Пустые страницы

Буду благодарна, если найдете в тексте ошибки, которые не заметила я. Бечено))

***

В комнате царил мягкий вечерний полумрак, окутывая всё вокруг нежным и таинственным покрывалом. Белые шторы, слегка покачиваясь, скрывали окна, сквозь которые пробивались робкие отблески городских огней, создавая причудливые узоры теней на стенах. Уютная большая кровать с массивным деревянным изголовьем казалась островком счастья и спокойствия. В воздухе витала тонкая кучерявая дымка, которую источали горящие на прикроватной тумбе ароматические свечи. Их пламя трепетало, отбрасывая лёгкие блики на прекрасное лицо Лань Ванцзи. Невозможно длинные волосы мужчины разметались по белой шелковой наволочке и простыни, струясь и переплетаясь гладкими черными ручейками, на которых играли желтые отблески пламени. Они напоминали воду, что, огибая черные камни, переливалась на солнце. Золото радужки его глаз сжалось светящимися тоненькими ободками вокруг широких и черных зрачков, которыми сквозь тяжелую, томную поволоку он смотрел прямо на Мо Сюаньюя. В легких хлопковых штанах, держащихся лишь на тонких завязках и чуде, Мо Сюаньюй сидел верхом на бедрах Лань Ванцзи, жадно оглаживая его широкую рельефную грудь своими длинными пальцами, буквально затаив дыхание, чтобы не застонать в голос от одного лишь вида этого мужчины под собой. Казалось, что не могло существовать на свете явления прекраснее, чем то, что он видел сейчас. И посмотреть было на что. Искусанные до красноты губы Лань Ванцзи были расслаблены и приоткрыты; выпуская шумный тяжелый выдох, они влажно блестели и гипнотически притягивали к себе внимание, напрашиваясь на новые укусы и поцелуи. И Сюаньюй целовал. Так, словно целовать Лань Ванцзи было единственной значимой задачей, для которой ему от рождения были даны губы. Он словно целовал его уже тысячу раз, точно зная, как ласкать этот рот так, чтобы извлекать из него такие потрясающие, не сдержанные приличиями звуки, от которых самому хотелось хныкать. Не было ни смущения, ни страха, только оглушающее чувство правильности происходящего и тепло, разлившееся между телами почти осязаемой энергией, укутавшей их плотным коконом от внешнего холодного мира. Все это напоминало какое-то таинство или благословение, которым двое не сдерживаясь одаривали друг друга с трепетом, радостью и неутолимой жаждой. Большие горячие ладони оглаживали бедра Мо Сюаньюя от колен и поднимались все выше и выше, пуская по телу разряды тока, срывавшие откуда-то из его груди ошеломленные и требующие продолжения стоны. Сильные, изящные пальцы сминали и терзали ягодицы, впивались, разводя круглые полушария в стороны, стократно увеличивая возбуждение, словно присваивали, пытались заклеймить их своими следами, что непременно расцветут на бледной коже синеватыми цветами горечавки. Такое собственничество нисколько не пугало, наоборот, лишь подстегивало волну непередаваемого удовлетворения. Это чувство граничило с чувством собственного предназначения. Кто-то видел себя у власти, кто-то другой хотел спасать людей или животных, а вот Мо Сюаньюю, казалось, было жизненно необходимо принадлежать Лань Ванцзи полностью и без остатка, иначе жизнь будет прожита напрасно. Их тела дрожали и переплетались, полыхая голодным пожаром в местах соприкосновения, ерзали по белым простыням, точно пытались поглотить друг друга. Они гладили и царапали, кусали и зацеловывали до искр из глаз, дразнили и присваивали. Мо Сюаньюй не мог сдержать тяжелых вздохов и разнузданных громких стонов, щедро одаривая ими слух Лань Ванцзи в ответ на каждое его действие и прикосновение, поощряя продолжать и ни в коем случае не сметь останавливаться. Невыносимая сладкая сосущая тяжесть сковала низ живота, скручивая внутренние органы в узел от сильного возбуждения, что не могло излиться во вне. Казалось, будто внутри зарождался и прорастал колючий розовый куст, что причинял боль, вонзаясь шипами и, одновременно, щекотал все нутро своими нежными лепестками. Хотелось большего. Он готов