Afraid of being lost and misunderstood

Окна были запотевшими, как будто даже стеклу стало тепло от всех этих гирлянд и новогоднего счастья, которое сочилось с улицы ярким светом. Где-то внизу под окнами распевала толпа: хриплое "Jingle Bells", с перебоями и пьяным вдохновением. Кто-то в костюме снежинки поскользнулся прямо перед продавцом глинтвейна и получил заслуженную порцию аплодисментов. — Ах, Рождество… — пробормотал Роджер, упираясь лбом в холодное стекло. — Единственное время года, когда обмотаться электричеством, пить в общественных местах и говорить с оленьими манекенами считается социальной нормой. Он прищурился на толпу. На другом конце улицы пожилой мужчина в костюме Санты раздавал детям конфеты. Или, возможно, проверял, какие из них слишком доверчивые. — Отличное прикрытие для маньяка, между прочим, — заметил Роджер вслух, как будто делал мысленную пометку для дела. — Красный костюм, мешок, список плохих детей… Чистая логистика. Он усмехнулся сам себе, но усмешка быстро растаяла. Как и весь пар на стекле, который он вытер ладонью. В этом году всё было... как-то особенно. Не потому что праздник, и не потому, что ему не с кем было его делить. Он, обычно, с полным удовольствием отмечал его один. Только в этот раз ему всё же хотелось человеческого присутствия рядом. «Можно было бы пригласить кого-то», — мелькнула мысль, и тут же была отвергнута внутренним голосом: «Ага, пригласи Тишу — и пусть она принесёт своё фирменное печенье с послевкусием того, что мало того что её используют, так ещё и подозревают». Он отлепился от окна, направился на кухню, чтобы налить себе кофе, но остановился. В голове, как лампочка, мигнул образ: улыбка — слишком усталая, чтобы быть искренней, глаза — вечно искавшие выход (или вход), голос — наигранный, как и вся его бравада. Глистен. Роджер резко нахмурился от колкого и неприятного воспоминания и поспешил избавиться от него, встряхнув головой. — Так, — остановил себя вслух Роджер, — о призраках прошлого не думают в Новый год. В Новый год мы — мужчины — собираемся за ёлочными шарами, чтобы ничто нам не мешало. Потому что взрослые мужчины имеют право покупать новогодние украшения. Даже если они живут одни. И даже если их последний контакт с людьми был через отчёт о вскрытии. Он надел куртку, быстро застегнул её. Сегодня он собирался всё же быть весёлым. Или хотя бы делать вид, что у него это получается лучше, чем у Снеговика, забрызганного грязью от проезжающих мимо машин. *** На улице было холодно и чересчур весело. Всё светилось, пело, кричало и поскрипывало под ногами, как если бы весь город решил впасть в коллективное праздничное безумие и сойти с ума синхронно под колокольчики. Роджер направлялся в ближайший супермаркет с таким видом, будто собирался арестовать Санту за нарушение общественного порядка. Он толкнул стеклянную дверь и едва успел войти, как что-то мягко-рогатое врезалось ему в плечо. Удар был не сильным, но совершенно внезапным — Роджер пошатнулся, чуть не наступив на коробку с пряниками. Перед ним промчался тун, сильно похожий на какое-то животное. Точнее, не просто животное — это был суетливый, почти антропоморфный олень с рогами, похожими на леденцы, гигантским красным носом и пушистой грудью, выпирающей из-под куртки. — С РОЖДЕСТВОМ! — прокричал олень, не сбавляя темпа, и исчез в отделе со снежными шарами. Роджер остался стоять. Несколько тунов посмотрели на него с участием, словно он только что пережил нечто паранормальное. Он выпрямился, отряхнул рукав и глубоко вздохнул. — Боже... что это щас было? — выдохнул Роджер. Он двинулся дальше, стараясь не ловить осуждающий взгляд сотрудников в зелёных костюмах эльфов. *** Миновав ряд с имбирными вкусностями, Роджер остановился перед стеллажом с новогодними украшениями. Там всё сияло, мигало — словно самый страшный сон эпилептика. — Итак, — пробормотал он, хмуро всматриваясь в коробки, — если бы я был ёлочным шаром... каким бы я был? Он сложил руки за спиной и начал ходить вдоль полок, словно осматривая место преступления. — Этому оленю я не доверяю. Слишком добрый взгляд, прямо как у того, что в меня врезался. Явно что-то скрывает, — сказал он, глядя на плюшевого оленя с улыбающимися глазами и колокольчиком на шее. — А эти сосульки выглядят подозрительно хрупкими. Почти как отношения с родителями. Он шагнул ещё. — А вот эти звёзды... слишком пафосные. Подозреваю, что одна из них взрывоопасна. Положу-ка я её обратно в коробку. Он взял в руки розовую мишуру, такую блетсящую, что слезились глаза. Это было настолько вне общей стилистики отдела, что даже казалось… правильным. Как будто кто-то подбросил её специально. Например Глистен. ... Роджер с осторожностью отложил мишуру. Он уже собирался сдаться и взять какой-нибудь банальный дождик, как телефон в кармане завибрировал. Сообщение. Он достал его с лёгкой досадой — скорее всего, спам в виде предложения: «Купи гирлянду — получи взлом аккаунта бесплатно». Но нет. Оно было от Тиши. "Привет. Это немного неловко… Ты, случайно, не собираешься праздновать Новый год не один?.." Роджер замер. Он смотрел в экран, пытаясь найти подтекст, но его там не было. Обычный интерес. "Привет. Нет, не собираюсь. Ни с кем. Только я, елка и, возможно, слегка пережаренные блины." Он стёр “слегка пережаренные” и заменил на “парочку”. Потом снова написал “слегка пережаренные” и оставил как есть. Через пару секунд пришёл ответ. "Мне тоже не с кем. Я подумала… может, ты не против, если я... ну… если мы проведём Новый год вместе? И… мне нужно с тобой поговорить. Один на один. Это очень важно." Он медленно выдохнул, чувствуя, как