Afraid of being lost and misunderstood

Утро, около десяти часов. Квартира детектива. Всё такая же на первый взгляд немного устаревшая и обжитая, но на деле — без особых изменений. Разве что теперь у него появился новый сосед по комнате. Именно он сейчас осторожно выглядывал в окно, стараясь не высовывать лицо, словно улица могла внезапно зашуметь и выдать его присутствие. Однако, кроме тихого шороха деревьев и одинокого звука шагов Роджера, мир за стеклом оставался обычным. Роджер, только что проснувшись, лениво направился на кухню. И сосед, с привычным напряжением в голосе, обратился к нему: — Сделай мне чашку кофе, пожалуйста. Но Роджер без лишних слов ответил, не поднимая глаза: — Глистен, ты в состоянии это сделать сам. Глистен хмуро пробормотал себе под нос что-то непонятное и, с тяжёлым вздохом, выждал когда Роджер покинет кухню и отправился готовить кофе самостоятельно. Каждое движение было осторожным: он медленно доставал кружку, варил воду, аккуратно засыпал кофе, словно боясь, что любое резкое движение может что-нибудь испортить. Когда кофе наконец был готов, он дал напитку немного остыть. Пробуя первый глоток, Глистен сразу скривился: "Господи… и как он такое пьёт?!" — мысленно вскрикнул он и тихо вылил всё содержимое обратно в раковину. В этот момент на кухню внезапно вернулся Роджер, появившись так неожиданно, что Глистен подпрыгнул и чуть не уронил пустую кружку. — И кстати, оденься поприличнее, у нас гость, — сказал Роджер спокойно, словно заметил только легкую неловкость соседа. — Гость? Какой гость?! — взвизгнул Глистен, почти забыв как дышать. — Я же мертв, никому нельзя меня видеть! — Не бойся, эта дама в курсе твоей игры в "мёртвых персонажей", — всё так же спокойно сказал Роджер и ушёл, оставив Глистена одного на кухне. Глистен остался стоять, прислушиваясь к тихому тиканию часов и своим собственным резким вдохам. Кто эта дама? Мисс Поппи? Или та молодая девушка, с которой он имел дело почти год назад? Впрочем, сейчас ему нужно было решить более насущный вопрос: что надеть. Он давно не выходил на улицу и, похоже, совсем разучился красиво одеваться. Его шкаф хранил вещи, но ни одна из них не сидела идеально. Глистен переминался с ноги на ногу, скользил взглядом по одежде, хватал за плечики, примерял, снова отбрасывал. Всё казалось неправильным: цвет, посадка, ткань. И казалось бы, Глистен уже совсем обнаглел: мало того, что он с голой жопой переселился к Роджеру и по-прежнему остаётся подозреваемым в убийствах, так ты ему ещё и "правильную" одежду покупай. Но это было не совсем так. Все покупки были за счёт Глистена, ведь все его деньги к его собственному удивлению вернулись к нему назад, и он до сих пор искренне не понимал, как Тиша могла отказаться от них только из принципа. Значит, он был ей действительно противен. Настолько противен, что даже деньги, его любимое средство решения проблем, оказались для неё ничем. Возвращаясь к теме одежды, Глистен вспоминал, как заказывал её вместе с Роджером, возмещая все расходы с карточки детектива своей наличкой. Роджер тогда ещё возмущался: зачем тому столько одежды, если он всё равно не может выйти из дома? Но Глистен настаивал на своём. И вот теперь его упорство наконец окупилось: выполняя указание «одеться поприличнее», он нехотя натянул серые классические штаны и белую рубашку. — Цк… выпирает, — недовольно цокнул он, разглядывая, как ткань рубашки собирается на поясе в складки. Он дёрнул подол, натянул рукава, но всё равно остался недоволен отражением. Собравшись с силами, он открыл дверь градеробной и шагнул в коридор, а из него повернулся на гостиную. И тут же замер, будто его прибил к полу чей-то тяжёлый взгляд. Сердце ёкнуло, дыхание перехватило. — Что?.. — язык