Afraid of being lost and misunderstood

Глистен сидел прямо, но неестественно неподвижно, на стуле напротив стола Поппи. Его руки были сцеплены в замок и лежали между коленей, а взгляд был устремлён в одну точку на деревянной поверхности. Он почти не моргал. Поппи тоже сидела, но, в отличие от него, постоянно двигалась — то постукивала пальцами по столу, то поправляла стопку бумаг, то теребила край блузки. Её голос, когда она наконец заговорила, прозвучал уставшим и разочарованным: — Ты прекрасно знаешь, что я не хотела этого, — она откинулась на спинку кресла, скрестив руки. — Жалобы продолжаются. И так больше нельзя. Слишком много жалоб. Слишком много вопросов, на которые у меня заканчиваются ответы. Это всё уже не прокатывает. Люди говорят, что ты их пугаешь. Что ты не в себе. Глистен ничего не сказал. Ни одна линия на его лице не дрогнула. — И ты всё реже появляешься на репетициях. Пропадаешь. Раньше ты был первым, кто приходил, и последним, кто уходил. Сейчас ты... — Я знаю, — тихо перебил он её. — Я ничего не отрицаю. И не собираюсь. Поппи молчала несколько секунд. Секунд, в течение которых Глистен не дышал. — Позволь мне выступить ещё раз, — заговорил он снова, почти шёпотом. — Не ради зрителей. Ради себя. Пусть у меня будет один последний выход. На прощание. Поппи застыла. Слишком хорошо она знала этот голос — мягкий, выученный, актёрский. И всё же теперь в нём не чувствовалось хитрости. Только что-то... усталое. Угасшее. — Один раз, — она подняла палец, недовольно закрывая глаза и тяжело вздыхая. — Но не сейчас. Один-два месяца. За это время тебя и рядом не должно быть с отелем. Ясно? Он кивнул. Медленно, еле заметно. — И ты приведёшь себя в порядок, — добавила она. — Ты выглядишь так, будто вот-вот умрёшь. — А может, я и умру, — почти неслышно прошептал Глистен, скорее себе, чем ей. Поппи сделала вид, что не расслышала. Просто встала из кресла и открыла дверь, намекая Глистену, что ему пора уходить. Он вышел, и дверь тут же захлопнулась. Только тишина в коридоре разделяла с ним его мысли — и в каком-то смысле, одиночество. Снова это окно, в которое он заглядывает каждый раз, когда бывает на этом этаже, и каждый раз думает о разном. Но этот раз был особенным — возможно, потому, что был последним. Глистен двинулся к лифту. *** Он не помнил, как добрался домой в тот день. Не помнил дороги, людей, звуков. Всё — как в мутной воде: расплывчатое, вязкое. Он не то чтобы чувствовал грусть или злость. Скорее — пустоту. Пустоту, которая сейчас царила в его квартире. Безликая, чужая — как гостиничный номер после съезда. Шторы были собраны, подоконник чист. На кухне — вымытая кружка, в раковине ничего. Всё убрано. Как перед концом. В руках — последняя коробка с вещами: несколько костюмов, пара фотографий, блокнот с зарисовками сцен, которые так и не случились. Он уезжает. И больше не вернётся в это место. О нём забудут. И вспомнят разве что однажды — может, со вздохом, может, со злостью. Но перед этим следовало попрощаться. По-человечески. Постараться хоть как-то извиниться. Перед каждым — по отдельности. Он захлопнул входную дверь и достал из кармана телефон. Не свой — телефон Спраута. На нём почти не оставалось заряда, но достаточно, чтобы написать одно-единственное сообщение. Глистен провёл пальцем по экрану, нашёл нужный контакт — Космо. Он долго смотрел на это имя, чувствуя отвращение. Но не к высвеченному на экране имени — к себе. Глистен также видел свои предыдущие ответы Космо от лица Спраута — достаточно грубые, отталкивающие. Всё ради того, чтобы отвести подозрения от убийства. И всё же он не понимал: откуда в нём столько жестокости и гнили? Он наконец нажал на строку ввода. "Я плохо поступил с тобой — чего ты явно не заслуживал. Но скажу тебе честно: я не хочу принимать попыток искупления. Я пишу это сообщение только для того, чтобы ты знал. Настоящий Спраут давно уже не здесь. И не думаю, что ты когда-нибудь с ним встретишься. Настоящий Спраут — такой, каким ты его помнишь. А я — лишь больной на голову, который писал с его телефона. Прости." Глистен выключил телефон и ещё долго смотрел на погасший экран, успокаивая себя мыслью, что ему не придётся читать ответ. Никаких эмоций. Только сдавленное спокойствие. Тяжёлое. Как перед бурей. *** Он написал Роджеру спустя три дня. Без эмоций, без восклицаний — просто короткое сообщение, как деловое приглашение: "Поехали со мной в горы. Просто развеяться. Пожалуйста." Роджер прочитал его дважды. Он всё ещё был погружён в расследование, в каждую мелочь, но даже сквозь рутину и хронологию дел ощущал — что-то с Глистеном не так. Его тон был не из тех, что он обычно использовал. Ни слова шутки. Ни намёка на флирт. Только просьба. Роджер долго смотрел на экран, потом всё-таки напечатал: "Ты уверен, что это хорошая идея?" Ответ пришёл почти сразу: "Неа." Он хмыкнул, прикрыв глаз рукой. "Ты хочешь поговорить?" — ещё одно уточнение, уже почти мягкое. "Нет. Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом." Тишина повисла даже в воздухе. Роджер не сразу понял, что в этом сообщении задело его больше всего: просьба? уязвимость? Или то, что Глистен не притворялся. Именно поэтому через два дня он стоял у вокзала с рюкзаком и чемоданом, ожидая опаздывающего Глистена, мысленно проклиная себя за то, что снова идёт на поводу. — Извини, — произнёс Глистен, подходя и тяжело дыша. — Я что-то медленно собирался. — Всё нормально, — буркнул Роджер. — В конце концов, ты успел. Судя по всему, ещё и побил рекорд по бегу до остановки. Глистен едва заметно усмехнулся, но улыбка будто не держалась на лице. Он выглядел измученным, как тун, который давно не ел, не спал и не смеялся по-настоящему. — Спасибо, что согласился, — тихо сказал он, глядя в сторону. — Правда. Роджер посмотрел на него, вздохнул и, покачав головой, добавил: — Глистен, я никогда не буду против провести с тобой время, тем более когда тебе это необходимо. Так что выше подбородок и пошли. Нас снова ждут приключения. Они направились к автобусу, и, как только заняли свои места, поездка началась. Всю дорогу они то слушали музыку, то перекидывались парой слов, но в основном молчали: Роджер — глядя в окно, а Глистен — что-то записывая в блокнотик. Никто из них ещё не знал, чем всё это может закончиться, но где-то глубоко внутри жила тихая надежда на то, что, возможно, всё будет хорошо. *** День 1. Спустя несколько часов утомительной, изматывающе скучной поездки они наконец добрались до небольшого горного посёлка, затерянного среди туманных склонов и хвойных лесов. Автобус остановился с лёгким толчком, выпустив из себя усталых туристов и их багаж. Воздух здесь был другой — холодный, плотный, и такой чистый, что Роджер непроизвольно глубоко вдохнул. — Ладно, — он оглянулся на Глистена, — где наш уютный пятизвёздочный сарай? Глистен достал телефон, на экране которого была открыта карта с неким "Bergtraum Pension", отмеченным тормозящей синей точкой. — Вот здесь где-то… — пробормотал он, сжимая телефон так, будто тот вот-вот ускользнёт из рук. — Но кажется, тут нет нормального адреса. Просто… направление. И без интернета дальше он не грузится. — Ты хочешь сказать, мы едем вслепую? — Нет… Мы идём вслепую. До отеля минут пятнадцать пешком. По холму. И, кажется, мимо пастбища. Роджер уставился на экран. Дорога на карте представляла собой сплошную серую линию, ведущую в никуда. Ни номеров домов, ни ориентиров, ни названий улиц. Только пейзаж, который и вживую выглядел подозрительно одинаково. — Великолепно. Глистен, ты просто мастер планирования. Надеюсь, в этом "пансионе" есть крыша, еда и хотя бы один англоговорящий пень. — Не думаю, — невозмутимо сказал Глистен, — но у них есть собака, которая встречает гостей. Это было в отзывах. — О, ну конечно. Всё, что мне нужно, — это чтобы пёс понимал английский лучше, чем мы немецкий. *** Минут через двадцать — после тяжёлой прогулки по каменистой дороге, под которую приходилось каждый раз обновлять карту, переставлять ноги и материться по очереди, — они наконец оказались у деревянного двухэтажного здания с кривой вывеской "Pension Bergtraum", написанной рукой, которая явно не стремилась к симметрии. — Ну и мечта, чёрт побери… — пробормотал Роджер, глядя на вывеску. Дверь скрипнула, и изнутри вышла женщина лет пятидесяти, плотная, румяная, в вязаном свитере и с выражением искреннего ужаса от приближающихся туристов. Она смотрела на них как на лосей, забредших в чужой сад. — Grüß Gott? (Грюс гот?) — неуверенно произнесла она, как будто проверяла, кто из них первый среагирует. Глистен заговорил первым: — Hallo, äh… wir haben ein Zimmer… ich glaube? (Хало, э... вир хабен айн цимер... ихь глаубе?) Он оглянулся на Роджера, будто надеясь, что тот знает хоть одно слово по-немецки, кроме Wurst (Вурст). Роджер просто пожал плечами. Женщина заговорила быстро, что-то на смеси немецкого и, возможно, чистого альпийского диалекта. Слова сливались в единую гудящую волну, как рой пчёл. — Мы не понимаем… — пробормотал Роджер, показывая на себя и Глистена. — Englisch? (Инглиш?) — Ah, nein, kein Englisch… (Ах, найн, кайн игнлиш...) — с сочувствием и лёгкой паникой сказала она. Потом взяла Глистена за рукав и буквально затащила внутрь. *** Через пару минут — после пантомимы, кривых картинок, показов пальцем и десяти вариантов ключей — выяснилось, что бронировали они один номер. По ошибке. Один. На двоих. С одной кроватью. — Ну конечно, — Роджер закрыл рукой лоб. — Конечно. Это же ТЫ бронировал? — Я… не помню… — виновато ответил Глистен. — Возможно. Или сайт сам выбрал. Я просто нажал "бронирование". — Да ты гений. Чистый любитель