что-то внутри сместилось. Снова в его жизни намечается какая-то интрига, и он даже не хотел гадать, какая именно. Он хотел отшутиться. Написать что-то колкое, привычное. Но всё таки не стал. "Я не против. Скажи где и когда, я буду." Тиша долго что-то писала, но вместо длинного сообщения, в конце концов ему пришло простое: "Спасибо." И он улыбнулся, совсем немного. Сегодняшний день внезапно перестал быть пустым. А обычный серебристый дождик в руке всё ещё казался правильным выбором. *** Встреча произошла через несколько дней — ровно за два дня до Нового года. Роджер, как и обещал, приехал в город Тиши. Зимняя провинциальная улица встретила его прохладным воздухом, украшенными витринами и фонарями, обмотанными гирляндами — все практически так же, как и в его родном городе. Пахло чем-то до странного тёплым, словно фильм из детства. Они договорились встретиться у старого парка неподалёку от центра. Тиша уже ждала — кутаясь в голубой шарф и постукивая сапогом по снегу. Она заметила его сразу и приветливо улыбнулась. — Привет, Роджер. Сегодня мороз как-то сильнее, чем вчера, ха-ха, — сказала она со смешинкой в голосе. — Зато красиво, — ответил он, застёгивая ворот пальто. — Даже как-то слишком. Они пошли по заснеженной тропинке, где снег приятно похрустывал под ногами. В парке почти не было людей — только несколько пар с детьми да пожилая женщина, кормившая птиц. — Никогда не думал, что встречу зиму вот так, — пробормотал Роджер. — Спокойную. Без суеты, без звонков, без навязчивой музыки из динамиков. — А ты вообще часто позволял себе расслабиться? — мягко спросила Тиша. Он усмехнулся. — Редко. Я скорее из тех, кто использует праздники, чтобы наверстать дела. — Грустно звучит, — заметила она. — А ведь в этом всём есть смысл — остановиться, оглянуться. Немного пожить, а не просто выживать. Плохо — прожить все прекрасные моменты за работой. Роджер на секунду задумался, прежде чем спросить: — А твои дети? Как они встречают Новый год? Лицо Тиши посветлело. — Старший уже почти взрослый — восемь лет, ты представляешь? Решил, что в этом году сам будет украшать ёлку. А младшая... она всё ещё верит в чудо. Написала письмо, где просит не куклу, не телефон, а чтобы «мама не уставала и чтобы братик был весёлым». Я, когда прочитала — села и заплакала. — Она звучит мудрее многих взрослых, — сказал Роджер с теплотой. — Иногда дети говорят так, будто им кто-то сверху шепчет, — задумчиво сказала Тиша. — Может, мы просто забываем за материальными вещами мыслить трезво и независимо. Они продолжали идти, сворачивая тропинкой за тропинкой. Роджер пытался вспомнить, в какой момент их договорённость о срочном разговоре переросла в обычную прогулку, когда Тиша продолжила говорить: — Я часто приходила сюда, когда было особенно тяжело. Просто стояла, смотрела на воду в фонтане. Но теперь остаётся любоваться ближайшие месяцы только льдом. "Что ж, ничего страшного, что тебе требуется немного времени. Я понимаю", — говорил про себя Роджер. — "Видно, это действительно важно". — Ты во всём находишь для себя силу, — сказал Роджер тихо, стоя рядом. — Слишком много силы для кого-то одного. Она посмотрела на него и чуть улыбнулась. — Зато вы не одиноки. Пусть у вас, я так понимаю, и нет семьи, зато есть клиенты, помощник... вроде, его Астро звали, не так ли? Роджер промолчал. Тиша тихо ойкнула, осознав, что, кажется, чем-то задела Роджера. Снег начал идти сильнее. В молчании между ними ощущалась только растущая недосказанность. Они ещё немного шли в тишине, пока не достигли старого городского фонтана. Сейчас он стоял сухим и выключенным — вместо струй воды в его чаше лежала мокрая листва и пара забытых бумажных стаканчиков из-под рождественского какао. Тиша вдруг остановилась и сжала Роджера за рукав. — Подожди, — шепнула она. Она огляделась. На аллее, помимо них, никого не было. Всё казалось безопасным, но Тиша всё равно говорила тише, чем обычно, наклоняясь ближе к Роджеру. — Только пообещай… что не осудишь меня за то, что я скажу, ладно?.. В её глазах читались отчаяние и тревога. Роджер посмотрел на неё внимательно и медленно кивнул. — Я обещаю, Тиша. Ты же знаешь, я здесь не для того, чтобы судить. Только… понять. Тиша вдохнула. Несколько секунд колебалась, будто глядя в себя, и заговорила: — Это случилось… когда у нас выступали два молодых повара. Я не сильно следила за выступлением, убиралась, в том числе и после шоу, и не помню, что меня потянуло открыть дверь в гримёрку... В горле стал ком, дыхание участилось. Кажется, Тиша была на грани панической атаки, и Роджер взял её за обе руки. — Там был Г-глистен... он что-то делал с кем-то... всё было в ихоре. Он угрожал мне, что если я рас... расскажу... Она нервно взглотнула. — Вы можете не верить мне, но я так боялась даже попытаться вам намекнуть! Он постоянно был рядом. Я чувствовала этот взгляд, даже если его не видела... Она попыталась отдышаться, вытерла слёзы, и голос стал спокойнее: — Последний раз, когда ты приезжал в отель, после твоего ухода он сказал, что оставит меня в покое. И с того дня он исчез. Я не видела его на работе, никто не знал, куда он делся. А потом в один день — то ли несколько недель назад, то ли больше — под моей дверью оставили чемодан... Она выдохнула с нервным смешком, будто всё ещё не верила сама. — Чемоданчик, Роджер. Бордовый, маленький. А внутри… деньги. Столько, сколько я за всю жизнь не видела. Без записки. Без подписи. Но я знала, что это он. Только он мог так сделать. Роджер стоял молча, слушая, будто стараясь не дышать громко. Он опустил взгляд. Тиша побледнела. — Он сказал, что я свободна. И я не знаю… это было искупление вины? Или плата за молчание?.. Она снова посмотрела на Роджера, в глазах — тревога. — Я больше не могу держать это в себе. Но если я ошибаюсь… если это ловушка... Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Роджер не ответил сразу. В его взгляде на секунду отразилось что-то неприятное и личное. Он отреагировал на её слова только с внешним спокойствием — сдержанным, профессиональным, как будто подобные признания касаемо дорогих ему тунов он слышал каждый день. Он прищурился, обдумывая услышанное, и, сделав вид, что это просто часть его рутинной работы, достал блокнот с ручкой и произнёс: — Если ты ещё не трогала чемодан... я бы хотел взглянуть на него. Можешь показать? Но внутри всё бушевало, выворачивало рёбра наизнанку. Он знал, что не имеет права быть удивлённым — с самого начала Глистен был подозрителен. И всё же — признание Тиши о его участии в убийстве Спраута и молчание, купленное угрозами, сжигали Роджера невидимым пламенем. В глубине души он метался между яростью, омерзением и разочарованием — но выдохнул и пошёл за ней. Сейчас нужно было думать хладнокровно. Они подошли к скромному дому Тиши — старом, но аккуратном, с горшками цветов на подоконнике и лёгким светом в окнах. Тиша открыла дверь, провела Роджера внутрь и жестом показала на чемодан, стоящий в углу за вешалкой. Он был покрыт тонким слоем пыли, будто с тех пор, как его сюда поставили, его никто не трогал. — Я... даже не знаю, сколько там. Не хотела лезть. Я просто... не знала, что делать, — проговорила Тиша с тяжёлым вздохом, скрестив руки на груди. Роджер молча надел перчатки из внутреннего кармана пальто и медленно открыл чемодан. Бумажные пачки аккуратно сложены, пересчитаны, упакованы. Без попытки маскировки. Слишком аккуратно, чтобы быть экстренно спрятанными. Он осмотрел каждую деталь: производственные маркировки, номера, проверил, нет ли в чемодане отслеживающих устройств или микрофонов. Даже немного поворошил содержимое, чтобы понять, как давно чемодан упаковывался. — Эти деньги... — наконец произнёс он, задумчиво. — Это не ограбление. Это не чужие деньги. Судя по всему, он заработал их легально. Много работы, большие гонорары, возможно частные заказы, кто знает. Но это всё его. Он захлопнул чемодан, снял перчатки и посмотрел на Тишу с почти усталой добротой в глазах. — Ты сделала правильно, что рассказала. Не из-за денег. Из-за правды. Тиша молча кивнула, будто сбросила с плеч груз, что несла слишком долго. *** Роджер вернулся домой с тяжёлым сердцем и трясущимися пальцами. Как только захлопнулась дверь, он не выдержал. Кулак ударил по косяку так, что заныли костяшки. Он упал на диван, сжав лицо руками, вбиваясь в него пальцами, но это не помогло — слёзы всё равно прорвались. Он не плакал с тех пор, как это дело только начиналось. Но сейчас — плакал от бессилия, от злости, от того, что всё катится в бездну, а он — единственный, кто может это исправить, но беспомощен. — Я же обещал… — выдохнул он хрипло, — я же клялся, чёрт побери, клялся, что больше не вернусь... Он знал, что это дело его губит. Оно изматывало его, сжирало изнутри, словно ленточный червь. Каждый раз, когда он думал, что вырвался, оно возвращалось — сквозь лица, сквозь письма, через чемоданы с деньгами, через мимику Глистена, через сны, в которых ему снился голос Астро. Он провёл рукой по лицу и уставился в потолок, пока дыхание постепенно не выровнялось. Даже в тишине он чувствовал, как внутри всё ещё бушует ярость. Это была не просто злость — это было предательство. Судьба словно смаковала его страдания, подсовывая новую улику тогда, когда он клялся всё бросить. И хуже всего — он не мог позволить себе отвернуться. Спустя час или два, когда он успел найти чем отвлечь себя, его телефон завибрировал. Сообщение от Тиши: "Извини, если я сильно задела тебя этой историей. Я не знала, что это так больно для тебя, особенно в такой момент. Просто… мне кажется, ты должен быть на новогоднем шоу в отеле. У меня странное предчувствие. Что-то может пойти не так." Роджер читал сообщение долго, не отвечая. Он не знал, что именно в нём его тревожит больше — извинения, которые он не хотел слышать, или предчувствие, которое совпадало с его собственным. Он и сам чувствовал, что что-то будет. Что-то готовится. Он выключил экран, и впервые за долгое время не стал гасить эмоции. Он просто сказал вслух, почти шёпотом: — Ладно, Тиша… Если ты права — я буду там. *** Предновогодний день выдался удивительно безоблачным. Воздух был наполнен ароматом глинтвейна, выпечки. Роскошный зал, украшенный блёстками и гирляндами, гудел от голосов и музыки. Роджер и Тиша неспешно прогуливались между столов, на которых стояли подносы с бесплатными угощениями — сырные шарики, мини-сэндвичи, пирожные с цветным кремом. — Мм, этот с маком — просто восторг, — сказала Тиша, посмеиваясь. — Только не смей всё забирать, я ещё не успел попробовать, — шутливо ответил Роджер, мягко подтолкнув её локтем. И в этот момент мимо прошёл мужчина в длинном пальто и чёрной шляпе, и сердце Роджера будто остановилось. — Что за... — прошептал он, развернувшись. Фигура, походка, даже рост — всё кричало "Глистен". Он рванул за ним взглядом, сделал шаг, но незнакомец уже растворялся в толпе. Он задержал дыхание и вгляделся внимательнее. Нет, цвет кожи другой. Походка — слишком жёсткая. Глистен двигался иначе. Это был не он. Очередное неприятное воспоминание, вышедшее на уровень галлюцинаций. Молодец, Роджер, ты уже тронулся умом. — Всё хорошо? — спросила Тиша, заметив его оцепенение. — Ага… Показалось, — коротко бросил Роджер, стараясь скрыть дрожь в голосе. — ...