терпи-души

— Уютное местечко, – Джон выразительно посмотрел на толпящихся около зеленой треугольной вывески маргинального вида, и, судя по излишне шумным разговорам, не совсем трезвого состояния мужчин, — Высадить?       Неоновая надпись ᴍ_ᴛᴇʟ c погасшей буквой «о» на невысоком бетонном столбе, а под ней неподвижный облезлый лис с серым языком, вывалившимся наружу. На асфальте прожжен тормозной путь длиной в два с половиной ярда. Сбит без возможности на выживание.        Ехать в черном ретро-шевроле, где спертый воздух душит и мыльный ароматизатор ничуть не освежает, в компании Джона и нерадушной еще несколько часов — не самая привлекательная затея, — ее легко можно променять на банку содовой из автомата за три доллара. Вожделения провести ночь в этом месте тоже, кстати, не возникает.

Вот бы как лис лежать и ни о чем не думать. 

      Синие глаза внимательно следят за переменами на лице сидящего рядом. По правде, читать его как книгу - неувлекательно, потому что кроме сомнений различить ничего не получается. И дело даже не в напряженной обстановке. Линч всегда был таким. Непонятный, несговорчивый, неразумный. Для него можно подобрать синонимы только с частицей «не», все остальное ему попросту не подходит.       В нескольких окнах одноэтажного прямоугольного мотеля все еще горит свет. Кто не спит в это недетское время?        На парковке спит ржавый серый пикап. Спят большие грузовые машины и чей-то крохотный скутер шестидесятых годов. Все устали, все спят. Кроме лиса - он летит. — Подходящая для тебя обстановочка, – раздается с заднего сидения до того издевательски, что зевок сонливости застревает в гортани, — Ночь. Дешевый мотель. Грамм кокаина на кредитке. По-журналистски.        Джон ловит что-то новое в выражении лица парня. Вглядывается, чтобы понять, что же поменялось, и понимает, но не успевает что-либо предпринять.       Характерный щелчок отстегивания ремня. Распахивается дверь, сопровождаемая легким скрипом, и Линч молча выходит из машины, направляясь к зданию твердой походкой на затекших ногах. Порыв ночного ветра и запах бензина контрастируют с душным салоном автомобиля.        Тяжелый взгляд немо провожает его до тех пор, пока он не скрывается во тьме. Пальцы остервенело царапают потертую кожаную обивку руля, оставляя на ней вмятинки. Неугомонный.  — Прекрасно, – Зефир сценически складывает руки на груди, закидывая правую ногу на левую, нечаянно оставляет на чехле водительского кресла грязный след от обуви, — Наконец избавил нас от своего присутствия. Оставь его, поехали.  — За ногами следи, – Джон будто не слышит всего остального : спиной чувствует серый отпечаток слякоти, оттого не огрызается, а грызется, — Не у себя дома.       Вишневые губы неприязненно складываются в одну неровную линию. Зефир хочет ответить той же грубостью, однако сдерживается, решив отложить это на более подходящий момент. А пока пускай растет, увеличивается и теснится на кончике языка, соблазняя сорваться так неловко и точно.       Линч не оборачивается, когда один из мексиканцев кричит ему что-то вслед, а все остальные смеются словно взбешенные гиены : изо рта вылетают слюни вперемешку с пережеванным табаком и желчью. Отвратительные завывания и свист из двух выбитых передних зубов звучат как песнь ночного северного пересмешника. Не обращать внимания, идти ровным быстрым шагом, держась чуть поодаль - пара обязательных пунктов для того, чтобы дойти до здания; необязательных, если желаешь закончить как изувеченный лис.       Звон колокольчиков оповестил юношу на ресепшен о том, что кто-то вошёл внутрь. Тот сперва не поднимает голову, считая, что это южные постояльцы из ряда сотых номеров, прибывшие устроить дебош не первый раз за ночь. Нервно посматривает на швабру в углу, которая верно служит уже полгода и отгоняет не только гадящих на козырек птиц, но и недоброжелательных постояльцев.       Линч бесшумно подходит к стойке и молча смотрит на парня, которому на вид не более девятнадцати-двадцати лет : наверное, даже в колледж не поступил из-за дорогостоящего обучения, ведь иначе в голове возник бы не вопрос, что он здесь делает, а не страшно ли ему находиться в таком месте даже за приличную оплату. Хотя, если у него вместо тревожной кнопки и перцового баллончика в кармане ствол, то это все объясняет. С минуту он разглядывает юношу, не решаясь обратиться к нему первым. Тот наконец отвлекается от экрана своего телефона и донельзя утомленным, не свойственным для молодого и целеустремленного парня взглядом смотрит в ответ. — Добрый вечер, – он не улыбается, как принято : слегка поднимает брови, видимо, не ожидав увидеть в таком месте кого-то помимо местных девиантов, — Хотите заселиться?       Если ему не нужно было где-то переночевать, стал бы он еще за чем-то приходить сюда? Линч, все еще ничего не говоря, кивает, и его взгляд цепляется за яркий плакат с голой латинкой с большой грудью на грунтованной желтоватой стене. Как тривиально. — Вам одноместный или двухместный номер? – Линч замечает, что его начинает порядком раздражать дислексия юноши, который без причины растягивает согласные звуки. — Вы видите здесь ещё кого-то? – не удерживается, вырывается из уст невольно, но, признаться, весьма желанно. — А тот молодой человек разве не с вами?        Они оба поворачиваются ко входу, однако безмолвно стоящий прожигает взглядом только одного. У него на лице все написано, но Линч сегодня не в настроении читать.  — Первое. Картой принимаете?  — Только наличкой, – голос парня выражает нечеловеческую усталость, но это не вызывает внутри никакого сочувствия.  — Не утруждайтесь. Мы уходим, – слова Джона остаются без внимания ими обоими, только вот он не собирается с этим мириться.       Линч не спрашивает, сколько стоит номер, и, недолго поискав в кармане джинсов, выкладывает на стойку чуть помявшиеся купюры. Заспанные глаза парня с дислексией удивленно округляются, и сам он заинтересованно тянет шею вверх, увидев, что данная сумма намного превосходит подлинную стоимость проживания за ночь, но возражать не торопится. Напротив, он наконец, быть может, спустя очень длительное время, слегка улыбается и протягивает серебряный ключик с синей пластиковой биркой. — Ваш двести тринадцатый. — Ты здесь не останешься, – Джон, мрачно замерший в дверях, оживает, — Идём.       Рука нетерпеливо выхватывает из чужой ладони ключ. Ночь действует пагубно на здешних : все становятся до ужаса медлительными. Вторая вещь, вызывающая тихий гнев. — Вернись, – не просит — требует. Но кому есть до него дело? — Линч!       Зашипев сквозь зубы, он широкими шагами направляется вслед за неугодным. Догоняет его уже на пороге небольшой комнаты, но входить не спешит. Прожигает пронзительным взглядом черные волосы на затылке, но те не живы, не чувствуют.       В углу горит торшер. Пусть неярко, пусть тепло, но светит. Постель, несмотря на очевидную застиранность, кажется свежей и без рыжих пятен неизвестного происхождения. Пахнет старым пыльным стиральным порошком.       По периметру серого плинтуса лоскутом свисают отклеенные от старости, или пожеванные тараканами, полоски бежевых цветочных обоев. Под потолком что-то чернеет – тлетворная плесень или вдова с восемью иглообразными лапками ждет потомство? Линолеум чуть липнет к ботинкам. Как давно здесь не мыли пол, а, вернее, мыли ли его вообще?        Джон осматривает помещение и кривится, показывая свое отвращение и нежелание находиться здесь от слов совсем и вовсе. Он даже не смелится опереться плечом о косяк двери, опасаясь, что в каждом углу этого места прячется холера. Пренебрежительно замечает, что отсюда за сто миль веет мертвечиной и промозглым холодом. Его комментарий остается без дополнительного отвлеченного.       Утомление начинает проявляться отчетливее : вопреки внутреннему несогласию, Линч садится на край низкой кровати, тут же чувствуя несколько острых пружин под собой. Остается надеяться, что дремлющие в матраце клопы не обозляться на нарушителя их спокойствия и не решат заразить его энцефалитом. — Линч, прекращай, – Джон не старается скрыть в своем голосе явного негодования – а когда, собственно, вообще старался, — Поистерил и хватит.