был поклясться, что если Лань Ванцзи не возьмет его прямо сейчас, то Мо Сюаньюй умрет в его объятиях, от того, что колючие розы разорвут его изнутри, прорываясь наружу. Он вновь оказался верхом на Лань Ванцзи и был готов сейчас же и со всей страстью приступить к удовлетворению их жгучего и взаимного желания окончательно слиться воедино. Внезапно чей-то ехидный смех разрезал уютную атмосферу, подобно ножу. Мерзкий, как скрежет по металлу, он проплыл по комнате как призрак, отражаясь от белых стен, потревожив пламя свечей. Мо Сюаньюй напрягся и загнанно заозирался по сторонам, не в состоянии найти источник звука, а волосы на его затылке встали дыбом. Теплые и мягкие ладони Лань Ванцзи нежно легли на лицо Мо Сюаньюя, пытаясь вернуть его внимание к прервавшемуся действию. Казалось, что сам он ничего странного не слышал и Мо Сюаньюй начал успокаиваться, списав призрачный смех на игру собственного воображения. Пытаясь поймать ускользнувший настрой, он потянулся к губам Ланя за новой порцией ласки, но стоило ему лишь коснуться желанной мягкости, как рядом с его ухом прозвучал угрожающий неразборчивый шепот. Так близко, что короткие пряди у его лица взлетели, тронутые чьим-то выдохом, прямо в ухо, а затем он почувствовал как нечто острое вонзилось в его шею. Вместо поцелуя, Мо Сюаньюй обдал лицо Лань Ванцзи резким испуганным выдохом и распрямился одним движением, схватившись рукой за шею, опаленную острой болью. Рядом по-прежнему не было никого, только тени от пламени свечей стали глубже и насыщеннее. Они двигались по комнате, точно живые, давили и пугали тем, что могло за ними прятаться. Продолжая сидеть на чужих бедрах, Сюаньюй вертел головой по сторонам, испуганно осматривая комнату, а затем начал ощущать, как его тело странно обмякает, а конечности перестают слушаться — С тобой все в порядке? — голос Лань Ванцзи звучал тревожно. Он приподнялся на локтях и протянул руку к шее Мо Сюаньюя. — Все отлично, Лань Чжань, — пропел мелодичный голос. — Лучше всех... Мо Сюаньюй был в ступоре. Он не произносил этих слов, но они только что вылетели из его собственного рта. Он хотел вскочить с кровати, но вместо этого его рука ласково погладила Лань Ванцзи по щеке, успокаивая, затем настойчиво надавила на его грудь, заставляя лечь, запрокинув голову. — У меня есть для тебя сюрприз, Лань Чжань, — с этими словами он наклонился и вытянул из-под подушки две кроваво-красные ленты. — Давай поиграем? Обещаю, ты получишь море эмоций. — Он начал привязывать лентами руки Лань Ванцзи по сторонам массивного изголовья кровати, завязывая слишком тугие узлы, сдавливая нежную кожу сверх необходимого. Затем он взял с тумбочки черный замшевый футляр и достал из него элегантную перьевую ручку с острым наконечником. — Я буду писать, а ты будешь говорить, что чувствуешь. Как тебе? По-моему, увлекательно. До сознания Мо Сюаньюя словно только сейчас дошло: он не владел своим телом. Абсолютно. Все, что оно говорило и вытворяло сейчас, происходило по чьей-то указке, тело беспрекословно подчинялось, и он никак не мог этому сопротивляться. Казалось, что оно вовсе не принадлежало ему, словно нечто, вселившись, вытеснило Мо Сюаньюя, оставив его лишь безмолвным и недвижимым наблюдателем, запертым в своей же оболочке. Это пугало до седых волос, но то, что произошло дальше, повергло его в настоящий животный ужас. Его рука, державшая железное перо, опустилась на белоснежную грудь у самой ключицы и, словно на пробу, провела линию, глубоко прорезая фарфоровую кожу, вырывая из уст Лань Ванцзи болезненный вздох. Из пореза выступила алая капля, она становилась все тяжелее, пока не покатилась красной бусиной к горлу содрогающегося мужчины, оставляя за собой яркий красный росчерк. — Не делай этого! — простонал Лань Ванцзи. — В чем смысл этой игры? — спросил он испуганным голосом, прерываясь на сдавленное болезненное мычание от порезов, которые наносились безжалостно, без какой-либо паузы. Короткие порезы складывались в иероглифы, а те собирались в длинный текст, что