Привиделось. *** Когда часы подбирались к началу, зрители начали заполнять свои места. Роджер и Тиша нашли свои ближе к краю сцены, чуть сбоку, но с хорошим обзором. Свет погас, музыка стихла, и занавес медленно пополз вверх. На сцене появилась ведущая с изумительным видом и широкой улыбкой. — Дамы и господа! Добро пожаловать на ежегодное новогоднее шоу! Аплодисменты. Зал вспыхнул светом, загорелись декоративные лампочки, сцена ожила: танцоры, гимнасты, фокусники сменяли друг друга в быстром, праздничном темпе. Роджер машинально хлопал вместе с остальными, но всё время его внутренний голос напоминал: будь начеку. Он не знал, что искать. Но знал, что что-то должно случиться. *** Холод бегает по телу, невозможно согреться — ни места, ни туна, у кого можно спросить. За окном кажется, что нет ничего. Даже собственный голос звучит чуждо — от того, как редко ты с кем-то говоришь. Он простужен, охрип — но вовсе не от холода. А глаза — прищуренные, покрасневшие, измождённые. Ты сам загнал себя в могилу и теперь отчаянно пытаешься поступить «как лучше» — в ситуации, где уже не существует правильного выбора, а лишь предпочтения: умереть, чем попасть в тюрьму. И всё же ты не спешишь. Строишь очередной, прогнивший план — чтобы умереть спокойно. Чтобы дать себе ещё немного времени. Успокоиться. Смириться. Вот что ты чувствуешь, стоя на краю балкона, наклоняясь так сильно, что есть риск сорваться вниз? А что ты чувствуешь, втыкая нож себе между рёбер — не слишком болезненно вначале, пока ты не начнёшь медленно вдавливать его глубже? Что ты чувствуешь, сдерживая себя от пригоршни сомнительных таблеток, после которых тебя не просто вырвет — тебя накроет липким холодным потом, в глазах всё поплывёт, а голова завоет от дикого гула внутри? Способов уйти было много — и он не выбрал ни один. Боялся умереть. Боялся боли. А теперь он выбрал для себя самый отвратительный, самый болезненный путь из всех. Убийства. Убийства. Убийства. Сплошные убийства, от которых тошнило даже того, кто их совершал. Он вспоминает Денди. Он ждал. Проследил до дома, обошёл квартал, дождался, пока в окнах погаснет свет. Постучал — тот открыл. Узнал его, но не успел сказать ни слова. Глистен сжал ему горло. Денди вырвался, в панике стал искать что-то тяжёлое… но Глистен оказался быстрее. Стул. Взмах. Треск. Коротышка ещё немного подёргался — и затих. А потом — долгая, искусная инсценировка самоубийства. Он вспоминает Ви. Он догадывался, что кто-то приедет, хоть и не знал, кто именно — и оказался чертовски прав. Бомба была подготовлена ещё в первые недели после убийства Денди и позже перемещена в незаметный чёрный пакет. Сначала он хотел засунуть её под Ламборгини, но та оказалась слишком низкой. Это не стало проблемой. Он поднялся на третий этаж отеля, где как раз шла уборка. Нашёл ведро с грязной водой, вылил его на капот машины Ви, чтобы отвлечь — и уже через несколько минут пакет оказался под минивэном. Он вспоминает Астро. Нож. Сопротивление. Его тело. Но теперь воспоминание искажается. Лезвие будто входит во что-то бесконечное, затягивает за собой руку, плечо — его самого. Тело Астро становится бездонным — бесконечной, мокрой чернотой. Всё вокруг исчезает. И вдруг — вспышка боли. Он открывает глаза. Верёвки. Те же, что были на Спрауте. Они впиваются в кожу. Что-то с силой ударяет в бок, затем в голову. Сознание захлёстывает резкая пустота. Глистен судорожно вдыхает — и обнаруживает себя сидящим на кровати в своей новой, скромной квартире. Со лба пот стекает прямо к подбородку и падает ровной каплей на пол. В комнате всё холодное, серое, пустое. Даже он сам кажется поблекшим. Он сидит в тёмной комнате, которую освещает лишь тусклый дневной свет. Стены не отражают эха, окно давно затянуто тканью. Стук капель за стеклом напоминает метроном — он тикал у него в голове, как отсчёт до чего-то. Прошла уже неделя с тех пор, как он исчез. Может, две. Может, месяц. Никто не звонил, не стучал в дверь, не писал. А даже если бы и писал — он бы не открыл. Он выходил только в магазин, с капюшоном на голове. Покупал простую еду — что-то быстрое, чем можно наестся. В этой квартире он был одновременно и богом, и пленником. Его главными врагами были голодная боль и усталость. Он почти не двигался — любое движение требовало усилий, которых уже не осталось. Но перед тем как завершить свой план, он должен был привести себя в форму. Всё, что он делал, было лишено вкуса — чистый механизм. Он всё ещё испытывал сомнения, но, скорее, от непонимания: Где он? Кто он? Что происходит? Мир будто бы отторг его. Нарочно дал всем забыть. Может, стоило бы всё-таки приложить больше усилий к искуплению, чем просто умереть? Твоя смерть облегчит их души, но не увековечит их жизнь. Но он не знал, как. Не мог придумать. Не умел. И чувствовал себя от этих мыслей особенно ущербным, бесполезным, эгоистичным мудаком. Который даже сейчас просто пытается сбежать, как трус, от годов вины и расплаты. Только… кто его судит? Бога он не признаёт. Человечество? Сомнительно. В тот момент, когда он пожелал Роджеру спокойной ночи — он хотел всё закончить. Но оступился. А в самолёте — просто молчал. Испугался ещё сильнее. Испугался понять, что навсегда останется потерянным и непонятым. И эти мысли были последними, что тревожили его в течение ещё одного месяца. В новогодний вечер, когда всё вокруг готовилось к веселью, он стоял в ванной. Его контур стал серым. Холодный пепел вместо прежнего золота. На губах — блеск. Под глазами — тёмно-синие тени и белый хайлайтер. Он надел простой костюм, ничем