Поистерил? Поистерил. Поистерил!

      Раньше Джон отзывался о нем по-разному, пусть нелестному, но «поистерил» - это что-то новенькое. Вероятно, понабрался у Зефир. Она не пренебрегала громким обращением «истеричка», когда жаловалась Джону на него. Например, как сегодня : она, растеряв остатки напускной вежливости, прямо в присутствии нежелательной ей персоны обсуждала, какой прекрасной могла бы стать поездка, если бы они с Джоном поехали вдвоем, без третьих лиц. Стоит ли уточнять, что это она увязалась за ними, а не наоборот? Думаю, уже неважно. Навряд ли Линч выберется из своего дома куда-то еще в ближайшие пару месяцев. И сделает это в их компании снова.       Линч увлеченно взбивает подушки, не обращая внимания на чужие ворчливые причитания. Наволочка белая, перина мягкая - что еще нужно для сна? Вот бы поскорее скинуть с себя верхнюю одежду, пойти поскорее в душ, чистым лечь под одеяло и- — Алло! – слух прорезает высокий голос, — Линч, мы уходим!       Джон теряет самообладание. Терпение уже давно осталось где-то в Калифорнии. Его слова снова пролетают мимо. Линч хочет одного - спать. Спать, чтобы не видеть. Спать, чтобы не слышать. Спать, чтобы не отвечать.        Позади раздаются глухие стремительные шаги. Линч, чувствуя боль в спине, разминает плечи, разгоняет по телу кровь, пока тело не успело закоченеть окончательно. Целый день, проведенный на ногах, заявляет о себе тяжестью в голове, которая едва держится на весу.  — Не сиди ко мне спиной, когда я разговариваю с тобой, – возмущенно доносится уже совсем близко, над головой.       И снова проскальзывает знакомая манера речи. Догадаться, чья она, не составляет труда. У Джона со временем проявляются все повадки творческой личности : как Даль, он собирает в себя выражения разных людей и при подвернувшейся ситуации цитирует, но автора не отмечает. В этом весь Джон.       Хочется встать под раскаленные струи воды, чтобы поскорее смыть с себя все накопленное и прилипшее. Освежить голову, тело, мысли и желательно все внутренности.        Линч неторопливо встает и разворачивается, намереваясь пойти в сторону ванной, находящейся напротив, но его останавливает внезапно возникшее препятствие.       Джон преграждает ему путь, заслоняя собой проход в единственное место, где можно спрятаться ото всех. Линч держится снисходительно, старается его обойти и сохранить невозмутимый вид, однако каждый раз оказывается в безвыходном положении : двинется вправо — Джон туда же, влево - и опять. Будь Эванс чуть поуже в плечах, чуть слабее, тоньше и ниже, то Линчу бы не составило особых усилий оттолкнуть его в сторону. Но в том и дело, что Джон ощутимо превосходит его в силе. Чтобы провернуть нечто такое, нужно быть Сизифом.        Когда между ними появилась такая заметная разница в росте и телосложении? При их знакомстве Линчу казалось, что они похожи. Казалось, что Джон всего на пару дюймов выше, что ненамного крепче его самого. При их знакомстве вообще все казалось иначе.        Мнимое спокойствие стало постепенно сменяться жутким раздражением. Возможно, Джону и было в радость в лишний раз поглумиться, но Линчу сегодня и так хватило сполна. С самого утра он то и дело, что выслушивал только «Джон, давай сейчас туда», «Джон, а давай сюда зайдем», «Джон, а купи мне вон ту штучку», которое потом вытекло в «Джон, зачем мы взяли его с собой?», «Джон, в следующий раз только вдвоем поедем!», «Джон, а ему что, не с кем выходные провести?», и кончилось все «Джон, скажи ему!», «Джон, может, он на обратном пути такси закажет?», «Джон, я требую, чтобы он оставил нас одних!».        Линч пожалел, что не отказался ехать после того, как Зефир напросилась отправиться загород вместе с ними. Пожалел, что сел в одну машину вместе с ней. Пожалел, что вообще принял злополучное предложение Джона «проветриться на выходных». Если бы знал, чем все обернется, выключил бы телефон и спрятал куда подальше, в самый темный угол чердака, а лучше сменил бы номер, паспорт и имя заодно. — Уйди, – украдкой поглядывает на щель между чужими ногами; анализирует, возможно ли через нее проскочить так, чтобы не оказаться зажатым между,— Я устал, у меня нет сил с тобой препираться. — Уйду, только если ты пойдешь со мной.        Мирно решить вопрос терпимости не хватает : Линч настойчиво толкается плечом вперед, но Джон не сдвигается с места. Тогда следует вторая попытка с другой стороны, но и она оказывается тщетной. — Отойди, – Линч не собирается строить конструктивный разговор, чтобы заговорить или уговорить, и тотчас неучтиво требует, — Отойди, не то я тебя ударю.  — Пойдем в машину. Не то выволоку силой, – Джон тоже больше не собирается церемониться и уговаривать его, — И я, между прочим, не шучу.  — Я тоже.        Они сцепляются взглядами, но никто и не собирается отступать первым. О компромиссе и речи нет. Какая к черту договоренность? Джон будет гнуть свою линию до конца, но и Линч донельзя упрямый. Сдаться по инициативе? Никогда. — Ты нас задерживаешь, – «нас» - это про них с Зефир?  — Так уезжайте! – ядовито сипит, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, — Я останусь. Вас никто здесь не держит.  — Я сказал, что уйду только с тобой. Поэтому кончай спорить и идём уже, чёрт возьми!  — Да, а ещё ты предложил мне здесь высадиться. Твои слова. Или ты от них отказываешься? Солжёшь, что не говорил этого?  — Я, – Джон раздражённо взрыкивает, — Говорил. Но кто же знал, что у тебя с чувством юмора все туго стало. В последнее время ты вообще разучился веселиться. Ты только и делаешь, что- — Истеришь? – Джон хотел сказать вовсе не это, однако Линч уже воспринял все за свой счет, — Да, истерю, потому что я конченая истеричка! А еще я наркоман и отребье, чтоб ты знал, — Джон впервые видит такую затравленность и отчужденность в зеленых глазах, в которых уже давно пропал блеск, но оставалась жизнь. Оставалась, — И ей то же самое передай. Хотя, как же я мог забыть, она уже это знает. А о чем она еще в курсе? Может, ты уже рассказал ей о своем пятничном?       Эванс упрямо поджимает губы.  — Прекрати! – он скалится, понимая, что вот-вот и перестанет себя контролировать; хватает чужую руку и требовательно тянет на себя, но его почти сразу отталкивают, — Угомонись уже!  — В чем дело, Эванс, не нравится? – называет по-фамилии, значит, точка кипения уже пульсирует в висках, — Или ты хочешь, чтобы я сам ей признался? Чтобы всё развернулось по твоему пошлому сюжету, который ты прописываешь во всех своих романах? — Заткнись! – уже грубо сжимает его предплечье и встряхивает, чтобы прекратил нести чушь.        Джон неосознанно надломляет его руку так сильно, что, кажется, она вывернется в обратную сторону и кость пронзит кожу насквозь. Линч, сам не внимая, что творит, резко взмахивает рукой.        Раздался характерный звонкий хлопок. Очки слетели с лица, и одна линза вылетела из черной оправы, со звоном ребром покатившись по полу. На скуле стремительно багровели отпечатки длинных аттичных пальцев. Все на миг затихло.       Джон замер, как засеченный зверь. Только тогда, когда гул в голове стих, Линч понял, что натворил. Он растерянно взглянул на неподвижное лицо, нескрытое за стеклами очков. Затем на свои руки, совершившие подобное. Вздрогнул, стоило лишь Джону поднять на него свой пронизывающий взгляд. — Доигрался, – слышится едва, однако темень зрачка угрожающе расширяется.       Линч отлетает назад, ударившись поясницей о деревянный бортик основания кровати. Он промигивается, но отползти назад не успевает, как чужое тело придавливает сверху. Кровать, протяжно скрипя, гнется под тяжестью двоих.        Егор судорожно отпихивает от себя Джона, но тот разительно сильнее и тяжелее. Выбраться не представляется возможным. — Пошел прочь! – он снова инстинктивно замахивается, но на этот раз его руку успевают перехватить, — Отпусти!       На его бедрах восседают сверху - не дают встать, а на грудную клетку с силой давят - не позволяют пошевелиться.        Холодная ладонь обвивается вокруг шеи. Истертая в мозоли кожа саднит, царапает. Из груди вырывается рваный вздох, прерываемый свирепым : — Руки распускаем?       Линч действительно пытается встать, однако из-за того, что шея неестественно согнута, даже слегка приподняться не представляется возможным.  — Отп-, – договорить не выходит, ведь змея вокруг шеи становится лишь сильнее, — и! — Громче? Не расслышал, – Джон держит крепко, без возможности на освобождение, однако делает это не остервенело, не с целью задушить, а скорее при-душить.        Постепенно к лицу приливает кровь. Кожа меняет свой обыденный бледный на алый. Не по-хорошему розовый, а именно алый. Из горла теперь вырываются только одиночные звуки, среди которых нельзя различить отдельные слова.        Сухость в глазах не позволяет им открыться полностью. Зрение теряет определенный фокус : перед собой Линч может разглядеть лишь неясные очертания нависшего над ним, как, впрочем, и сам Джон - с его минусом лишь прищурившись можно увидеть то, что так отчаянно старается скрыть Линч. Он сжимает свои бедра, все еще, пусть и слабо, извивается, только бы Джон не опускал свой взгляд вниз, на то, что является куда более постыдным, чем беспомощное состояние.        Верно, Эванс не видит. Он чувствует. Нечто упирается ему в бедро, ощущаясь даже сквозь плотную ткань джинсов. Из-за притупления одного органа чувств обостряется другой. Неужели Линч думает, что его мнимое страдательное выражение лица сможет кого-то обмануть? Может, если бы на нем сейчас сидел кто-то другой, то поверил бы в то, что Линч сейчас задохнется. Не задохнется, так выдохнется. Но не Джон. Линч не умеет врать, особенно, когда это касается языка его тела. Особенно, когда врать приходится Джону. — Все же ты оказался прав, – кончики губ растягиваются в улыбке, когда Линч непроизвольно тянет шею и прижимается к чужой ладони, позволяя то, что ранее отвергал, — Кое-чего о тебе я действительно не знал.       Скулу больше не опаляет. Или опаляет. Однако все внимание сейчас только на извивающемся, который определенно не сопротивляется всему происходящему.        Змея слабеет, почти разжимается. Линч издает прерывистый и, как Джону показалось, разочарованный вздох. Из под ресниц он неясно глядит на парня, тенью нависшего над ним, стараясь сфокусировать замутненный взгляд на его лице. Распознает излюбленную улыбку с притворством, но без толики издевательства.        