сэкономить. — Хочешь, я сплю на полу или диване? — Не смей. Ты и так выглядишь так, будто упадёшь в обморок от прикосновения воздуха. Делим, как цивилизованные. Глистен слабо улыбнулся. Впервые за день — искренне, хоть и неловко. Они скинули вещи, и Глистен рухнул на край кровати, вытянув ноги и глядя в потолок. Казалось, он и сам не знал, зачем сюда приехал. Роджер устало опустился на подоконник, прислонившись плечом к холодному стеклу. — Ты можешь объяснить, что это вообще было? — наконец спросил он, глядя на Глистена. — Почему вдруг в горы? После двух недель молчания — и сразу сюда? Глистен молчал, потом еле слышно произнёс: — Хотел покататься на лыжах. Как в детстве. Роджер моргнул, не сразу понимая, правильно ли услышал. — Подожди… Лыжи? Мы ещё и кататься будем? — Ну да. Раз уж приехали. — Глистен слегка пожал плечами. — Тут есть прокат, я проверял. Там даже шапки дурацкие дают. Роджер провёл рукой по лицу, тихо фыркнув. — То есть… Ты позвал меня "просто побыть рядом", а на самом деле заманил на скользящие доски смерти? — Ты можешь просто смотреть. Или эпично падать. — Великолепно. Просто великолепно. Я думал, ты хочешь излить мне душу у камина, а ты планировал сломать мне копчик. Глистен слабо усмехнулся, не отводя взгляда от потолка: — Ну, душу тоже можно. После. Роджер встал, подошёл к двери, на ходу натягивая куртку. — Ладно, давай. Найдём эти злополучные лыжи, пока ты ещё что-то не придумал. Или пока я не сбежал обратно в цивилизацию. Глистен поднялся с кровати, слегка медленно, но без сопротивления, и, к удивлению Роджера, на секунду выглядел… легче. — Но я рад, что ты решил не оставлять меня одного. Знаешь, вдоём шанс выжить больше, чем в одиночку. — А чтоб не приходилось выживать, лучше не ездить про крутым склонам, — Роджер усмехнулся. — Но ты и правда придумал что-то новое… Лыжи, чёрт побери. И они вышли — навстречу свежему воздуху, холоду и первому уже довольно странному дню. *** Под ногами хрустнул снег. Потом ещё раз. И ещё. Он был белоснежным, холодным, сверкавшим на солнце. Зелёные хвойные деревья делали пейзаж не таким однообразным, добавляли свежести, лёгкости — и чего-то немного домашнего. Будто напоминание о каком-нибудь Новом годе с семьёй. Даже если он был не самым приятным, всё равно почему-то оставлял после себя немного тепла. Хотя снаружи — лёд, осевший на перилах и крышах домов. Они быстро нашли пункт проката — маленький деревянный домик у подножия склона, где в углу тикал обогреватель, а стены были увешаны шлемами, палками и ботинками всех размеров. Внутри пахло влажной тканью, воском и сосновыми досками. Выбрав подходящее снаряжение, они вернулись обратно в номер, облачились в неудобные, тяжёлые ботинки и крепления. Шапки, которые он выбрали вместо шлемов, с непривычки кололись, и Роджер уже начал жалеть, что согласился. Глистен молча протянул ему плотный тёмно-синий костюм с утеплённым воротом. Сам он уже переоделся в серо-розовый комплект с серебряными вставками, идеально по размеру. — Ты это тоже арендовал?.. — Роджер недоверчиво повертел костюм в руках. — Купил, — спокойно ответил Глистен. Роджер на мгновение застыл. Он помнил, как Глистен не очень был щедр на подарки, не разбрасывался деньгами вот просто так… Это было странно. Купить ему наверняка не самый дешёвый лыжний костюм, рискуя тем, что Роджер мог и не согласиться? Нет, даже если предположить, что он стал настолько предсказуем для Глистена, но чтоб потратить столько денег?.. Вот так?... Мысль кольнула неприятно. Но Роджер быстро отогнал её. Подумаешь, купил костюм. Может, получил премию. Может… просто хочет сделать что-то хорошее. Необязательно же искать во всём подвох. Он и так их достаточно наискался. Через пол часа они стояли у подножия склона, медленно двигаясь к началу трассы. Всё было словно в рекламе: снежные деревья, холодный воздух, лёгкий иней на стекле. Глистен уверенно держался на лыжах, будто тело само помнило. Роджер — неуверенно, каждый шаг словно спорил с гравитацией. Но они уже катились вперёд — кто-то быстрее, а кто-то с кувырканием вниз по наклонной. Белый склон сиял на солнце, слепя глаза и предательски скрывая каждую ямку под слоем свежего снега. С каждым новым метром Роджер всё больше напоминал не лыжника, а мешок картошки на ногах: шаткий, напряжённый, в обледенелом капюшоне, с лицом, полным ужаса и отчаяния. Глистен плавно подъехал к нему, мягко затормозив рядом. Он выглядел спокойно и даже как-то изящно, особенно учитывая то, как он спокойно обходился без лыжных палок. Ни то что Роджер, который не понимал как ими пользоваться, но и не мог ехать без них. — У тебя… — начал он, сдерживая смешок, — капюшон похож на сугроб. — Спасибо, знаю, — процедил Роджер, отряхивая снег из капюшона с раздражением. — У меня там, кажется, живут уже два пингвина и один проклятый дух