не привлекающий внимания. Но даже с этим слоем усталости и накопленного отвращения в глазах — выглядел по прекрасному жутко. Он смотрел на себя. — Красиво, — сказал он вслух. — Даже смерть запомнит. *** Он прошёл мимо них легко, почти игриво. Серебристая краска блестела в свете гирлянд, внешний вид был другим, а глаза — устремлены вперёд. Роджер что-то сказал Тише, но больше не посмотрел в ту сторону. Глистен улыбнулся: значит, всё работает. Он зашёл через боковую дверь, где когда-то подглядывал за выступающими. Направился к своей гримёрной — дверь открылась дубликат-ключом с негромким щелчком. Внутри пахло старой пудрой, лаком и тревогой. Он вдохнул глубже. Гримёрка казалась неизменной, хоть кто-то и почистил её от побрякушек Глистена и слегка подвинул мебель. Он поставил сумку на туалетный столик и... Его посетила странная идея. Словно в гипнозе, он вытянул из ящика несколько затерявшихся теней, мицелярок — с одной-единственной мыслью: вернуть свой старый образ. Его всегда привлекали те, кто либо настолько нравственнен, что им нечего стыдиться, либо те, у кого настолько отбиты чувства, что им нечего сожалеть, нечего бояться. И вторые казались ему интереснее. В этом образе он когда-то пытался найти спасение, когда всё начиналось. Только вот этот образ — как клеймо. Снять его было больно, и без него нельзя было жить. И хоть Глистен уже определился, что не собирается дальше жить, для него если умирать — то хотя бы в той коже, в которой ему будет спокойно это делать. И поэтому он сейчас смывал с себя маску — слой за слоем, оголяя под ней другую. Он провёл линию по щеке — и с ней исчезал жалкий облик. Другую — и исчезал страх, вина, сомнения. Он вернётся сюда таким, каким ушёл, — и это казалось даже правильным. Ведь он закончит эту историю так, как она началась. Он нанёс привычный макияж, выработанный годами. Стер с себя серую краску, снял пиджак. Жаль, его розовый костюм остался в закромах новой квартиры, но даже так он нашёл выход: оторвал с одежды на вешалке розовую ленту и завязал её скромным, утончённым бантиком на шее. Он ещё раз посмотрел на своё отражение в зеркале — и улыбнулся, прежде чем покинуть помещение. *** Глистен шёл по закулисью с лёгкой, но уверенной походкой. На нём была красивая, но не кричащая рубашка — скорее благородная, в ней чувствовался прежний лоск его выступлений. Он безмолвно кивал мимо проходящим работникам, и никто не задавал вопросов. Всё было слишком быстро и суетно в предпраздничной суматохе. Когда подошла его очередь, он вышел на сцену под аплодисменты предыдущему шоу. На сцене он оглядел зал, полный тунов. Сцену заливал тёплый свет, но Глистену казалось, что всё вокруг замерло. — Новый год, — начал он спокойно. — Праздник, когда мы надеемся. Когда мы хотим быть рядом. Я не знаю, сбываются ли все желания, но одно знаю точно: без других людей мы — ничто. Он улыбнулся. — Желаю вам всем быть с теми, кто действительно важен. Кто может сказать вам доброе слово, когда вы падаете. На фоне зазвучал звон маленьких колокольчиков, в ритме одной очень известной, всеми узнаваемой песни. И с этими словами он взял микрофон обеими руками, неуверенно сжав пальцы. Он сделал маленький, почти незаметный глоток воздуха — и не спеша запел: — I don't want a lot for Christmas... Лицо Роджера не успевало меняться от количества эмоций, которые он испытывал одну за другой, с ужасом глядя на то, как там, посередине сцены, в свете белых прожекторов стоял он. Призрак его кошмаров. Его пропавший лучший друг. И в конце концов — убийца, которого он всё это время искал. Из-за которого застрял в этом кругу. Тиша, сидевшая рядом, не могла произнести ни слова, замерев так же, как и детектив. — Это он… — прорвал тишину Роджер сквозь доносящиеся строчки песни All I want for Christmas is you. — Чёрт… И, неожиданно даже для самого детектива, Тиша резко вскочила. — Мы должны что-то сделать, — сказала она с твёрдостью в глазах. — Бомба. Я уверен. Или что-то хуже. Он явно что-то готовил. Он исчез, отдал деньги, вернулся именно сюда... Он не пришёл сюда просто выступить, — тихо проговорил Роджер, вылетая с Тишей из зала, сотрясая воздух паникой. — Где же он мог это спрятать?! *** Роджер торопливо миновал боковой коридор, стараясь не выдать тревоги на лице. Шаги его ускорялись с каждым мгновением. Впереди, за дверью, начинался закулисный сектор — гримёрки, подсобки, место, где всё могло начаться… или уже началось. Но у самой двери его встретила знакомая тень. Плотный охранник — тот самый, которому Роджер как-то раз уже наступил на пятку, пытаясь пробраться в зал. — Не в этот раз, ковбой, — пробасил он, вставая прямо перед Роджером. — Я часть команды. Мне нужно пройти, — сдержанно сказал Роджер, стараясь выглядеть уверенно, хотя в висках била тревога. Охранник саркастично засмеялся. — Ха-ха-ха, не смеши. Я тебя уже видел. Иди к зрителям. — Послушай… — Роджер сделал шаг вперёд, почти наезжая на охранника. Его взгляд был серьёзен, а голос — твёрд, как никогда. — Там может быть угроза внутри. На кону сотни жизней. Мне необходимо убедиться, что... Но охранник даже не дал договорить. Схватив его за плечо, он резко дёрнул Роджера назад. — Я же тебе говорил, одноглазый, — прорычал он. И прежде чем Роджер успел среагировать, его швырнули в боковой выход с такой силой, что он едва удержался на ногах. Телефон с глухим хрустом выпал из кармана, ударился об асфальт. Экран вспыхнул и погас. А дверь захлопнулась с резким щелчком замка — Роджер остался один, на улице. Холодный воздух обжигал лицо, заставляя линзу запотеть. А внутри… шоу продолжалось. *** С каждой прошедшей