Темные взъерошенные пряди раскиданы по белой простыне. Дыхание совсем сбито, приходится шумно дышать ртом. Сердце отбивает безумный ритм, и, кажется, остановится прямо сейчас. Линч прячет свое лицо за согнутыми локтями, ведь под натиском синих глаз он в считанные минуты согнется пополам. Из горла доносится приглушенный кашель, когда на грудь опускается тяжелая рука.       Эванс не перестает давить сверху. Он от и полностью сосредоточился на Линче, который даже сейчас, придавленный и потерявший невозмутимость и лицо, не оставляет попыток скинуть его с себя.  — Все не угомонишься? – горячее дыхание согревает шею; прохладные пальцы очерчивают кадык, прикасаются к каждой синеватой вене, проводя по ее основанию вдоль, замедляясь поперек.       Что отвечать на риторический вопрос, на который известен ответ, ибо он только один?        Сухие теплые губы почти невесомо касаются уязвимой сонной артерии. Тело непроизвольно ударяет в озноб, когда привычный запах одеколона и кофе проникает в самое нутро. Непривычное ощущение возникает внезапно, не успев даже заявить о себе, как его затмевает совсем иное, чуждое.       Теплый, как у змеи, язык, очертивший линию нижней челюсти. Острые, как у хищника, передние клыки, сомкнувшиеся на шее. И только гранатовый поцелуй в уголок губ человеческий. Настоящий. Он способен вмиг вывести из себя.        Эванс не смеет проникать в грезы, не смеет лишать считанных и таких необходимых мгновений. Цепкие пальцы стискивают кудри и настойчиво опрокидывают голову назад. Джон, застыв в неудобном положении, щурится, узнавая этот пронзительный взгляд : глаза напротив не выносят подобного. Особенно, когда это происходит беспричинно и внезапно. Особенно, когда это делает Джон.       Ему нужно побольнее. Чтобы шею сдавливали до характерного хруста позвонков. Чтобы перед глазами все расплывалось, а мрак зрачка распространялся по всей радужке, препятствуя четко видеть презримое и одновременно искреннее лицо. Чтобы в груди начинало неистово жечь. Чтобы перекрыть необходимый для дурных мыслей кислород.       И плата за адреналин мала - выдержка. Нужно лишь немного потерпеть, если необходимо, то перетерпеть. Вопреки инстинкту самосохранения и желанию освободиться. Терпеть, чтобы потом взлететь. Взлететь, чтобы ничего не чувствовать. Ничего не чувствовать, чтобы жить.        Пусть Линч не говорит, что ему это нравится. Джон знает это и без слов. Знает и то, как ненавидимы им порывы трепета, дружеской заботы, уветливых или настоящих поцелуев. Линч терпит боль, но это терпеть не намерен. Пускай Джон прибережет свою нежность для того, кто этого действительно желает и готов отплатить тем же в ответ. Того, кого он сам выбрал.  Выбрал оставить в машине.       Рука, разжав мягкие витиеватые локоны, надавливает на голову. Джон не противится : наклонившись вниз, тянется к потускневшей застежке, и, не сдержавшись, тут же стягивает джинсы до колен. Задевает выпуклость, видимую через темные боксеры, тем самым вновь обретая контроль над собой и, главное, над ситуацией. Он не готов потерять его, но и его терять не хочет.       На пол летят ботинки. За ними все остальное. Линч, отводя глаза, терпит. А вот Джон - нет. Он смотрит прямо, в упор.       Самообладание содержит ту же структуру, что и слово самообман : некое «само» - признак человеческого тщеславия, продолжение - что-то нематериальное, но ощутимое.        Контроль есть страсть. Человек, не сумевший сдержать собственные эгоистические желания, стремится обладать другими. Этот соблазн сильнее гуманного, создававшегося столетиями. Джон не собирается отказываться от себя, ведь он есть чувство, - чувство есть страсть, - страсть есть контроль.        Несдержанно подтягивает к себе, подминает, контролирует. Тот больше не сопротивляется - смирился, или нравится. Иначе говоря, устал бороться с несгибаемым, недостижимым для его натуры отброса. Все же он был неправ, думая, что они похожи.        Джон всегда был выше его. На актаву выше. Он был человечнее, живее, чувственнее. Приближеннее к свету, к чему всю свою семидневную жизнь стремятся мотыльки, опаляя серые неприглядные крылья. Вопреки своей импульсивности, показному высокомерию и бестактной прямолинейности, Джон всегда был лучше. Потому что под свитером у него все еще теплилось сердце, а по венам текла кровь. Потому что он умел чувствовать, а не черствовать. Потому что Джон всегда оставался собой, даже если в нем преобладали не совесть и честь. Он не притворялся, и в этом было его преимущество.        Линч так не умел. Патологический лжец и эгоист, каких только нужно поискать. Не под стать Джону, однако стремится к нему. Точнее, стремился. Прекратил. Смирился со своей ничтожной натурой, не желая более прикасаться к совершенному.        Он отребье. И это его роль. На-ве–       Очередной укус в предплечье. Челюсть сжимается до первых алых капель, выступивших на коже. Линч прикусывает внутреннюю часть щеки, чтобы этот позорный звук, щекочущий гортань, не смел издаться так рано. Слишком рано.       Он произносит что-то маловразумительное. Нелегко разобрать язык : не то германский, не то романский, не то проклятия на латыни. Необязательно это кому-то разбирать.       Что-то очень горячее скользит по ареоле, задевая родинки, ставшие шрамами или, скорее, шрамы, ставшими родными. Клыки стискиваются вокруг розовости. Неприятно. Линч такое не любит. Потом останутся уродливые неровности, которые испрямляются долго. 