замерзшего канадца. Всё. Я сдался. Этому изобретению сатаны не место в моей жизни. Моё тело было рождено для улиц, для допросов, для слежки — а не для лыжной акробатики! — Ты просто не умеешь, — мягко заметил Глистен, подходя ближе. — Но я научу. Дай руки. Роджер посмотрел на него с недоверием, но, поколебавшись, всё-таки протянул руки вперёд. Глистен крепко взял его за запястья, при этом в его голосе не было ни капли иронии — только терпение. — Смотри. Чтобы тормозить — ставь лыжи треугольником. Носки вместе, пятки врозь. Не резко, просто как будто складываешь их в угол. — Ты серьёзно?.. Я сейчас на шпагат уйду. — Не уйдёшь. Просто согни колени. Вот так… Да. А теперь — если нужно резко остановиться, поворачивай корпус в сторону и дави внутренней лыжей. Не бойся наклона — он тебя удержит. Роджер с сомнением повторил движение, чуть пошатнулся, но остался на ногах. — А если ехать прямо? — Лыжи параллельно. Просто отпускай себя. Не пытайся контролировать каждую секунду. — Звучит как инструкция к падению. — Но зато красивому. Глистен слегка расслабил хватку, постепенно отпуская руки. — Доверься снегу. Он мягче, чем ты думаешь. — Ага, скажи это моей спине. Она теперь видит сны об асфальте. Когда Роджеру наконец удалось съехать с небольшого участка склона без единого падения — пусть и с лицом туна, который в любую секунду готов принять смерть, — Глистен не выдержал. Он засмеялся вслух и, не думая, хлопнул того по плечу в лыжной перчатке. — Вот! — воскликнул он. — Да ты, оказывается, прирождённый снежный танк! — Не обольщайся, — хрипло отозвался Роджер, цепляясь за равновесие. — Я просто заставил своё тело поверить, что смерть хуже позора. *** Обратно в «Пенсион» они возвращались молча, слегка прихрамывая, по-хорошему уставшие. Солнце садилось за склоном, оставляя после себя длинные тени и мягкое вечернее сияние. У входа они аккуратно сложили лыжи и палки, как учили в прокате. Расстёгивать ботинки оказалось в разы сложнее, чем надевать: заклёпки заедали, а пальцы отказывались слушаться. Роджер несколько раз чертыхался, пока, наконец, не освободил одну ногу и не застонал от облегчения. — Чёртовые капканы, — буркнул он ботинкам. Глистен с тем же трудом снял комбинезон, оставив его сваленным комом у двери. Они добрались до кровати почти одновременно, не произнеся ни слова, и рухнули на неё, как камни. Каждый — на свой край, не утруждая себя ничем, кроме тяжёлого, шумного дыхания. Прошло несколько минут. — Скажи мне, — прохрипел Роджер, не открывая глаза, — почему это считается отдыхом, если я чувствую себя хуже, чем проработав весь день за ноутбуком. Глистен хмыкнул. — Потому что настоящий отдых — это просто новый способ мазохизма. Для мозга. — Ага… — Роджер тяжело выдохнул. — Только моё тело что-то не в восторге от этой философии. Они снова замолчали. И в этой тишине, полной усталости, неожиданно раздалось глухое, протяжное урчание в животе. Оба замерли. Роджер повернул голову в сторону Глистена. — Это был ты? — А вот хрен его знает, — с тем же удивлением ответил Глистен. — Вполне возможно, что это мы оба одновременно. — Мда… — Роджер закрыл глаз. — Ну, по крайней мере ясно одно — мы голодны до ужаса. Наступила краткая пауза, в которой они оба осознали, что вставать и куда-то идти — физически невозможная задача. Даже переворачиваться было тяжело, не говоря уж о поиске ресторана на склоне чужой страны, где единственная понимающая их особа — собака с ресепшена. — В Пенсионе ведь только завтраки, — пробормотал Глистен. — Обедов и ужинов нет. Они даже не притворяются. — Отлично, — Роджер вяло махнул рукой. — Я как раз всегда мечтал умереть от голода на альпийской кровати. Романтично и с акцентом. — Подожди... — Глистен кое-как перевалился на бок и вытащил из своего рюкзака помятую бумажную упаковку. — У меня остались… орешки. И вот эта шоколадка. Наполовину растаявшая, но сойдёт. Роджер тоже зашуршал в своей сумке, извлекая чипсы, сухофрукты и термос с ещё тёплым чаем. — Ужин чемпионов, — резюмировал он, бросая упаковку между ними. — Банкет в стиле «у нас нет сил дожить до завтра». Они ели молча, лежа на спине и перекидывая друг другу пачку орешек. И в каком-то смысле, именно это и было самым простым и честным моментом за весь день. *** День 2. Утро началось с хруста под головой. Роджер первым открыл глаз, поморщился и попытался понять, где находится — в номере, на кровати… и, похоже, рядом с пустой упаковкой из-под орехов, которая вжалась ему прямо в лицо. Где-то под боком молил о помощи пластиковый стаканчик, а Глистен, свернувшись калачиком на другом конце кровати, держал в руке недоеденный кусочек шоколадки. Удивительно, как он её не уронил. — Эх, — вздохнул Роджер, садясь и отряхивая с себя обёртки. — Мы теперь не туристы. Мы — экологическая катастрофа. Глистен заворочался, приподнялся