движение за движением покрывал бледную кожу. — Весь смысл в самой игре, — Мо Сюаньюя приблизил лицо к своей жертве, шепча прямо ей на ухо. — Мне просто нравится то, что я могу это делать. Я даю себе это право. Иероглифы все появлялись и появлялись один за другим, острый кончик пера резал кожу легко, точно мягкое масло, так быстро, словно перо не терзало плоть, а летало по белой бумаге. Мо Сюаньюй пытался взять власть над своей рукой, отшвырнуть проклятое перо, но не мог, не было сил сопротивляться, не он был хозяином. Прочитать написанное было невозможно - порезы, появляясь, моментально заплывали маленькими лужицами крови, которые, смешиваясь с другими, вырастали в большое красное кровавое озеро, разрастающееся на гладкой белой равнине. Когда крови становилось больше, она крупными тяжелыми каплями сползала к самой шее Ванцзи, собираясь на его горле в толстый красный ошейник, от которого ему в самом деле становилось труднее дышать. "Не смей... Не смей это делать. Не смей причинять ему боль!" От увиденной картины беспомощный разум Мо Сюаньюя начал впадать в агонию. Лань Ванцзи смотрел на него с нескрываемой болью. Он не клял, не упрашивал остановиться, лишь тихо ронял редкие слезы, закусывая побледневшие губы и еле-слышно, на длинном измученном выдохе спрашивал: "За что?" "Он же думает, что это я...." "Это не я!" "Я бы не посмел!" "Не верь, Лань Чжань. Я бы никогда..." Когда письмена достигли седьмого ребра, мучитель прервал истязания и поинтересовался: — Ну, что же ты чувствуешь, Лань Чжань? — Мне больно... — Прости, Лань Чжань, но без этого никак. Если ты не будешь упрямиться, то боль пройдет. Однажды. "Что происходит? Что тебе нужно?" Лань Ванцзи выглядел так, словно на его туловище, вовсе не осталось кожи. Он уже не мог сдерживать рыдания. Слезы тихо текли по его щекам ручьями, двигаясь туда же, к горлу, рисуя на кровавом ошейнике витиеватые узоры-разводы. Мо Сюаньюй не мог это видеть, не мог вынести, но и не мог не смотреть, полностью подчинившись чужой воле. Он чувствовал себя маленьким беспомощным огоньком, запертым, неспособным ни на что повлиять. Если бы его сердце сейчас принадлежало ему, то непременно истекало бы кровью вместе с Ванцзи. Он был вынужден видеть, как его собственные руки превращали те места, что он только что самозабвенно целовал, в кровавое месиво; он становился в глазах Лань Ванцзи безразличным садистом. В его глазах было столько непонимания и боли, что Мо Сюаньюй хотел бы умереть прямо сейчас, пронзенный острым клинком чувства собственной вины. По его лицу побежали горячие слезы. И они были тем единственным, что он мог, и в тоже время не мог контролировать сам. Соленые, они капали на истерзанную плоть, просачиваясь прямо в кровавые порезы, вызывая у Лань Ванцзи крупную дрожь и глухие, точно задушенные, стоны: — Больно... Больно. Больно! "Лань Чжа-а-а-ань! Нет... Нет-нет-не-е-ет! Отпусти его! Остановись! Хватит! Он не вынесет! Ты же убьешь его!" Мо Сюаньюй, будучи лишь слабым огоньком сознания, кричал и бился, оставаясь никем не услышанным, пока его собственный рот на его собственном лице растягивался в довольной широкой, но такой жестокой улыбке. Противный, невероятно мерзкий и до одури пугающий смех вновь прокатился по комнате, забиваясь в уши, вымораживая душу. Пламя свечей дрожало, ветер открыл ставни окон, проникая внутрь, снося и раскидывая вещи на своем пути. Тени, точно отбрасываемые людьми, нависли над Лань Ванцзи и Мо Сюаньюем. Они так громко шептались, что заглушали собой даже этот подлый смех, что перешел в настоящий хохот.  