Глистена предательски запнулся. — Её зовут Тиша, если ты забыл, — с привычной насмешкой бросил Роджер, стоя рядом с девушкой. — Не нужно ему подсказывать, он и так прекрасно знает, — сказала она тихо, но твёрдо, и посмотрела на Глистена таким взглядом, от которого хотелось спрятаться. Он встретился с её глазами и сразу же отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как напряглись плечи. В этот момент Глистен, казалось, боялся её сильнее, чем она когда-то боялась его. — Что она здесь делает?.. — уже почти шёпотом спросил он у Роджера, стараясь сделать вид, что говорит только с ним, хотя прекрасно понимал: Тиша слышит каждое слово. Роджер скрестил руки на груди и тяжело вздохнул: — Она здесь, чтоб мы помогли ей выйти на нового серийного убийцу. Тиша теперь работает независимым консультантом, и она помогает полиции. Учитывая то, сколько она пережила и помогла нам, помощь в расследовании не должна быть большой просьбой. — Поимка этого ублюдка, простите меня, — Тиша положила руку к себе на грудь, — по другому не могу его назвать, не только значительно поднимет мне репутацию в полиции, но и поможет снять с тебя, — Тиша снова посмотрела на Глистена, — по крайней мере, большую часть подозрений. На слове "полиции" Роджер скептически хмыкнул, поморщившись глазом. Тиша же, не дрогнув, спокойно парировала: — Роджер, со времён, как ты ушёл из полиции, многое изменилось. И не забывай — это ведь ты сам когда-то подтолкнул меня к этой работе. Ты помог мне найти моё место. Она смотрела прямо на него, с лёгкой, почти благодарной улыбкой. Роджер помолчал, переводя взгляд с неё на Глистена, и в голосе его зазвучала холодная твёрдость: — И всё же, в конечном счёте — только убийца может распознать другого убийцу. — Спасибо, очень приятно, моё желание помогать вам мгновенно взросло. Может ещё скажете мне что-то в духе "это твой единственный шанс искупить грехи"? Те молча на него посмотрели, затем Роджер сделал несколько шагов к окнам. — Глистен, как ты желаешь встретить свою старость? В тюрьме или на улице? — Что, причем здесь это?! — Подумай, Глистен! — чуть ли не рявкнул Роджер, заставив модника постоять несколько секунд в недоумении, и наконец-то допереть до того, что Роджер имел ввиду: Роджер не собирался вечно скрывать его у себя. Это было прямой угрозой: если Глистен не станет играть по правилам тех, перед кем он в долгу, с ним церемониться не будут — просто выпнут. И, что ещё невыносимей для Глистена, — они были правы, по большей части. А он ненавидел это чувство зависимости от кого-то, чувство поражения, долга. Будто, начиная с этого момента, его чувства и личность больше не имеют значения. "Я им не друг. Почему я им тогда нужен? Это ловушка?" Внутри что-то больно кольнуло. — Я не хочу ничего из этого! — Ну так верни себе для начала нормальную жизнь, Глистен! Глистен раздражённо повёл бровью, улыбнувшись в одну сторону, будто только что услышал несуразный бред. — Ладно, ладно.. Глистен осмелился подойти ближе и сесть в кресло, а следом подтянулась и Тиша, устроившись на мягком подлокотнике дивана. Она выпрямилась, скрестила руки и произнесла так спокойно, что от этого становилось только страшнее: — Но прежде всего… я хочу высказать всё, что накопилось к этому наглецу. Роджер застыл на полуразвороте и прищурился. — Опять… — пробормотал он себе под нос, тревожно глядя на обоих. — Ты, Глистен, — начала Тиша с нажимом, — лишал тунов их жизни. Не один раз. И прекрасно понимал, что делаешь. Ты рушил судьбы и семьи. Ты оставлял детей без родителей, родителей — без детей, друзей — без друзей. Ты хоть раз подумал, каково это — потерять близкого из-за таких, как ты? — М-м, ну конечно, началось… — пробурчал Глистен, чувствуя, как