минутой Тише становилось всё тревожнее — ведь песня не могла длиться вечно, и наверняка по её окончании должно было что-то произойти. Взвесив все «за» и «против», она, выйдя из зала, всё же решилась позвонить Роджеру. Пальцы дрожали, сжимая телефон. Она быстро нашла его в контактах и нажала кнопку вызова. — Давай, подними, пожалуйста… — пробормотала она, прижимая телефон к виску и сглатывая ком в горле. Внутри слышался гул шоу — музыка трещала из динамиков на всю мощь. Но её внимание было приковано лишь к короткому гудку… и тревожной паузе, что следовала за ним. *** На экране телефона Роджера, упавшего на асфальт, высветилось имя звонящего. Роджер спохватился, резко перевернулся и потянулся за телефоном. Как только он притянул его к себе, параллельно отряхивая от снега, батарея мигнула красным — «1%» — и экран тут же погас. — Сука! — выругался Роджер, злобно ударяя себя по лбу. Складывалось ощущение, будто сама судьба изо всех сил старается, чтобы в этот день произошла настоящая трагедия — и всеми способами мешает ему её предотвратить. Но это был далеко не первый и точно не последний раз, когда он оказывался в безвыходной ситуации. Собравшись с силами, Роджер рванул вперёд — разгребать это дерьмо. *** Гудки прекратились, и брови Тиши сложились домиком. — «Сигнал прерван…» Связи не было. Она сделала глубокий вдох — неровный, от того, насколько сильно её трясло. Что ж, времени на поиски Роджера у неё не было. Оставалась только одна возможность — следить за Глистеном самой. Сжав кулаки, она направилась вглубь закулисья. Теперь осталась только она — и её сомнения. *** С каждой минутой, проведённой на улице, становилось будто только холоднее. Жёлтые фонари, едва освещавшие задний двор, грели лишь морально. Асфальт под ногами местами был голый, а кое-где покрыт тонким слоем снега. Роджер несколько секунд стоял, разглядывая трещины на телефоне, понимая, что толку от него уже не будет. Срочно нужен был новый план. — Чёрт… Он обошёл здание с тыльной стороны. Пожарный выход… заперт. Задняя рампа… загорожена грузовиками. Но где-то здесь должен быть технический проход — он это знал. И вот, словно рождественское чудо, за кучей строительных материалов он заметил ржавую лестницу, ведущую к верхнему служебному балкону. Он начал подниматься, резко хватаясь за перекладины, чувствуя, как под руками скрежещет старый металл. Наверху — окно. Плотно закрыто, но оно дрожит от басов сцены. Он с силой толкнул стекло… и оно поддалось. Роджер влез внутрь, оказавшись в тёмном помещении. Самую сложную часть он преодолел — он вернулся в отель. *** Музыка стихает, и вместе с ней завершается шоу. Глистен делает поклон, и зал взрывается аплодисментами. Он поднимает взгляд и улыбается, задерживаясь в этом моменте чуть дольше обычного. Вся атмосфера — софиты, волнение в груди, овации — навевала ему воспоминания о тех самых первых, добрых, наивных выступлениях, с которых когда-то всё начиналось. Самые ранние сцены, самые простые декорации, но зато самые искренние чувства. Он мог бы продолжать их снова и снова, если бы тогда не позволил себе увязнуть в мыслях, которые, как снежный ком, катились, обрастали страхами, амбициями и в итоге привели его сюда. "Ну и не важно", — мелькнуло в голове. Улыбка стала чуть спокойнее, чуть светлее. Он ещё немного постоял на сцене, позволяя себе насладиться бурной благодарностью зала, как будто впитывая её напоследок в каждую клетку тела. И, наконец, медленно повернувшись, Глистен сошёл за кулисы. *** Тиша провожала взглядом, как Глистен уходил за кулисы, не останавливаясь ни на секунду. Он прошёл мимо помощников, проигнорировал поздравления и похлопывания по плечу. Направился прямо вглубь закулисья — туда, где редко ступала нога артиста. Где всё пахло пылью, кабелями и металлом. Наша уборщица, не отставая, старалась идти как можно тише, след в след. Сердце колотилось в груди, но она не позволяла себе паники. Ей следовало быть осторожной — не привлекать лишнего внимания. К счастью, Тиша была здесь «своя» — знакома с персоналом, её присутствие не вызывало лишних вопросов. Кто-то мог бы подумать, что она просто направляется по делам. Она свернула за угол, в узкий полутёмный коридор, где потолочные лампы мигали и потрескивали от перегрузки. И в следующий миг — чья-то тень, вынырнувшая из-за угла, резко схватила её за шею. Тиша взвизгнула, но в коридоре царил гул — техника гудела громче, и звук её испуга утонул в общем шуме. Она начала дёргаться, пытаясь вырваться, сбросить с себя чужие руки, но тот, кто держал её, был чуть сильнее. Он ловко прижал её к себе, удерживая в полутени. Мгновение — и ладонь сомкнулась на её рту, приглушая любые звуки. Неизвестный потянул её назад, в темноту между декорациями и старыми ящиками. И никого рядом, кто бы заметил. Она не понимала, куда её тащат, но, выждав нужный момент, вырвалась из хватки и резко обернулась. Перед ней стоял Глистен. Его лицо не выражало ни ярости, ни боли — только тяжёлую, свинцовую усталость. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было жизни. Лишь бездна. В его руке блеснул нож. — Не делай… этого… — выдохнула она, делая шаг назад. Голос дрожал, а дыхание сбивалось. В глазах отражался страх, но не за себя. Глистен не ответил. Несколько секунд он стоял, будто в оцепенении, прожигая её взглядом. А затем, почти механически, поднял руку с ножом и рванулся вперёд. Тиша вскрикнула и попыталась заблокировать удар, вцепившись в его руки, надеясь остановить хоть на мгновение. Но Глистен резко дёрнул одну руку назад и одним точным, быстрым движением вонзил лезвие под её рёбра. Её тело обмякло в его руках. Глаза сначала расширились от ужаса и боли… а затем начали медленно тускнеть. Она осела, сползая вниз по его груди, оставляя кровавый след на ткани. Чёрный, густой как чернила, ихор разлился по полу и по подолу её скромного платья. Всё казалось каким-то неправдоподобным. Невозможным. Как страшный сон, из которого она вот-вот проснётся. Но реальность не отступала. "Неужели… вот так всё закончится?" — мелькнуло у неё в голове. Неужели она подвела Роджера? Себя? Но больше всего, больше всего болела мысль о детях. "Что же с ними будет?.." Губы задрожали. Из глаз покатились слёзы. Последние. Она всхлипнула — слабо, хрипло. Её последний вдох был почти беззвучным, как ветер, вырывающийся из разбитого окна. И тишина. Глистен остался стоять. Он не двигался. Его руки дрожали, но лицо оставалось неподвижным, как маска. В глазах — пустота. Гул в голове становился всё громче, вытесняя каждую мысль, каждый намёк на разум. Там звенело, шумело, как в переполненном зале, — но внутри него была только тьма. «Зачем я это сделал?» — задал он себе вопрос. Но за ним не последовало ни одного ответа. Лишь гробовая тишина и тяжесть в груди. И вдруг — крик сзади. До боли знакомый, пронзительный: — Глистен! Роджер стоял, тяжело дыша, сжатыми кулаками. Увидев тело Тиши, он будто прирос к полу. — Ты... гад, — прошептал он, словно стиснув невидимые зубы. — Конченый ублюдок… Думаешь, кроме убийств не осталось способов развлечь своё жалкое эго? Думаешь, ты был прав, сделав это? Но Глистен по-прежнему молчал. Он всегда боялся именно этого — столкнуться с Роджером в момент преступления. Единственный человек, перед кем он не хотел показывать свою уязвимость. Единственный, чей взгляд имел значение. — Ты мог быть нормальным. Мог быть… лучше. Быть актёром. Быть человеком. А ты выбрал это?.. Маньячество? Он сжал кулаки ещё крепче. — Ладно. Предположим, у всего этого была какая-то причина. Хотя... нет. Никаких оправданий. Но знаешь, что хуже всего? Он сделал шаг вперёд. — Я не понимаю. Зачем, Глистен? Зачем?! Глистен чуть повернул голову. Его сковывал страх. Он боялся сказать хоть слово, не желая усугубить ситуацию. Хотел бы добиться хоть капли пощады, но знал — её не будет. И всё же, несмотря на это, он решил озвучить первое, что пришло ему в голову. Без тактики. Без логики. Без умысла. — Ради кого ты пытаешься прожить правильную жизнь? — тихо спросил он. Вопрос ударил, как кипяток по груди. Отвращение. Брезгливость. Это — не раскаяние. Это — психопатия. — Ради судьи на небесах, которого ты ни разу не видел? Ради других? Ради этих тунов, которые привыкли относиться к доброте как к само собой разумеющемуся? Он развернулся полностью и сделал шаг вперёд, будто хотел протянуть руку — но не посмел. — Ты живёшь не ради себя. А ради того, чего нет. А я… ха-ха... я просто больше так не мог. Роджер сорвался. Он кинулся на Глистена, выбив нож из его руки. Тот не сопротивлялся — лишь пытался прикрыться. Но Роджер был вне себя. Кулаки сыпались один за другим. Стеклянная маска на лице Глистена треснула. С сильного удара по щеке по коже пошла трещина — зеркало лопнуло, как лёд. Глистен упал. Из уголка его лба медленно сочился ихор. — Я… я действительно заставил тебя… ненавидеть меня, — выдавил он, с трудом переводя дыхание. — Я… так ужасно поступил… Удары Роджера начали стихать. Потом — вовсе остановились. — Я полностью это заслужил… — До тебя только дошло?! — рявкнул Роджер, занося кулак над головой, готовясь нанести ещё один удар, но… остановился. Глистен тем временем незаметно нащупал пальцами нож, выпавший рядом. — Прости. Прости... Я должен был сдохнуть раньше… Он посмотрел на Роджера. В его взгляде — мольба о прощении… но вместо слов он резко схватил нож и вонзил его в собственную грудь. — Ты… — Роджер не успел среагировать. Из раны хлынул ихор. Он закричал — истошно, пронзительно, от злости, от боли, от бессилия. Схватился за рану, пытался прижать, остановить кровотечение. — Ты не можешь просто… ты не можешь вот так уйти! Глистен уже почти не дышал. Его губы дрожали… и он попытался улыбнуться. Но Роджер уже не терпел этих улыбок. Ни одной из них. — Не смей улыбаться! Ты не сдохнешь, ясно?! Ты меня слышал?! Но он замолчал. Тишина. Абсолютная. Роджер отодвинулся. Всё ещё на коленях. Руки — в крови. Лицо — пустое. Один-единственный глаз — глядел в никуда. Тела Тиши и Глистена лежали рядом. Безжизненные. Он проверил пульс. У обоих. Ничего. Он больше не слышал музыку где-то вдали. Не чувствовал времени. Лишь холод. — Всё кончено… — прошептал он. Всё было кончено. Но слишком ужасно, чтобы это можно было назвать концом дела. Это даже не был переворот в жизни. Это была сброшенная наковальня — на старый, хрупкий, гниющий мост. Он провёл по щекам ладонями, с усилием вытирая усталость. В отражении — тот же мужчина с тусклостью в лице, что и в первый день всей этой трагикомедии. Отголоски допросов ещё звенели в ушах, будто полицейские вопросы записались на магнитную ленту и теперь циклично гонялись по замкнутому кругу. Роджер выкручивался, врал, перекручивал, будто жонглёр в зале суда. От него требовали объяснений, свидетелей, алиби, доказательств. Он почти рухнул, едва не попал под суд — но каким-то чудом выкарабкался. Бумаги были в порядке. Свидетельские показания размыты, а запись с камер — повреждена. Словно сама судьба решила подарить ему поблажку. Но вместо облегчения — глухая пустота. Он стоял в своей ванной, полуприкрыв дверь. Свет был блеклый, как и всё вокруг. Только он и зеркало. В нём — тот, кого он больше не хотел знать. Он медленно открыл ящик и достал оружие. Металл был