Раздался звук выстрела. Левый глаз Мо Сюаньюя заплыл красной пеленой, а по лицу побежали теплые липкие ручейки, скользя по губам, затекая в приоткрытый рот, капая на грудь и живот. Лишенное воли тело с раскинутыми в стороны руками стало заваливаться назад, в кромешную темноту. «Лань Чжань..» — Вэй Ин! *** Никогда еще во взрослой жизни Мо Сюаньюй не просыпался в таком ужасе. Он внезапно открыл глаза - сердце бешено колотилось в груди, будто пыталось вырваться наружу. В голове царил хаос, еще не до конца позабывшийся страх сжимал грудь. В комнате стояла гнетущая темнота, лишь лунный свет робко пробивался сквозь шторы, создавая поблеклые тени на стенах. В горле пересохло, и дыхание казалось хриплым и прерывистым, но таким громким, что его, казалось, можно было услышать, стоя под окном. Сон, ужасный сон, все еще витал в его сознании, подобно зловещему облаку. Изображения и звуки, абсурдные и невыносимо жуткие, свернулись в мрачный клубок воспоминаний. Он безуспешно пытался вернуться к реальности, отогнать те призрачные образы, что затаились в его разуме. В ушах звенело, как будто тревога из сновидения нашла свой путь в реальность. Тело было покрыто липким потом, он неприятно стекал крупными каплями по горячей спине под растянутой футболкой. Простынь под ним сбилась комками, будто в его постели происходила настоящая битва, а каждый мускул был натянут до предела. Он сел в постели, прикрыв ладонью отсутствующий глаз, ощутив, как дрожат его руки. Пытаясь выровнять дыхание, он убеждал себя, что это был всего лишь сон, иллюзия. Но это не принесло мгновенного утешения, а в голове, точно на заезженной пластинке, звучало: "Лань Чжань! Лань Чжань!" Он сидел в полутьме комнаты, отчаянно пытаясь разобраться в хаотичном водовороте мыслей, которые навеял жуткий ночной кошмар. Уснуть после случившегося казалось чем-то невозможным. Картины сна вновь и вновь всплывали в сознании: неотвратимый миг, когда он, ведомый какой-то зловещей волей, причинил невыносимую боль тому, кого... кого... любил? Но он ведь не влюблен в Лань Ванцзи. Или... Нет. Это было несказанно мучительно, неправдоподобно и в то же время так, будто случилось с ним на самом деле, в каком-то другом, извращенном мире. Там, во сне, он не ощущал себя собой. Чувства, которые он испытывал там, теперь, кажется, принадлежали кому-то другому, не ему, но до сих пор отзывались в нем, как нечто глубоко личное. Он вспоминал мельчайшие детали сновидения, пытаясь отыскать в них ключ к разгадке его сути: обрывки разговоров, образы, атмосферу, царившую вокруг. Было ли это просто порождение случайного ужаса, освобождение от каких-то внутренних страхов или предупреждение о чем-то важном, что он упустил из виду в реальной жизни? Осознание того, что это был всего лишь сон, не приносило облегчения — кошмар оставлял за собой зловещий осадок, воспоминание о боли и страхе. А если быть точным - о своем страхе перед чужой болью. Со временем, Мо Сюаньюю стало ясно, что значения его снов были куда сильнее связаны с чем-то глубоко личным, больше, чем ему казалось. Обычные книги по психологии, коих он прочел с пару десятков, с их абстрактными и общими для всех методами трактовки сновидений, не могли ему помочь. Он никак не мог найти тот самый конец нити, потянув за который начал бы наконец распутывать этот клубок. Было ясно одно: каким-то образом это было тесно связано с его утраченными воспоминаниями. Все усложнялось тем, что его сознание настойчиво подменяло во сне людей из его прошлого, на тех, кого он узнал уже в этой жизни. Он ведь не мог знать Лань Ванцзи раньше? Да еще настолько тесно, чтобы самозабвенно стонать под его ладонями на своей заднице. Будь это правдой, Ванцзы сказал бы ему. Ведь сказал бы? В паху неприятно тянуло, как бывает после того, когда сильное возбуждение остается неудовлетворенным. Возможно, Лань Ванцзи ему и правда нравился гораздо больше, чем он готов был признать? Может, поэтому подсознание так усердно накладывало его прекрасный лик на того, кто снился ему из раза в раз? Что, если таким образом оно пытается обратить его внимание на эту симпатию, которую Мо Сюаньюй все это время пытался подавить? Некий интимный опыт из прошлого вполне мог стать основой для создания образа Лань Ванцзи, в том контексте, в котором Мо Сюаньюй, вероятно, хотел бы его видеть. Хотел бы... его... А в том, что этот некий опыт имел место быть, Мо Сюаньюй после сегодняшнего кроватного родео во сне уже не сомневался. Невозможно