Джон. Джон? Джон!

      Словно не слышит. Ну конечно. Линч знает, что тот ждет лишь одного — зрительного контакта. Как по-детски.        Вновь кровоточит возле сердца. Багровая капля скользит по груди, скатывается вниз по впалости. Джон, наклонившись, ловит ее иссохшими губами. Всегда блеклые теперь становятся красными. Металлический привкус сводит с ума. Его ни с чем не спутаешь.       Кровавый смазанный поцелуй в пурпурную гематому проникает внутрь. Это не умопомрачительное чувство. Это удар по лицу наотмашь. Это ненависть матери к ребенку, зародившаяся в утробе. Это постоянная неопределенность. Неизвестность, которая возникает не в предстоящем, а сейчас. Это запах чужих духов на рубашке отца и неоправданные командировки восемь раз в неделю. Это нечестно. 

Почему же ты меня не слышишь? Ты никогда не слушаешь и не слушаешься. Всегда твердишь, чтобы было по-твоему, а сам все не свернешь мне шею. 

Джон.

      Длинные пальцы касаются родинок, что складываются в неведомые созвездия. Изучают их наощупь, будто читая по ним манускрипт Брайля.

Джон?

      Губы очерчивают линии тазовой кости. Он неумолимо движется вниз, мимолетным прикосновением к давно зажившим рубцам намеренно воспаляя старые раны.

Джон!