на локте, сонно прищурившись. — Мы… всё это съели? — Всё, что не убежало. Пятиминутное молчание и усталое, синхронное потягивание. Потом — паническое осознание, что завтрак в пансионе по расписанию, и если они опоздают, то следующая трапеза будет снова из карманного набора «Орехи и отчаяние». — Быстро! — выдохнул Роджер, скидывая с себя покрывало и пытаясь попасть ногой в штанину. — Сплошное проклятие… — простонал Глистен, уже шаря рукой по полу в поисках пары свежих носков. *** Спустя десять минут они буквально влетели в столовую. Края одежды в разные стороны, глаза покрасневшие, шаг — быстрый, как у угнанных козлов. В этом виде они напоминали двух оголодавших призраков с гор. Увидев ломающиеся от дуновения ветра столы, Роджер даже не пошутил. Он просто схватил булочку. — Еда… настоящая еда… — Без упаковки, — добавил Глистен, заливая кашу в тарелку с таким выражением лица, будто это был золотой соус богов. Они сели за уголком у окна, как два участника тайного заговора, и молча начали поглощать всё, что попадало под руку. Ни слова. Только чавканье, тёплый чай и краткие взгляды, в которых читалось одно: "Слава богу, что мы успели." Их ждал второй день. *** После плотного завтрака, который буквально вернул их к жизни, они снова оказались на склоне — больше по обещанию, чем по желанию. Роджер держался на удивление бодро: то ли после еды силы вернулись, то ли организм смирился с судьбой. Снег хрустел под ботинками, солнце больше не слепило, и в целом день казался легче, чем вчерашний. Даже лыжи казались более покорными — хотя, скорее всего, это было иллюзией. Роджер начал уверенно спускаться с одного из пологих склонов, пока не переоценил свои новые "навыки" и не влетел на участок с лёгким поворотом. Он попытался притормозить треугольником, как учил Глистен, но вместо этого запаниковал, потерял контроль и понёсся вперёд. — Роджер! — крикнул Глистен, едва увидев, как тот начинает терять равновесие. Всё случилось быстро. Склон оказался чуть круче, чем казался изначально, и Роджер буквально летел на сбившемся дыхании, пока не задел лыжей снежный бугор и не начал заваливаться вбок. Но Глистен, оказавшийся ближе, резко повернулся, рванул к нему и ухватил его за плечо, почти падая вместе с ним. Они чуть не прокатились вниз вместе, но чудом устояли, зацепившись лыжами за край утоптанного участка. — Живой?! — с хрипотцой спросил Глистен, не отпуская его. Роджер тяжело дышал, глядя куда-то вниз, на тот участок склона, с которого мог бы сорваться. Несколько секунд он молчал, потом выдохнул: — Страшнее заплатить штраф за потерянные палки.. Они стояли так ещё немного, потом начали медленно, с осторожностью спускаться в сторону ближайшего кафе, которое располагалось прямо на склоне. *** Кафе было небольшим — с деревянными стенами, слегка запотевшими окнами и запахом глинтвейна, какао и супа. Уютно, шумно, тепло. Они заняли столик у окна и, только сев, осознали, насколько промёрзли. Глистен заказал им по чашке горячего шоколада и немного выпечки. Роджер не стал спорить — он больше не спорил ни с едой, ни с отдыхом. Он сидел, уставившись в шоколад, но взгляд всё время соскальзывал: то на мужчину у соседнего окна, чьи перчатки были в саже, то на официантку с порезанными пальцами. В голове выстраивалась цепочка. Почему сажа? Механик? Или растапливал печь? А порезы — от спешки? Или от нервного поведения? Он даже не заметил, что Глистен за ним наблюдает. — Ты опять кого-то подозреваешь? Роджер отмахнулся: — Просто... слежу за деталями. Привычка. Но в голосе чувствовалась сосредоточенность — без привычной иронии. Оба засмеялись — всё ещё в шоке, но с той странной формой облегчения, которая приходит только после того, как едва избежал травмы и теперь сидишь с чашкой в руках, осознавая: ни одна связка не пострадала. *** Обратно в номер они возвращались на автопилоте. Мышцы ломило, перчатки прилипали к рукам, шапка съехала, за шиворот набился снег. Они сняли всё с себя, как только дверь за ними захлопнулась, и упали на кровать, не говоря ни слова. Всё тело казалось ватным, пустым, уставшим до самой кости. Первым заговорил Роджер, глядя в потолок: — Это был почти отличный день… если не считать, что я чуть не распластался, как блин. — Но ведь не распластался, — ответил Глистен с лёгкой усмешкой. — Потому что рядом был я — профессиональный лыжник и по совместительству надёжный друг. — Ты говорил, что давно не катался на лыжах. — Но я не говорил, что разучился! Роджер фыркнул и закрыл глаз: — В любом случае мне срочно нужен другой вид спорта. Повисла тишина. Спокойная. Согретая. Живая. Но недолгая — Роджер приподнялся на локти и стал что-то рыскать по прикроватной тумбочке. — Что ты делаешь? — с лёгким возмущением спросил Глистен, отвлекаясь на шум. — Изучаю местную обстановку, — спокойно отозвался