было выдумать все эти чувства и ощущения, даже имея самую богатую фантазию. К тому же, во сне мужчина с лицом Лань Ванцзи в его постели, воспринимался так правильно, словно иначе просто быть не могло. Запоздалое смущение, которого не было в сновидении, захлестнуло Мо Сюаньюя мощной волной, заставив покраснеть даже корни его волос. По крайней мере, эту часть своего кошмара он мог хоть каким-то образом для себя объяснить. Об остальном, признаться честно, думать было страшно. *** — Мо Сюаньюй! — грозно позвал женский голос. — Вставай! Солнце уже высоко. — Мфмхм... — отозвался мужчина, зарываясь лицом глубже меж подушек, точно пытаясь спрятаться там. — Вставай, говорю! — женская рука совсем с неженской силой принялась толкать спящего в бок. — Кто-нибудь, позовите полицию! Здесь незаконное проникновение на частную территорию с целью причинения вреда! — попытался отшутиться спящий недовольным хнычущим голосом. Звонкий шлепок раздался на все помещение. От чего мужчина испуганно вскочил на кровати, прижав к себе одеяло как стыдливая девица, на чью честь вероломно покушались. — Вэнь Цин, ты так жестока! Как можешь ты бить несчастного, искалеченного меня? — он даже совсем не театрально надулся. — Ты не калека, не прибедняйся! — рявкнула девушка. — Повернись, я взгляну на твои ушибы. — Со мной все в порядке, Вэнь Цин, правда! — простонал Мо Сюаньюй, не желая еще больше продлевать свой неожиданный отпуск. Щиколотка выглядела сносно, отек давно спал, но ее цвет, далекий от телесного оттенка, все еще вводил в замешательство. — А выглядишь ты так, словно из гроба восстал, — не унималась доктор Вэнь, сдергивая одеяло , как никогда капризного мужчины. Мо Сюаньюй хотел бы сказать, что и чувствует он себя так же, но решил это не озвучивать, чтобы не усугублять неизбежное: — Я сегодня плохо спал. Вэнь Цин хмуро взглянула на темные круги размером с весь Пекин под его глазами и закатила свои, не сдержавшись: — Ну и как давно это происходит? — Ну может, недел…и три? — Он бы и хотел сильно приуменьшить, но грозный взгляд Вэнь Цин действовал на него как детектор лжи. Осознав, что от жестокой расправы ему все равно не скрыться, Сюаньюй зажмурился и выпалил правду. Однако то, что ему снились именно кошмары, он хотел бы, по возможности, не упоминать. — Тебе снятся кошмары, да? — спросила девушка прямо в лоб. Иногда Мо Сюаньюя в самом деле пугало то, как Вэнь Цин изучила его. Порой он ощущал себя препарированной лягушкой под ее проворным скальпелем. — Ну-у-у... Не всегда только кошмары, иногда совсем даже не кошмары. А иногда, знаешь, смешанного типа... Как пицца из кусков с разной начинкой. И обычные... снятся... тоже... — затараторил мужчина, смотря куда угодно, только не на подругу, почесывая при этом пальцем переносицу. Но как бы он ни пытался ускользнуть, своим лбом он ощущал пристальный взгляд, что того и гляди вскроет ему череп, чтобы посмотреть, все ли там дома. Вэнь Цин шумно и протяжно выдохнула, устав бороться с этим человеком. Она откинула край простыни и присела на кровать рядом с Мо Сюаньюем: — Ну скажи мне, почему ты ведешь себя так? — Как? — Как будто я какой-то надзиратель. Почему ты каждый раз умалчиваешь что-то, словно боишься, что я буду ругать тебя? — пояснила девушка как можно ласковее. — Потому что ты ругаешь меня? — наигранно вопросительно прозвучал ответ. — Да чтоб тебя, Сюаньюй! — вспыхнула Вэнь Цин, но сразу же постаралась успокоиться. — Я переживаю за тебя, неужели ты не понимаешь? — Понимаю... — Видеть кошмары - не нормально. Это не просто сны, это сигнал о том, что твоя нервная система перевозбуждена. В твоем случае это может быть опасно для твоей психики, — как могла доходчиво, казалось, уже в тысячный раз Вэнь Цин попыталась донести причину своего беспокойства. — А-Цин, я все понимаю. Но мне кажется, что это не просто кошмары. Я уверен, что именно в этих кошмарах я могу найти что-то, что укажет на мою прошлую жизнь. Он смотрел на Вэнь Цин умоляюще, он хотел, чтобы она поняла его. — Если ты в очередной