых слоёв пыли, но я быстро к нему привыкаю. Перевожу взгляд на Огниво, которая пару раз чихает, но потом привыкает тоже. Я лишь слегка посмеиваюсь с неё, за что получаю слабый удар в плечо, пока закрываю дверь. – Я тут умираю, может, а он смеётся... Щëлкает дверной замок, и я кладу ключ от кинозала в карман, выдохнув. Слегка потряхиваю головой, откидывая дреды назад. Получаю ещё пару шлепков под чужой тихий смех, не выдерживаю и, улыбаясь, хватаю Огниво за руки. Она тут же легко пинает меня, оставляя пыльный след на джинсах, вырывается и убегает, смеясь. – Тише ты!.. Она тут же прикрывает рот рукой, продолжая беззвучно смеяться. Я же медленно приближаюсь к ней. Она отходит на шаг назад. Потом на два. Я же бросаюсь к ней и успеваю схватить её перед тем, как она убежит. Она повизгивает, начинает попытки вырваться, но потом обмякает в моих объятиях и только лишь прыскает от смеха, трясясь плечами и грудью. – Всё, успокоилась? Больше не будешь драться? Огниво отрицательно качает головой. И только тогда я её отпускаю. Садимся на мягкий красный пол и резко замолкаем. Смотрю на входные двери, будто боясь, что кто-то их откроет, застанет нас и прогонит. Поправляю синюю кофту и прокашливаюсь. Хочу закурить, но не знаю, будет ли против Огниво. – Извини, что пришлось идти в пыльный кинозал. Я хотел в бильярдную, но... – Она занята. И сегодня, и в другие дни. Знаю. Я молча киваю. Сжимаю пачку сигарет в кармане, думая, доставать её или нет. – Чем ты там шуршишь? Я вытаскиваю руку из кармана кофты, показывая ей упаковку Мальборо. Она кивает, устало прикрыв глаза, будто сейчас задремлет. Обманчивое спокойствие, я уже к этому привык. Зная Огниво, уже могу предположить, что сейчас она выкинет что-то, но до последнего надеюсь, что в этот раз всё будет спокойно. – Дай закурить. Весь день не курила... Я приоткрываю пачку и протягиваю ей. Она моментально тянет руку и своими тонкими пальчиками выуживает из пачки одну сигарету, тут же поднося её к подкрашенным губам. Кольца на её руках изредка блестят в свете одной-единственной лампы, горящей тусклым тёплым светом, освещения которой не хватает на весь кинозал. Другие две лампы уже давно перегорели. Менять что-либо, естественно, никто не собирается. Кинозал давным-давно закрыт, и интересуются им только те, кому нужно место без чужих голодных и пристальных взглядов. Например, мне и Огниво. Щёлкает зажигалка, ненадолго освещая огоньком хрупкие ладони и нежное, почти фарфоровое лицо. Одна тонкая струйка дыма поднимается вверх, к потолку. Я присоединяюсь к Огниво, не говоря ни слова. В воздухе повисает неясное напряжение, но никто из нас не решается развеять его. Может быть, когда мы молчим — мы говорим друг другу даже больше, чем если бы высказали свои мысли вслух. В этот раз еë взгляд не спокойный, как обычно. Не игривый и не злой. Он тоскливый. В нём не читается убийственной горечи, но видны остатки какого-то застарелого сожаления, уже закостеневшего, возможно, про прошествии многих лет. Как будто уже и не больно, но всё ещё неприятно. – Ко мне сегодня приезжали родители. Я замираю с зажжённой сигаретой во рту. Немного горблюсь, смотрю сначала вперёд, на выход. Застываю совсем как истукан. А после перевожу взгляд на Огниво. Вижу только рыжую макушку. Молчу, ожидая, что она скажет что-то ещё. Не подталкивают её, боюсь спугнуть, опасаюсь, что она закроется ещё сильнее, толком не раскрывшись. – Дерьмово было. Не осмеливаюсь шевельнуться. Почти давлюсь и кашляю, но вовремя выпускаю дым через нос. Чуть ли не пережëвываю несчастную сигарету. Пепел сыпется прямо мне на джинсы, но мне сейчас не до этого. – Папаша больной. Надеюсь, он больше не приедет. Наконец, я решаюсь двинуться. Снова выпускаю дым, беру сигарету, зажимая её меж пальцев. Склоняюсь, пытаясь заглянуть в лицо Огниво. Она хмурится, слегка надув губы. И тут я замечаю, что на её лице какой-то странный след. Неожиданно для самого себя тянусь рукой, едва касаюсь подушечками пальцев её щеки, недовольно хмурясь. Она слегка поворачивает голову, и несколько прядей волос выпадают ей на лицо, скрывая какую-то неясную царапину или синяк. – Подожди ты... Я осторожно заправляю рыжие пряди ей за ухо. Не позволяю отвернуться, хотя она хочет. – Это... – После стычки с отцом. Да. Я убираю руку от её лица. Медленно и нехотя. Тяжело вздыхаю, сдвинув брови к переносице. Уже думаю над тем, что сказать и как её расспросить, но поток мыслей обрывается ровно в тот момент, когда Огниво внезапно прижимается к моему плечу, кладёт на него голову и снова делает затяжку. Мне не остаётся ничего, кроме как медленно, едва ощутимо коснуться её спины и прижать к себе, такую хрупкую и уязвимую сейчас. Это странно. До безумия странно. Но я, чувствуя сильнейшее напряжение на кончиках пальцев, всё равно делаю это. Я не знал нежности и никогда не проявлял её к другим. Но с Огниво всё по-другому. Я не могу отказать, когда она распарывает ещё не зажившие, не затянувшиеся швы, показывая мне то, что внутри. Не могу отвернуться, не могу уйти. Не могу ответить ей грубостью. Но могу ответить молчаливым касанием, которое скажет куда больше, чем мои глупые слова. Потому сейчас я просто прижимаю её к себе, медленно вдыхая её запах, прикрывая глаза от болезненного удовольствия и поглаживая её по плечу, пока она прижимается ко мне в ответ. И этот вечер, а может, уже и ночь, кажется мне самой странной в моей жизни. Слишком необычной и непривычной, но такой живой и приятной. И, быть может, когда я с ней, мне даже хочется жить. Спустя минут пять этих тихих объятий мы отлипаем друг от друга. Начинаем говорить о самых обыденных вещах, как обычно. Отходим от этого чего-то, чего мы сами боимся, развеиваем этот флëр чего-то совсем интимного и откровенного. Но с этим еë смехом ко мне ещё ярче приходит осознание, что что-то изменилось. И я сам не знаю, нравится мне это или нет.

***