Роджер, доставая пульт. — Пульт? А тут есть телек, что ли? — удивился Глистен. — Прямо перед тобой, раз ты всё ещё не заметил. Глистен посмотрел вперёд и наконец заметил в верхнем углу комнаты маленький плоский телевизор — такой тёмный и неприметный, что неудивительно, почему он не заметил его раньше. Роджер нажал на кнопку, и телевизор включился. Только вот проблема — все каналы были на немецком. — Дай мне, — сказал Глистен и, не дожидаясь ответа, выхватил пульт, начиная быстро переключать каналы. — Думаешь, если будешь переключать ты, то найдём что-то на английском? — с сарказмом поднял бровь Роджер. — А вдруг. По крайней мере, я это делаю быстрее тебя. Он остановился на одном канале — там прозвучало что-то похожее на английский. — Нашёл! — радостно воскликнул Глистен, но тут же обломился: дальше снова пошёл немецкий. — Да, в немецком достаточно много слов, похожих на английские. Но это нам отнюдь не помогает, — подытожил Роджер. Тогда Глистен неожиданно встал с кровати и направился к столу. — Ты куда? — спросил Роджер. — Никуда. Просто хочу чем-нибудь занять руки, — ответил Глистен, садясь и доставая блокнот. — Опять этот блокнот. Скажи, что ты в нём пишешь? Глистен задумался на пару секунд, прежде чем ответить: — Свои мысли, идеи... В основном зарисовки к шоу. Иногда просто рисую для себя. — Дай угадаю, показывать свои рисунки ты постесняешься? — Что? Нет! Просто они незаконченные... А незаконченные работы судить нельзя! — Ну-ну. Так они и просидели некоторое время — каждый в своём. Пока Глистен, в конце концов, не выдержал и не повернулся к Роджеру: — Ладно... Не желаешь посмотреть? Роджер тут же молча подошёл, склонился над столом и заглянул в блокнот. Там был небольшой рисунок — совсем простой, но забавный: он и Глистен, катящиеся со склона. — Весьма интересная композиция. Есть детализация, идея. Линии выглядят аккуратными. — А о самом рисунке сказать ничего не хочешь? — надулся Глистен, поощрённый похвалой, но обделённый другим. — Мне нравится. Ты здесь выглядишь очень счастливым, на это приятно смотреть. А я... А почему я такой недовольный? — А разве ты не такой большую часть времени? — Я просто сосредоточен! Глистен принял это как вызов и попробовал нарисовать ещё, потом ещё. Незаметно для обоих это переросло в небольшое рисовательное соревнование. Оба, конечно, не были мастерами — Роджер сомневался в своих способностях нарисовать даже простой цветок. Но после пяти попыток его скилл поднялся с уровня «абсолютно не умею» хотя бы до «примерно понимаю, как это делается». Всё, что нужно — нарисовать круглую голову Глистена, а потом добавить к ней ещё штук пять его фирменного завитка. — Эй! Я с твоей головой так же могу сделать. — Дерзай. Постепенно страницы заполнились кучей каракулей — таких, будто их рисовал тун с шизофренией. Но на деле в каждой был смысл… просто не каждому дано его понять! Чудесный вечер завершился походом в ресторан и спуском с горы в ближайший город. Свет фонарей, отражение луны на мощёной каменной дорожке — всё казалось немного нереальным. Правда, Роджера не отпускали странные мысли. Он всё ещё не мог до конца выкинуть из головы подозрения насчёт Глистена. Но ведь именно Глистен заставлял его открывать в себе что-то новое. "Меня всегда тянуло разбирать. Сначала улики. Потом — людей. А теперь — себя. И, чёрт возьми, себя я понимаю хуже всего." *** День 3. Этот день был последним — и, по мнению Глистена, должен был запомниться хорошим. Он хотел снова предложить Роджеру покататься на лыжах, но, вспоминая вчерашние падения и вымотанность, боялся, что тот просто пошлёт его. Поэтому, стараясь не шуметь и не привлекать внимание, Глистен тихо начал одеваться. У него почти получилось, как вдруг рядом с ним со стуком об пол легли лыжи. — Вообще-то, я иду с тобой, — раздался серьёзный голос Роджера. Глистен поднял на него удивлённый взгляд. — То есть... тебе понравилось кататься? Роджер немного подумал, прежде чем кивнуть. — Это добавляет разнообразия. И... даёт новые знания. Ну и, пожалуй, немного — да, понравилось. Глистен улыбнулся и, мотнув головой, махнул ему рукой, приглашая идти. *** На склоне Роджер держался неожиданно уверенно. Его движения всё ещё не были идеальными, но в них появилась чёткая логика, предсказуемость. Он больше не боролся со снегом — он начал с ним сотрудничать. В первый раз за эти дни его тело и лыжи начали двигаться в унисон. Глистен наблюдал за ним с лёгкой ухмылкой, в которой смешались гордость, облегчение и… что-то более личное. — Превосходно! — крикнул он и захлопал в ладоши, когда Роджер съехал без единой ошибки и притормозил почти по правилам. Он подъехал к нему и, не раздумывая, обнял — крепко, по-настоящему, будто хотел вложить в это объятие всё напряжение, что накапливалось последние дни. Роджер застыл, удивлённый, но