раз пропишешь мне курс успокоительного, я перестану их видеть, и опять пройдет время, а я так и не узнаю ничего, понимаешь? Прошло уже пять лет, Вэнь Цин... Я чувствую, что вот-вот что-то должно произойти. Вэнь Цин сглотнула. Ее гневный взгляд внезапно стал виноватым. Она протянула ладонь и погладила Мо Сюаньюя по щеке, пытаясь разгладить на ней след, отпечатавшийся от подушки: — Хорошо. Я услышала тебя. Но таблетки я тебе все равно пропишу. Мо Сюаньюй разочарованно вздохнул, и она добавила: — Общеукрепляющие. Чтобы ты не выглядел так, словно ты своими руками поднимаешь экономику страны. В те моменты, когда Вэнь Цин нервничала, она наводила уборку. И как нельзя кстати жилище Мо Сюаньюя за те дни, которые ему пришлось провести в постели, превратилось в некое подобие норы, куда вечно что-то притаскивалось и оставалось жить там вместе с хозяином. Каждый раз, когда мир готовился бросить вызов её хрупкому спокойствию, квартира, в которой они жили втроем, подвергалась настоящему стресс-тесту на чистоту. Когда что-то тревожило ее до невозможности, она превращалась в героя-домохозяйку. В этот раз тревога по неизвестной Мо Сюаньюю причине, казалось, достигла точки кипения, и девушка начала свою уборочную операцию с каким-то небывалым усердием. Пылинки, даже те, что ещё не успели толком осесть, были обнаружены и уничтожены на месте. Швабра, дрожащая от её боевого настроя, порхала по полу, как балерина, попавшая на ускоренную запись. Каждое движение её руки над поверхностью стола было триумфальным актом победы, словно она лично спасала мир от экологической катастрофы. В этот момент ей словно казалось, что, пока она моет пол, мир хотя бы немножко подчиняется её воле, в то время как на диване местный абориген в лице самого хозяина квартиры наблюдал происходящее со стыдом и раскаянием. — А-Цин? — позвал девушку Мо Сюаньюй. — Как думаешь, меня можно назвать привлекательным? От этого вопроса Вэнь Цин чуть было не поскользнулась на мокром полу, вымытом ее же руками. Она вонзила в Мо Сюаньюя свой подозрительный взгляд, от которого тот покраснел до белков глаз, жалея, что решил разрядить обстановку именно этим глупым вопросом. — Ну ... Твое гнездо на голове явно могло бы привлечь пару стрижей, — хихикнула она, наблюдая далее его возмущение. — Вэнь Цин! Как может врач шутить так над больным человеком? — стараясь выглядеть оскорбленным, он захлопал выпученными глазами, схватившись за сердце. — Твои руки не пострадали при падении, значит, ты в состоянии держать ими расческу. Вот когда причешешься, я отвечу на твой вопрос. Вэнь Цин указала пальцем на упомянутую расческу и принялась натирать пол с еще большим усердием. Распутывая узелки на своих длинных, вечно непослушных волосах, Мо Сюаньюй вспомнил шелковые волосы Лань Ванцзи из своего сна. Они невероятно шли ему. Стало интересно, носил ли он когда-либо длинные волосы. Его мысли сразу начали кружиться вокруг этого восхитительного зрелища. В его голове мелькнула мысль о том, что эти волосы могли бы превратить Лань Ванцзи в звезду рекламы. Ему вдруг представилось, как ветер играет этими шелковистыми прядями, добавляя им динамики и жизни, как свободно они ложатся ему на плечи, струясь по спине черной рекой, слегка касаются воротника рубашки, дополняя его облик одновременно таинственностью и изяществом. Такая прическа придала бы ему некую царственность, сделала бы его похожим на героя из книжных романов или на музыканта, затерянного между сценой и вселенной. В его мыслях снова и снова мелькали образы, в которых Лань Ванцзи ленивым движением отбрасывает волосы назад, когда они падают ему на лицо. Этот жест был до невозможности простым, даже случайным, но он не мог не видеть в нём скрытого очарования. Он представил, как случайно проводит рукой по его волосам, как бы невзначай, но в самом деле просто чтобы ощутить их текстуру, погрузиться в ощущение их мягкости и шелковистости. И еще он готов был поклясться, что точно знает, какими были бы эти волосы наощупь. Когда его гнездо перестало