      Язык слизывает вязкую мутную каплю, стекающую по головке. Дрожь вдруг охватывает ноги, поднимаясь выше. Линч сжимает свои бедра, стараясь спрятаться, однако Джон оказывается ловчее. Ещё немного, и он не выдержит. — Эв.. Эванс, – и лишь тогда он поднимает свою голову и глядит сухими синими глазами, в которых не отражается свет – в них вообще ничего нет, — Оставь. Приступай уже.        И обессиленно откидывается назад, словно эти три слова забирают у него остатки голоса и сил. А Джон всё смотрит. Изучающе, будто впервые видит такое изнеможение. Будто впервые нависает над ним. Будто наконец понимает, что означают его поджатые губы и бесцветный взгляд.        Действия теперь не так резки, как хотелось бы. Движения быстрые, но отчего-то потерявшие некоторую… Вернее, не причиняющие болезненного спазма, перетекающего в мигрень. Почему он это делает?       Кончик носа – всегда холодного, никогда алого – касается впадин ребер, ведет им, очерчивая невидимые линии. Вдыхает едва уловимый керосин и запах кожаного ремня, ставшего единым не-целым с кожей бедер, где сафлоровые синяки заживают быстрее всего. Пальцы несильно надавливают на них. Нет, не больно. Такие не болят. — Можешь не раздеваться, – слышится тогда, когда Джон тянет подол свитера вверх; желание вонзиться ногтями в его лопатки неистовствует, но не обезумевает, отчего он снисходительно добавляет, — Если хочешь.        Джон хочет. Хочет ощутить, как сплетаются разгоряченные тела в сумасшедшем ритме. Хочет прочувствовать пропитавшийся на собственной коже аромат пихтовой иглы и поделиться своими феромонами. Хочет рассматривать в зеркале полосы на спине, оставленные не кошкой Лили – странно, что Зэфира не находит их произвольное появление подозрительным, – а разумея, с каким остервенением острые ногти раздирали его кожу. Или, скорее, осознает, что совладеть с инсомнией больше не сможет. Не спать пару дней — это обычно. Не спать до следующей пятницы — страшно. Дело не в устали, а в неотступных мыслях, которые перетекают в несоответствующие действительности слепые надежды.       Надежды в то, что видеться можно будет не только перед выходными. Что следующая встреча пройдёт за просмотром очередного нововышедшего фильма без глубокого смысла и плохой операторской и режиссерской работой, зато сидя непорочно близко на темно-синем диване и незаметно опустошая чужой стакан для попкорна. Что они снова все вместе соберутся в доме у Лили на канун Рождества и не будут избегать взглядов друг друга за круглым столом. Что смогут опять стать большой и дружной семьей, невзирая на невысказанные обиды и колкие насмешки с толикой сарказма.        Джон всё еще надеется, что все станет как прежде.       Приоткрыв глаза, Линч следит за тем, как его руки тянутся к коричневому ремню. По памяти на четвертой секунде пряжка издает лязг, свидетельствующий о том, что за ним последует звук расстегивания молнии. Обычно Линч не наблюдает за тем, как Джон поспешно скидывает с себя ненужную одежду, но сейчас непроизвольно смотрит на смуглую обнаженную кожу, по которой скатываются несколько поблескивающих в приглушенном свете капель пота. Наверное, именно поэтому в этот раз он не торопится снимать нижнее белье, пусть и видит, что на нем проявилось влажное пятно.       Эванс бесспорно красив. И прекрасно знает это. Он улыбается по-кошачьи, потому что знает, что даже самые бледные скулы вспыхнут огнём, стоит показаться ямочке около рта. Пристально глядя, наклоняется. Безумно хочет поймать на побелевших от стеснения губах каплю человеческого.        Линч, вдруг выдвинув колено вперёд, удерживает Джона в одном положении, не позволив опуститься ниже. Нет, только не очередной чувственный поцелуй. Если он это сделает, то придется ударить его снова. Безумно хочет не делать ему больно во второй раз.        Но Джон слишком разыгрался и лишь сильнее препятствует. Приходится решительно оттолкнуть его от себя, ведь мгновение сомнений может стоить двух нежелательных углублений в области шеи. Не осталось чистых джемперов с высоким горлом, – прикрыть следы будет нечем, – а завтра в десять утра нужно присутствовать на пресс-конференции в Луизиане. Маловероятно, что этому обрадуется съемочная команда и стилисты по макияжу, которым придется гримировать не только беспорядочные фиолетовые синяки под глазами, но и отпечатки чужих рук, которые вполне без усилий смогли бы сломать пару шейных позвонков, но отчего-то всего лишь перекрыли кислород.        Команды не надо : Линч сам разводит ноги. Нешироко. Так, чтобы надавили на колени и насильно их раздвинули, оставляя на коже алебастровые вмятины. Предсказуемо, Джон так и делает. Подхватив под бедра, он рывком подтягивает Линча ближе, закидывая левую ногу к себе на надплечье.       Рука безуспешно и весьма заметно тянется к подушке, намереваясь прикрыть ей свое лицо или удушиться периной. Джон, перехватив её, подкладывает под поясницу. Знает, что так последствия для спины будут менее тягостными и неблагоприятными. Знает, что Линч ничего не скажет, сделав вид, что не обратил на это никакого внимания или что ему безразличен подобный жест. Знает, что легкое прикосновение к кудрявому локону - его безмолвное «спасибо». — Ты… – договорить не удается; слова снова исчезают в монотонном гудении радиаторов.       Неизвестно, почему для Эванса это настолько важно – не отводить глаза и всматриваться в лицо человека до того пристально, что исцарапать себе роговицу является не таким и отвратительным намерением. Непонятно, почему Линч так не любит смотреть в ответ. Причина не в стыдливости, не в презрении или безотчетном навязчивом порыве сделать неприятно. Но, впрочем, не на каждый вопрос должен быть ответ.        Средний и безымянный пальцы медленно проникают внутрь. Джон чувствует, как тело снизу непроизвольно вздрагивает, будто пронзенное иглами той черной вдовы. Линч испытывает нечто похожее, но нет ни страха, ни волнения : вскоре, после острой мимолетной боли, ее переменит другая — тупая и ноющая. А потом наступит онемение конечностей и всего тела. Главное, перетерпеть недолгие прелюдия, услаждается которыми только сам Джон. Было бы лучше, если бы он не тратил время на подобные пустяки, потому что Зефир ни за что не поверит в плоские вымыслы о том, как парни целый час разговаривали о бытие и жизни, или что приходилось уговаривать неотступного от своего Линча - и, наконец, удалось. Это ведь и отдаленно не напоминает правду. — Не кусай губы. Кровь же, – Джон большим пальцем другой руки несильно надавливает на его подбородок; Линч действительно перестает делать это, однако челюсть упрямо не разжимает, не желает повиноваться полностью, — Не молчи. Говори, если больно, хорошо?       Зачем спрашивает, если понимает, что подобные слова излишни и произносятся понапрасну? Всё равно не послушает и не послушается. Нужно, чтобы было больно. Не неприятно, не до потери сознания мучительно, а просто больно.       Какая уже к черту разница, если лозы лианы на потолке обвивают лиса и волочат его за куцый хвост по трещинам, унося прочь от этого места. Линч задерживает дыхание, надеясь, что это может забыться быстрее. Надеясь, что уйдет вместе с лисом.       Он толкается пальцами глубже. До самых костяшек. Внутри всё сковывает и давит. С губ почти слетает стон, но остается на самых их кончиках. Вроде как это Линч должен взволнованно водить ягодицами и от нетерпения поддаваться искушению запретного, издавая развратные вскрики, но никак не Джон. Парень ждет какой-либо ответной реакции, встречного действия бедрами, вожделеющего томного взгляда из-под полуприкрытых ресниц и сказанное дрожащим голосом громкое «Да, Джон, скорее!». Ни черта. Ни единой эмоции на лице, которое больше напоминает выражение лица усопшего. У нормальных людей должно отражаться хотя бы что-то : малейший протест в виде сведенных к переносице бровей или, в конце концов, глумливой ухмылки оттого, что кое-кто не умеет делать приятно. Только ничего не выражающий взор, устремленный в потолок. Вероятно, даже люди, осознающие, что их жизнь подошла к концу, не имеют такой обреченный вид. Но ведь Линча никто не принуждает. Он может сказать твердое «нет», отказаться от незапланированного окончания вечера или сказать, что сегодня не в настроении. Ведь молчит же. Молчит.        Мнимой благосклонности тоже приходит конец. Джон кладет ладонь поверх горла и грубее, чем следует, сжимает его. Осязание острого кадыка под ладонью распаляет, возникает навязчивое желание надавить на него и удерживать до тех пор, пока зеленые глазки перестанут смотреть так беззастенчиво, не скрывая снисходительного сияния. Вопреки его беспочвенному соблазну, Линч, положив свою руку сверху, лишь надавливает еще сильнее и в немой истоме закрывает глаза. Так удушье отзывается во всём теле, проникая и в каждую соматическую клетку, перетекает в кровь и необратимо распространяется словно токсин.

Давай же, сожми сильнее, пускай змея выпустит неисцелимый яд. Давай же, причини мне вред, как ты умеешь.