ему пытаются навязать ещё больше вины, но Тиша даже не обратила на это внимания. — Ты прячешься за маской, за красивыми словами и безупречными образами, а на деле — жалкое, неуверенное в себе создание, которое любит оправдывать себя. И хватит делать вид, что ты тогда не отвечал за свои поступки! Ты гордился ими. Кулаки Тиши сжимались от злости. Глядя на него, она могла думать лишь об одном: "Неужели ему настолько плевать?!" Глистен закатил глаза и буркнул: — Боже, да я и так прекрасно всё знаю. — Нет, — резко перебила она. — Ничего ты не знаешь, если продолжаешь вести себя так, будто мир тебе что-то должен! Ты обязан хотя бы попытаться понять, что натворил. — Ну конечно, обязан, обязан, обязан… — проворчал Глистен, откинувшись на спинку кресла. — Глистен! — голос Тиши почти сорвался. — В жизни не всё вращается вокруг твоей персоны! Не думай, что раз тебе повезло отделаться испугом, то можно спокойно жить дальше! "Спокойно? Эту жизнь можно назвать спокойной? Я, чёрт возьми, уже целый год прячусь от всего живого!" — мгновенно вспыхнул Глистен. Он крепко ухватился за ручки кресла и поддался вперёд. — Да я уже понял, Тиша, можешь перестать?! — А то что? — её взгляд вспыхнул ледяным презрением. — Зарежешь меня ножом?! Воздух в комнате будто сжался под прессом их ругательств. — Воу, воу! — Роджер поднял руки, шагнув между ними. — Это уже переходит границы. Возьмите себя в руки, мы тут не для ссор собрались. Он строго посмотрел на каждого по очереди. — Я могу уделить вам другое время на дебаты, но не сейчас. Если вы хотите поймать нового серийного убийцу, то стоит заняться этим до того, как в списках пропавших появится ещё один тун. Тишина накрыла гостиную. Роджер, воспользовавшись моментом, шумно выдохнул и наконец опустился в кресло рядом с Тишей, напротив Глистена. — Ладно, — начал он спокойнее, но с твёрдой интонацией. — Теперь давайте говорить о том, ради чего мы вообще собрались. Он жестом попросил Тишу открыть сумку и положить на стол несколько распечатанных листов и старую папку с заметками. — Убийца действует уже третий месяц. Все его жертвы — верующие христиане. Причём не просто «верующие для галочки», а те, кто активно посещали службы, участвовали в приходской жизни. Певчие, добровольцы, наставники для молодёжи. Люди, которых знали и уважали в своём окружении. Глистен хмыкнул и склонил голову набок: — То есть он выбирает тех, у кого белый ореол над головой? — Можно и так сказать, — Роджер бросил на него косой взгляд. — Но дело не только в этом. Он не разбросан по всему городу, как делают большинство маньяков, а сосредоточен в одном районе. Он ткнул пальцем в карту, разложенную на столе. Несколько красных отметок тянулись дугой вдоль узкой улицы. — Вот тут. Один квартал, максимум два. Всё остальное пространство он игнорирует. Значит, убийца либо живёт там, либо имеет к этому месту прочную привязку. Тиша подалась вперёд, изучая карту. — Или работает поблизости, — заметила она. — Верно, — кивнул Роджер. — И ещё кое-что. Убийства происходят только по выходным. Чаще вечером в субботу, иногда в ночь на воскресенье. Это не случайность, это расписание. Глистен приподнял бровь: — Как будто он сам на службу собирается… только со своим ритуалом. Роджер задумчиво провёл пальцем по подбородку. — Возможно. Но методика у него слишком холодная для простого фанатика. Жертвы убиты одинаково — глубокий порез по горлу, без лишних увечий. Чисто, точно. Словно он выполняет задачу, а не получает удовольствие. Тиша нахмурилась. — Значит, это не аффект. Он готовится, выбирает момент и бьёт наверняка. — Именно. — Роджер поднял глаз на обоих. — И, судя по скорости, скоро будет новый случай. Роджер оторвал руки от стола и