холоден, как рукопожатие смерти. Он прислонил пистолет к виску, выдохнул, прикрыв глаз. — Одно нажатие... — прошептал он, почти спокойно. БАХ. …и выстрел растворяется в воздухе, будто не был выстрелом, а всего лишь мыслью. Возможностью. Альтернативой. Нереальностью. На самом деле — мы всё ещё в гримёрке. Где сидит Глистен. Один. Долгое одиночество вызывает чрезмерно хорошую фантазию и пробоемы с ориентацией.. во всём. Он всё ещё смотрит в зеркало, склонив голову набок. Завиток как всегда блестит, веки подкрашены с холодной точностью, а глаза... пустые, как будто взгляд уходит сквозь стекло, в нечто недоступное. Он наконец отрывает себя от отражения, встаёт, проверяет. Как будто он увидел что-то больше, чем просто плод своего бурного воображения. Он подходит к своей сумке, что лежит у ног, и переставляет её ближе к вешалке. Как только ткань коснулась пола, изнутри послышалось странное, почти неестественное шипение — то ли пар, то ли газ, то ли затаённое злобное дыхание. Он на мгновение замирает, слушая. Шипение снова коротко проявляется — и тут же исчезает. Глистен поправляет воротник, чуть приподнимает подбородок, смотрит на себя в зеркало в последний раз. — Красавчик, — говорит он самому себе, и в его голосе больше горечи, чем иронии. Он выключает свет. И выходит. Словно временная петля, всё пошло по кругу. Роджера вновь вытолкали на улицу — с такой злостью, как будто выметали грязь. Он упал на асфальт, едва не ударившись головой, а телефон вылетел из кармана, треснулся об асфальт и отключился. Внутри здания, на втором этаже, Тиша судорожно пыталась дозвониться до него, держа разбитый экран на свет. Она прижимала аппарат к уху, как будто этим могла вытянуть его голос из гудков. А на сцене — Глистен. Пел спокойно, словно дирижёр перед симфонией. Зал сиял огнями, публика подпевала. Он крепче сжал микрофон. "Праздники — это не просто гирлянды и подарки. Это то, когда ты не один. Когда кто-то рядом, хотя бы в мыслях. Я желаю вам всем встретить этот год не с кем-то, а с тем, кто действительно важен." И как по мановению руки Бога, под конец песни в одной из нижних комнат здания раздался глухой хлопок, как вздох зверя в темноте. За ним — второй, оглушающий, яркий, вырывающий воздух из лёгких. Окна задрожали. Затем чей-то дикий крик из зала: — ПОЖАР!! Пламя прорвалось внутрь как разъярённый зверь, разрушая технику, облизывая стены. Туны закричали, бросаясь к выходам. Паника вспыхнула быстрее, чем сам огонь. А Глистен — стоял. У микрофона. Ни шагу. Ни дрожи. Вокруг него рушился его же мир, созданный из иллюзий, песен, лжи и крови. И он смотрел, как пылает занавес, как трещит сцена, как охватываются огнём ряды кресел. Он не чувствовал ужаса. Лишь тупую, вязкую отрешённость. — Глупая история, — шептал он себе. — Бессмысленная. Без морали. Без выводов. Без цели. Я хотел, чтобы она что-то значила. Хоть что-то. Хотел оставить... мысль. Но... о чём вообще думать, когда тебя никто не вспомнит? У него не было ни семьи. Ни друзей. Ни даже самого себя. И тут — в огненной мгле, как во сне, появился силуэт. Роджер. Грудь ходила ходуном. В руках — топор. Лицо покрыто копотью, повязка на рукояти слегка подгорела, глаз — воспалённый от дыма и злости. Он сделал шаг на сцену, тяжело дыша. — Знаешь, когда тебя выкидывают на задний двор, и у тебя нет ничего, кроме пары мусорников... — он усмехнулся. — ..приходится подключать фантазию, чтобы попасть обратно. Глистен повернулся. Лицо его застыло в недоумении. Он окинул взглядом Роджера, топор… и всё понял. — Если ты пришёл, чтобы убить меня топором… — голос его был ровный, почти задумчивый. — Я предпочту умереть сам. Не заставляй себя становиться мной. Хотя... возможно, это для тебя дело чести? Что ж... неважно, как я умру. Роджер сделал шаг. — Как бы мне ни хотелось удушить тебя прямо здесь, — прошипел он. — Я пришёл не за этим. Глистен шагнул назад, вскинув руку: — Не подходи! Ещё шаг — и я прыгаю в огонь. Роджер замер. — Почему ты не сделал этого сразу? Глистен осёкся. Его глаза дрогнули, он будто впервые задумался об этом по-настоящему. Он повернулся, бросив взгляд в огненную бездну, сделал резкий шаг к краю… И тут Роджер рванул вперёд, схватил его за шиворот рубашки и отдёрнул от кромки сцены. Они оба закашлялись. Огонь ревел всё ближе. Края одежды уже дымились. Глистен вырывался, пытался оттолкнуть Роджера, но тот держал его намертво. — Чёрный выход! — прохрипел Роджер. — Быстро! Они бросились по коридору, спотыкаясь, хватая стены, утирая глаза от дыма. Сквозь пелену, через лабиринт закулисья, наконец выскочили в холодный ночной воздух, где уже раздавался вой пожарных и визг сирен. Они упали на асфальт, тяжело дыша. Глистен дрожал. Его трясло, как от лихорадки. Он прижал ладони к лицу, всё в саже, всё чёрное, как пепел. — Я... — выдохнул он. — Я не знаю, что сказать... И зарыдал. Он плакал так, как плачет тун, который ненавидит себя, которому не за что больше держаться, у которого нет будущего, и даже прошлого. — Вставай, — резко сказал Роджер, хрипло. Он схватил его за плечо, заставив подняться. — Мы едем домой. Они пробрались между пожарными, скрываясь за стенами, избегая света. Их не заметили. Они сели в машину, молча, быстро. Двигатель завёлся с первого раза. И город, этот проклятый отель, сцена, музыка, кровь, взрывы, костры и зеркала — остались позади. Роджер вел машину вперёд. А Глистен смотрел в окно, утирая щеки, пытаясь найти хоть одно чувство, которого он не боялся испытывать. Их лица освещались фонарями, проносившимися сквозь тьму. Наконец-то за долгое время, у этой истории по-настоящему наступил конец.