— Приподнимись, – теперь обе ноги на плечах; Линч не противится, не может; не хочет, иначе хватка ослабеет, — Дыши и носом, и ртом. Если станет трудно, дай знак.       Эванс, глупышка, тогда какой смысл, в чём интерес? Неужели весело только ублажать друг друга, предаваясь безусловной любви и взаимным ласкам? Когда это поменялись принципы и то, ради чего и происходит это – пятничное? Однако, в любом случае Линч терпеть не может повелительный тон, поэтому притворится, что поддался и скажет, если станет невыносимо. Только пусть уже, наконец, замолчит и сделает то, что должен. — Извини, презервативы в бардачке остались, – пальцы, цепляя полупрозрачные капельки, растирают их по основанию члена и медленно водят вверх-вниз, — Всё в порядке?       Надеюсь, у Зефир по-женски всё в порядке.       Но вместо этого Линч произносит что-то вроде утвердительного ответа и, схватив за загривок, нетерпеливо притягивает его за шею, призывая начать. Тот тихо хмыкает. — Сожми мою руку в случае чего.       Джон, продолжая сосредоточенно вглядываться в лицо напротив, несмело толкается бедрами вперёд. Его движения размеренные, неторопливые. Линч принимает его полностью. Внутри горячо обволакивает, отчего на мгновение кинестетические ощущения овладевают временем и пространством, затмевая своей волей всё то, что подчинено законам вечного. Тянущее чувство внизу живота становится совсем невыносимым. Изо рта доносится тяжелый выдох, напоминающий слияние свиста и охриплости в грудной клетке. Кажется, что одно неловкое движение - и всё закончится, не успев начаться.       Получается отключиться до того, как боль претворяется в агонию. Сработала ли подобным образом психосоматика, ограждая от скоропостижной панической атаки, или асфиксия способна настолько быстро посодействовать утрате чувствительности, однако всё это утрачивает всякую значимость, потому что петля снова обвивается вокруг шеи. — Можно? – Джон тяжело дышит и выглядит изнеможенно, слишком устало для того человека, который едва приступил, — Могу начать двигаться?       Слова воспринимаются не сразу. Не услышав ничего внятного, Линч всё равно кивает и слабо подмахивает бедрами, не стараясь показать свою заинтересованность, и все равно сделав это.       В нём чертовски узко. Почти невозможно пошевелиться. А Линч сжимается всё сильнее, сам того не осознавая. Пусть боль чувствуется будто где-то за пределами ближайших ста миль, тело предательски реагирует на любой судорожный тёплый вздох Джона, который, уткнувшись кудрявой макушкой в грудь парня, с трудом может перевести дыхание и не сдавливать до сумасшествия его шею. Каждый раз как в первый. — Дыши. Дыши вместе со мной, – чужое сердцебиение отдаётся пульсацией в голове; Джон, несмотря на возмущённое бормотание не сметь этого делать, слегка разжимает хватку, — Дыши. Прошу тебя.       Пошёл к чёрту. Дыши сам. Позови на сеанс глубокой осознанной дыхательной терапии Зэфиру. Она определённо будет не против.       Лежать с поднятыми ногами не самое приятное занятие. Поясница, несмотря на подложенную подушку, ноет. Он хочет сползти вниз и принять более удобное положение, но не успевает : резкий толчок сбивает с толку и вызывает приступ спазма в спине. Стоит ли сказать об этом или же, что, уже разонравилось?        Эванс, наклонившись корпусом ниже и слегка привстав с постели, чтобы опереться на колени, вдруг входит под правильным ракурсом. Он чувствует тугой плотный комок и упирается в него. Взгляд падает на искаженное лицо, на котором, наконец, читаются слова. Рот приоткрыт в немом крике, однако ничего не цедит. Глаза неморгающе смотрят прямо, отчаянно пытаясь найти ответ в кошачьей улыбке и прищуренных синих глазах. Всё безудержно расплывается и теряет различимые очертания. Предэякулят растекается по животу. Нависшее сверху лицо меняется и, кажется, завзято ухмыляется. Стремительная волна негодования поднимается из нутра, срываясь в гортанный стон. Ничего более достойного выдавить из себя не выходит. — Посмотрите-ка. Всё-таки попал, да?       И вновь ударяется в это уязвимое место. Совладать не получается ни с собственным телом, ни с постыдными звуками. Становится до одури паршиво. Джон думает, что порывистые извивания Линча – это выражение его истинных эмоций, это блаженство, что накатывает на него каждый раз, стоит коснуться чувствительного комочка. И с каждым движением угнетающую тишину мотеля прерывает очередной хриплый возглас. Возглас, полный непроизнесенной обиды и бессильной злобы, которая не единожды распирала изнутри, не помещаясь и отчаянно вырываясь, как птица с отрезанными маховыми перьями, не потерявшая способность летать, но уже никогда не поднявшаяся ввысь. Отчего вдруг пропали звёзды на потрескавшемся потолке?       Раскаленные искры рассеиваются, стоит им скатиться на белую помятую простынь. Ненадолго задерживаются лишь сырые воспоминания, от которых ничего не останется, когда наволочку испортят стекающие со лба и спины солоноватые капли и неузнаваемые очертания двух тел, обволокших друг друга надеждами — слепыми, и теми, которых никогда не существовало. Их никогда не существовало.       Ладонь соскальзывает с шеи и упирается в одеяло, сквозь которое можно оцарапаться пружинами. Слышится глухой кашель. Горло изнутри разрывает что-то неясное, нечто горящее синим и непотушимым потоком воздуха. Препятствия нет, но вдохнуть никак не получается. Кислород бьет в голову, возвращается способность мыслить, но дышать – нет. Дышать не выходит.

Только не это.

— Верни! – отчаянно, умоляюще, но никак не убедительно, — Верни обратно!              Но тот не слышит. Снова не слышит. Потому что тоже отключается. И плевать, что ощущает каждый толчок, каждое касание и пот, стекающий по виску. Он одержим моментом. Одержим его запахом, телом, им полностью.       Джон на мгновение останавливается и мельком оглядывает Линча. Он всегда считал себя талантливым писателем, эмпатичным художником образов, способным понять психотип человека или его эмоции. Но полагаться на свои романы – заведомо проигрышный вариант. Ведь никто в действительности не закатывает от наслаждения глаза, когда достигает пика. Никто не кончает с удовлетворенной улыбкой на лице. Ни у кого на щеках не распускаются блядские красные маки под ослепительной улыбкой принца. Никто, чёрт возьми, не смотрит с отчаянием, когда ему правда до невозможности хорошо. — Хочешь поменять позу? – Линч судорожно мотает головой в отрицании и упирается скользкими ладонями ему в грудь, — Но тебе, вижу, не совсем удобно.