выпрямился. — Так что у нас есть выбор, — подытожил он. — Либо мы продолжаем спорить, кто кому что должен, либо мы используем головы и попробуем остановить его, пока список имён не стал ещё длиннее. Роджер шумно выдохнул и достал из папки несколько листов. — Ладно. Смотрите. Все убийства произошли в пределах трёх соседних городков. Если смотреть на карту, район небольшой, но церквей там хоть пруд пруди. Он провёл пальцем по списку. — Святого Ладана, Святой Хоругвы, Миры… ещё церковь Святого Икоанны на окраине… маленькая часовня у реки… и, наконец, собор Святого Креста, где собирается самая большая община. — Ох, прекрасно, — вздохнул Глистен и картинно откинулся на спинку кресла. — Весь тур по святым местам, чтоб очистить мою грешную душу. — Перестань, — сухо отрезала Тиша. — Если убийца выбирает жертв именно там, мы обязаны проверить каждое из этих мест. Глистен поджал губы, но ничего не ответил. Роджер бросил на него взгляд и добавил: — Другого пути нет. Начнём с ближайших, посмотрим, что удастся нарыть. Может, убийца оставляет символы, выбирает людей по спискам прихода или даже сам крутится в этих кругах. — Или сам батюшка, — хмыкнул Глистен, но, встретившись глазами с Тишей, тут же изобразил невинность. — Что? Я просто предполагаю. Тиша закатила глаза, Роджер усмехнулся краем века. — Значит решено. Завтра выезжаем и проверим оставшиеся церкви. Сегодня достаточно того, что мы уже обошли. Он собрал бумаги в стопку и отложил на край стола. — Завтра придётся закончить всё, что осталось. Убийца не будет ждать, пока мы решим, кто прав. Тиша кивнула. Глистен недовольно вздохнул, но промолчал. *** "Как же быстро идёт время", — думал Глистен, глядя на мрачный вид за окном. Осень в их районе всегда была дождливой, скользкой и ещё много синонимов слова "неприятной". Но именно эта пора была для Глистена великолепной возможностью надеть гольф или красивый мягкий свитер, которые он очень любил, и в этот раз он ограничился первым вариантом. Прошлая осень для Глистена ощущалась определённо хуже, чем нынешняя, но и назвать эту терпимой язык не поворачивался. Он постоянно оглядывался, боясь лишний раз попасться на глаза тунам, нервно щипал свой воротник. Казалось, будто во всех газетах пишут только о нём. Но это было далеко не главным, что тревожило Глистена, добивая в нём последние остатки гордости. Правда, из дальнейших размышлений его выдернула реальность, не дав зеркалу подвести их к завершению. — Выходим, — скомандовал Роджер, паркуя машину у очередной церкви. Сколько таких они уже обошли за сегодня? Глистен не помнил — давно сбился со счёта. В отличие от холодной улицы, церковь же наоборот встретила теплом и ярким светом. Стены — белые, будто сама духовность, а мебель старая, выглядела так, словно в своих трещинах и потёртостях хранила собственную мудрость. — Что-то всё-таки есть во всей этой тематике верования, — бросил Глистен необдуманно, но без злого умысла. Ему в тот момент стало понятно, почему так многим нравится верить в Бога, наполнять своё сердце надеждой. Он просто отметил вслух, что такая атмосфера действительно притягивает — в ней есть чувство безопасности и чистоты. — Только помни, что для верующих это больше, чем просто тематика, — поспешил напомнить о манерах Роджер, словно мать. Он постоянно его поправлял, будто пытался переучить, а сам, наоборот, вёл себя чересчур правильно, без единой ошибки. Это выглядело подозрительно — и слишком уж знакомо. Глистену оставалось в который раз тихо цокнуть языком — и в ответ тут же поймать недовольный взгляд от Тиши, которая, конечно же, была рядом и ни на секунду не выпускала несчастную душу Глистена из-под своего презрительного прицела. Он уже почти привык. Когда-то на него смотрело