не отстранился. Глистен вдруг осознал, что делает, и резко отпрянул, опустив взгляд и отъехав чуть назад. — Эм... хаха, не знаю, что это было. Что-то на меня нашло, прости. Случайно. — Случайно обнял? — переспросил Роджер, поправляя перчатку. — Это как — подскользнулся и упал в дружбу? — Ну-у-у... — протянул Глистен, слегка качаясь на месте, а затем тяжело вздохнул. — Я просто скажу, как есть. Он сел на снег, вытянув ноги в сторону. Не очень удобно, но гибкости ему хватало. Роджер попытался повторить, но его поза получилась скорее нелепой, чем комфортной: он перебирал ногами, пока не нашёл своё положение — одна нога горизонтально, другая согнута перед собой. — Я слушаю, — кивнул он. Глистен сделал ещё один глубокий вдох. — Как бы это глупо ни звучало, иногда мне кажется, что я веду себя не как мужик. Я крашусь, люблю красиво одеться, не стесняюсь обниматься... Мне это всё нормально. Но я всё равно боюсь, что кто-то воспримет это... ну, неправильно. Подумает, что я "голубой". Мгновение тишины. Потом — громкий, искренний смех Роджера. — Чего? Что?! — метался глазами Глистен, не понимая, что именно рассмешило. — Прости, — Роджер вытер слезу. — Просто… это последнее, о чём бы я стал беспокоиться. Серьёзно. Ты — это ты. И если кто-то не врубается, что заботиться о себе и быть открытым — это не "не по-мужски", а просто по-человечески, — это их проблема. — А если бы я всё-таки был... ну, геем? — Астро был. И был отличным парнем. Глистен немного замолчал, опуская взгляд. — Ну да… Просто с ним это не выглядело… странным. Он вёл себя как обычный тун. А я... как будто всё делаю не по настоящему. Будто играю кого-то. — Может, потому что ты привык всё ставить как на сцене, — спокойно ответил Роджер. — Но я вижу настоящего тебя. И мне не нужно понимать всё, чтобы принять. Он чуть смягчился в голосе: — Мне вообще нравятся твои обнимашки. Пусть они и выглядят... по-гейски. Глистен хмыкнул, чуть виновато: — Ты серьёзно? — Ага. Только никому не говори. У меня репутация. Полицейская. Ледяное сердце, сухой сарказм, всё такое. — Слушаюсь вас, сэр. Они оба усмехнулись, и на мгновение всё снова стало легче. Без ярлыков. Без нужды себя оправдывать. Без накручивания себя мыслями. *** В этот раз они катались на лыжах лишь половину от обычного времени — им предстояло вернуть вещи в прокат, накупить еды в дорогу и собрать вещи. Не спеша, делая всё по очереди, они были почти готовы к отъезду. Но пока оставалось немного времени, можно было чем-то заняться. Фотосъёмка на фоне гор, пара туристических мест. О, и обязательно попробовать местную еду — она могла оказаться либо божественной, либо не лучше того, что продают на улицах перегруженного тунами города. Вечер наступил незаметно. Глистен стоял перед зеркалом, натирая лицо до блеска, выискивая любой, даже мельчайший недостаток. Когда процедуры были закончены, он вышел из ванной. По телевизору снова шли программы на незнакомом языке, добавляя атмосферности. Шторы были плотно закрыты, и комнату освещали лишь тёплые настольные лампы. — О, ты наконец-то вышел, — заметил Роджер. — Ага, а ты меня прям ждал, что ли? — спросил Глистен с дразнящей ноткой, обходя кровать и устраиваясь под одеялом на своей стороне. — Не могу уснуть. Постоянно думаю о кое-чём. Не отрывая взгляда от экрана, они продолжили разговор: — О чём же? — лениво поинтересовался Глистен. — Обо всём этом, — расплывчато ответил Роджер. Выдержав короткую паузу, добавил: — Не отпускает чувство, что я что-то упускаю. Ты выглядел очень грустным, когда писал мне и в дороге тоже. С тобой что-то случилось? Глистен задумался. Он не знал, что ответить. Его взгляд был спокойным, но с каждой секундой в глазах будто что-то увядало — как насекомое, застывшее в высохшей оболочке. — Ничего не случилось, наверное. Я сам не понимаю, что со мной. Наверное… просто такой период. — Но ты же знаешь, я всегда могу тебя поддержать. Выслушать, если потребуется. И эти слова, казалось, только сильнее расстроили его — и в то же время обрадовали. — Я знаю. Спасибо. Глистен повернулся к нему, будто смотрел в последний раз. А потом — лёгкая, почти нежная улыбка. — Спокойной ночи тебе. Тот кивнул чуть неуверенно, тоже пожелал спокойной ночи и отвернулся, укрывшись одеялом. *** Ночью, убедившись, что Глистен крепко спит, Роджер медленно поднялся с кровати. Действия — слаженные, чётко выстроенные заранее. Он достал свой телефон, включил слабый фонарик. Первая задача: открыть чемодан без звука. Как только он коснулся молнии, Глистен зашевелился во сне. На затылке Роджера выступил холодный пот. Но он не остановился — продолжил, как на минном поле, медленно, по миллиметру, раздвигая замок. Когда с первой преградой было покончено, наступила вторая — найти блокнот. Внутри чемодана всё было сложено аккуратно. Одежда, косметичка, перчатки… и