Не совсем удобно?

             Не совсем удобно – это когда ты слизываешь с уголков губ Зефир сладкую вату и беззаботно смеёшься, стоя с ней в обнимку в фотобудке, пока отрешённый отброс уже полчаса ждёт вас на скамейке, потому что кому-то пришла в голову идея запечатлеть сегодняшний холодный день и притворные улыбки на фотострипе. Не совсем удобны вопросы Зефир о том, почему отброс сидит на переднем сидении, ведь подобная честь должна была достаться ей. Вот это не совсем удобно. А то, что ты развязно трахаешься с отбросом - это уже не неудобно. Это нечестно.       Он опускает чужие ноги вниз и разводит колени, уперевшись обеими руками в постель. — Обними меня за шею, так будет легче, – а Линч всё лежит без движения и наблюдает за тем, что происходит.       Джонова ладонь уветливо касается скулы, оглаживая точеные углы. Нужно бы ему поесть, а то совсем потерял цвет, да и ребра стали отчетливее виднеться. Наверное, стресс. Он работает круглыми сутками и вытащить его куда-то - уже праздник. Хорошо, хоть сегодня удалось с ним выбраться в людской свет. Нужно как-нибудь повторить. — Сожми обратно. Сожми мою шею обратно.       Помешался на этой шее. Не мог себе сексуальное предпочтение побезопаснее выбрать? — Она у тебя и так фиолетовая уже, – Джон легко смахивает прилипшие со лба темные локоны, — Я не хочу тебе делать больно, понимаешь? — Сожми, – всё безустанно повторяет неугодный, — Джон, сожми. — Перестань. Я уже выполнил, чего ты хотел. — Джон. — Я же тоже не из стали. Не надо так делать. Не проси у меня это.       Линч наконец смотрит в ответ. Не на переносицу, не в потолок, а в глаза. Смотрит только тогда, когда ему что-то надо. Джон упрямо качает головой. — Нет. Нет, Линч.       Он входит полностью и без предупреждения. Прижимается к разгоряченному телу, становясь с ним одним целым. Ничего не остается, как обвить его талию ногами и ждать. Ждать, как тогда на скамейке. Ждать, пока всё не закончится.       Раскованные стенания заполняют всё вокруг. Не остается места для пустых взываний прийти в себя, протяжного скрипа кровати или девичьего испуганного вскрика за окном, около парковки.        А Джон всё не слышит. В эту игру играет он один. С другими не считается, всегда ведёт и никогда не проиграет. Такова его тактика.       Становится неистово противно. От вбивающегося до самого конца Эванса, который поступает до непозволительности… До непозволительности неправильно. Оттого, что некая обговорённость рушится в один миг из-за единственного эгоистичного порыва. От этого жутко безвкусного торшерного светильника цвета дерьма. От скрипучего проваливающегося вниз матраца, не расчитанного на безумную близость двоих. От сегодняшнего дня и нечетной даты, от отвратительного эспрессо в кофейне и надменной физиономии той размалёванной девушки за барной стойкой. От всего.       Противно. Омерзительно. Отвратительно. Тошно. От самого себя хочется проблеваться. Мерзко. Паршиво. По-журналистски.       Близится конец. Конец для них обоих. Для Линча и лиса — оба безмолвны, придавлены или, вернее, передавлены. Но оба летят в небытие.       Внутри разливается что-то горячее. Горячее и холодное одновременно. То, что либо дарит жизнь, либо отравляет её.        Джон, не став выходить, обессиленно прижимается к лежащему неподвижно и тихо. Он дышит слишком шумно и опять ничего не слышит.       Протягивает бежевый стаканчик.  — Чай.        Линч рассеянно смотрит на промокший рукав его свитера, и, коротко кивнув, принимает. Да, чай сейчас не лишний. Особенно после холодного душа. Холодного, потому что горячей воды в мотелях никогда не бывает, а не из-за того, что возникло спонтанное желание принять душ, чтобы взбодриться. — Ему, значит, ты чай купил, а мне не додумался? – девушка уже не скрывает своей неприязни и срывается на истерический вскрик, — Я здесь час сидела и мерзла! В машине меня закрыл, печку не включил и не взял после этого даже латте в качестве извинения?       Зефир на секунду встречается взглядом с Эвансом, который успевает заметить размазанную тушь и покрасневшие от слёз глаза. — Они стучались в окна! Те парни стучались, когда ты бросил меня здесь одну! – она озлобленно бьет по спинке водительского кресла, — Как ты мог оставить меня? А вдруг со мной что-то случилось бы?       Джон бесстрастно отводит глаза и ничего не отвечает на это. Он следит за тем, как Линч вставляет белую соломинку в специальное отверстие. Пить через трубочку кипяток - прозрачную субстанцию нельзя назвать чаем - это экзекуция. Но разве Линч не любит это? Не любит?       Джон знает, что ему больно. Видит, слышит, чувствует это. Пусть и делает вид, что всё хорошо, что ничего не требует перемен. Вернее, в их случае геноцида. Осознает, что собственными руками отравляет. Но разве Линч не любит это?       Эванс заслужил это. Заслужил гостиничный и, если повезет, отельный секс раз в две недели – именно за столько заживают ссадины на спине. Заслужил каждый безмолвный взгляд, в котором не осталось ничего, кроме усталости. Нет ни ненависти, ни мольбы. Только усталость, не связанная с хронической бессонницей. Заслужил вынос мозга по средам и четвергам от Зефир. Заслужил все болезненные пощечины и демонстративные скандалы на виду у всех. Заслужил.  А Линча? Безызвестно. А Линч? Возможно.