казаться таковым, он завязал высокий хвост, перехватив его потрепанной временем красной резинкой. Тогда, пять лет назад, когда он лежал в клинике, ему вернули его вещи, в которых он был, когда поступил туда. Из ценного там были только маленькие серьги-гвоздики с гранатом, которые он постеснялся носить, чтобы не привлекать к себе внимание, посчитав, что он больше не соответствовал своему изначальному образу, каким бы тот ни был, и украшения выглядели бы на нем нелепо. Среди вещей была красная резинка для волос. Она выглядела дерзко и еще более неуместно, чем серьги, учитывая то, что теперь его голова была обрита. Но он решил сохранить ее до лучших времен и, как только волосы отросли достаточно, чтобы заплести куцый смешной хвостик, он воспользовался ей. С тех пор он покупал лишь красные резинки. Глупо, но ему казалось, что таким образом он сохранял некую индивидуальность, часть того себя, о которой не помнил ровным счетом ничего. Он, будто отдавал ей дань уважения, как чтят ушедших близких, сохраняя на память о них какую-то безделушку. — Почему ты спросил? — Вэнь Цин, закончив свой марш-бросок на местную пыль, заварила чай и подсела на кровать со столиком-подносом. — Ты все еще стесняешься протеза? Дело в этом? — И да и нет... — неоднозначно ответил Мо Сюаньюй, заливаясь стыдливым румянцем. — Зря я спросил. Я не подумал, что это будет так неловко. — Опустив глаза, он теребил пальцами край одеяла, словно пытался нащупать каждое отдельное волокно ткани. — Тебе кто-то нравится? — догадалась Вэнь Цин, чем вызвала у друга приступ настоящего смущения. — Ох... Возможно. Да? — Мо Сюаньюй переключился с одеяла на свои волосы, не зная, чем еще занять руки. — Я не знаю. Все сложно. — Но ты же испытываешь симпатию? — Понимаешь... Он снится мне, довольно часто. И там, во сне, я будто испытываю к нему сильные и яркие чувства. Но в реальности, я не ощущаю это так глубоко. Я не знаю, почему он снится мне. Какая-то странная игра подсознания. Оно любит играть со мной... — Он? — казалось, что это все, что услышала Вэнь Цин. Однако, девушка не выглядела сильно удивленной. — Мгм. Тут такое дело... Кажется, я гей. — Мо Сюаньюй внимательно посмотрел на Вэнь Цин в ожидании ее реакции. — Ну или не совсем натурал. — И ты понял это недавно? Потому что этот мужчина тебе понравился? — реакция Вэнь Цин была абсолютно спокойной, словно для нее это не было новостью. Однако некоторая доля беспокойства в ее взгляде присутствовала. — До этого я не замечал в себе подобного интереса. И после тоже. Может быть, дело в том, что просто невозможно красив? Вдруг это всего лишь моя тяга к прекрасному? Ну, как у художника, знаешь? Может, мне нужно его нарисовать, и меня отпустит? — от этой внезапной мысли Мо Сюаньюй рассмеялся. А может быть, потому, что поделившись этим с кем-то, он испытал облегчение. — А он? Он проявляет к тебе интерес? — Я не знаю. Не думаю, что он интересуется мужчинами. У него есть замечательный сын, который ходит ко мне на уроки рисования. Прелестный малый, в самом деле. Но Лань Чжань не в капусте его нашел, правильно? Получается, что его ко мне интерес ограничен лишь тем, что я преподаю А-Юаню рисунок. Возможно, мы могли бы стать приятелями... Услышав фамилию Лань, Вэнь Цин словно испытала удар тока, но постаралась не подать вида. Ее губы сжались в тонкую полоску, как обычно бывает, когда она пытается сдержать себя и не наговорить лишнего. — Как бы там ни было, ты замечательный, — сказала девушка, погладив друга по плечу. — Тому, кто найдет путь в твое сердце, невероятно повезет. И знай: ты очень красив и очень привлекателен. Не только внешне, но и внутренне. Мо Сюаньюй накрыл ладонью кисть подруги, что лежала на его плече и благодарно улыбнулся. Даже если он не мог верить ее словам полностью, он очень ценил ее поддержку и участие. В уютной тишине раздался стук в дверь и после позволения войти в комнату вошел Лань Юань с радостным приветствием: — Учитель Мо! — Добрый день, — прозвучал низкий бархатный голос. — Лань Чжань?