блокнот. Роджер узнал его сразу — сероватая обложка, чуть потрёпанный угол, чёрная резинка. Он аккуратно извлёк его, отступив на шаг ближе к окну, где небольшой подоконник позволял не держать блокнот на весу. Он открыл блокнот с середины — именно там, где они рисовали вместе. Листки хранили хаос вчерашнего вечера: каракули, шаржи, корявые наброски лыжников, фигурки с подписями вроде «Глистен в момент славы» или «Роджер на грани падения». Некоторые страницы были разрисованы ярче, будто автор старался сбежать от мыслей в беззаботность. Роджер задержался на одном рисунке: он сам, сидящий в кресле, в рабочей одежде, с сосредоточенным лицом. Рядом с ним — книжные полки, набитые папками и прочей ерундой, а над головой — знак вопроса. А под рисунком — простая подпись: «Хммм... Хм. Хмм! Хммм?..» Роджер невольно улыбнулся. Он перевернул ещё пару страниц, и тон рисунков стал меняться — становились проще, реже, непонятнее. Наконец, он наткнулся на первый текст. "Меня увольняют. Меня это не расстраивает. Впринципе плевать. Просто удивительно, почему не раньше. Почему я не раньше сдох." *** Роджер задержал взгляд. Пальцы слегка сжали край страницы. Он не перелистывал дальше, просто стоял, вчитавшись в эти короткие строчки. Чтож, видимо, увольнение произошло относительно недавно. И Глистен ничего не говорит. Тем более о последней фразе. Это плохо. Он закрыл блокнот и положил обратно, как было. Аккуратно. С уважением. А затем вернулся в кровать, укрылся одеялом и закрыл глаз. Он не знал, что скажет завтра. Но знал одно — сказать ему надо. На следующее утро они собрали свои вещи и отправились домой. *** Самолёт мягко раскачивало в небе — за иллюминатором проплывали куски облаков и кусочки гор, которые теперь казались далекими и нереальными, как странный сон. Между ними царила тишина. Глистен смотрел в окно, даже не моргая. Роджер — в подголовник переднего кресла. Они оба молчали уже больше часа. Ни одна шутка, ни намёка на разговор. Лишь редкий звук вентиляции и гул двигателей. Роджер пытался найти слова. Хотел — правда хотел — просто сказать что-нибудь. Что-нибудь тёплое, искреннее. Но каждый раз, когда собирался заговорить, чувствовал, что момент не тот. Что одно неверное слово — и всё окончательно сломается. Он взглянул на Глистена. Тот выглядел спокойным. Слишком спокойным. А хотелось увидеть малейшей искры. С тех пор, как он пожелал ему спокойной ночи, всё будто изменилось. Было ощущение, будто Роджер в тот момент упустил что-то важное. Или — наоборот — понял, но поздно. Как письмо, которое ты забыл отправить. Или взгляд, от которого отвернулся слишком рано. Роджер тихо вдохнул, потом выдохнул. Он больше не пытался говорить. Он просто сидел и ждал. Снаружи белело небо, и каждый прожитый миг становился воспоминанием, которое он не хотел хранить. "Я придумаю как сказать.." *** Прошло уже четыре дня с момента возвращения. Роджер разложил чемодан, вымыл посуду, разобрал бумаги по делу Астро — но что-то не складывалось. Точнее, кто-то. Ни одного сообщения. Ни звонка. Ни знака жизни. Сначала он подумал, что Глистен просто отдыхает. Потом — что, может, занят. Потом — что злится. Но когда его номер перестал быть доступен, Роджер впервые по-настоящему напрягся. Он начал обзванивать, писать, даже пришёл в отель. Там его встретила другая уборщица — Тиши не было. Глистена — тем более. — Простите, а он… он ведь работает у вас? — осторожно спросил Роджер. Женщина нахмурилась. — Этот? Его давно уже нет. Уволился, насколько я знаю. Давно. Вещи забрал. Роджер побледнел. — Как… давно? — Недели три назад. Может, чуть больше. А вы кто ему? Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл, не поблагодарив. *** Вечером, дома, он разложил перед собой всё, что у него осталось: распечатки по делу, фотографии, дневник наблюдений. Всё, что могло хоть как-то снова привести его к Глистену. Он даже попытался отследить номер — безуспешно. Пусто. Он словно испарился. Будто его и не было. Роджер опустился на диван, держа в руках телефон — а в нём последние фотографии с ним. Долго смотрел. Не на улики. Не на места. А на лица. — Я же сам выбрал это, — пробормотал он в полутьме. — Сам решил быть рядом с чужой болью. Хотел чувствовать. Хотел понимать, как живут другие. Что чувствуют. Через них... быть живым. Он крепко зажмурил глаз. — А теперь я отстраняюсь, как только эта боль — моя. Словно отрезвление. Словно пощёчина. Он знал: это никогда не было просто делом. Но теперь он чувствовал — он не может больше быть объективным. И не хочет. Он выключил телефон и отложил его в сторону. — Это дело меня убивает, — сказал он вслух. — Я больше не хочу быть его частью. Он долго сидел в тишине, глядя в пустой потолок. И только тогда понял: он не скучает по расследованию. Он скучает по человеку, которого больше нет рядом.