куда больше пар таких же холодных, осуждающих глаз. Просто хотелось отвлечься — хоть на что-нибудь приятное. Например, на красивые витражные окна. Было бы здорово иметь такие дома. "Ах да, точно... дом", — мысленно усмехнулся Глистен, закатывая глаза. У него ведь его нет. Да и будет ли когда-нибудь? Все церкви, по сути, строятся по одному и тому же принципу. После десятка посещений он уже научился ориентироваться в них почти как в супермаркетах — а заодно выучил несколько случайных цитат из псалмов и проповедей, от которых его самого порой передёргивало. И вот именно с этого началась их очередная встреча с... — Господи помилуй, — выдохнул Глистен, — что это?!.. Глистен не сразу понял, что именно видит. Перед ним на проходе стояли двое — в одинаковых чёрных рясах, со смиренными улыбками и неестественно синхронными движениями. Лишь через пару секунд до него дошло, что это не близнецы в одинаковой одежде, а сиамские, да ещё и священники этой церкви. От неожиданности он замер, будто его ударили по затылку. Ноги приросли к полу, а взгляд беспомощно блуждал по их соединённым телам. Неловкая гримаса исказила лицо, прежде чем он успел её скрыть. Роджер моментально обернулся и тихо, но резко процедил: — Глистен, не красиво. А Тиша в свою очередь бросила на него свой привычный взгляд — тот самый, который мог бы испепелить даже камень. Раззл и Даззл переглянулись и засмеялись почти хором. Смех был странный — не злой, не добрый, а какой-то... неестественный. — Не переживайте, юноша, — сказал один, с белым лицом. — Мы привыкли к подобным реакциям, — добавил другой, улыбаясь так же, но с чуть другим оттенком выражения. Глистен отступил на шаг, чувствуя, как стыд заползает под кожу. — Вы действительно простите его, он часто сперва говорит и делает, прежде чем подумать, — поспешил за него извиниться детектив и почти сразу перешёл к делу, доставая блокнот: — Меня зовут Даниель, — выдумал себе имя Роджер, — мы расследуем серию преступлений неподалёку. Все жертвы были прихожанами. Возможно, вы знали кого-то из них? И не подскажите, пожалуйста, ваши имена? — Нас зовут Раззл и Даззл , — спокойно ответили священники, всё так же в унисон. — Наш район всегда был сплочён. Горе каждого — наше общее горе. Их голоса сливались в одно странное эхо, будто они говорили из глубины храма. — Приятно с вами познакомиться! Не против, если я задам ещё парочку вопросов? Роджер задавал вопросы, уточнял даты, имена, привычки погибших. Тиша стояла рядом, внимательно наблюдая, как будто пыталась считать хоть тень лжи с их синхронных лиц. А Глистен... просто стоял. Молча. Он чувствовал, как от жары и тесного воздуха под сводами храма начинает кружиться голова. С каждым вдохом шум становился громче. Шёпот молитв, звон колокольчиков, дыхание — всё перемешалось в вязкий, давящий гул. "Прекрати… это просто эхо… просто церковь…" — пытался убедить себя Глистен, но противный звук бился где-то в голове, будто кто-то звенел по его мозгам тонким железом. Он моргнул — и всё поплыло, и, в конец померкло. В следующий миг Глистен уже был дома — вернее, в квартире Роджера, где он жил как сосед. Не помнил как они вернулись домой. События в голове переплитались один за другим, не оставляя шанса что-то вспомнить. Единственное, чего он не забывал, что он замечал каждый день — они снова толком не разговаривали между собой. Как и вчера, и позавчера. Между ними случались лишь лёгкие перекиды словами, но вот так, чтобы сесть и перекинуться мыслями, вместе о чём-то подумать... Этого не было ещё с тех пор, как Роджер узнал, кем являлся Глистен. В тот день, примерно год назад, когда они уезжали из города Глистена, из того злополучного отеля, по заснеженной и тёмной дороге, тогда и случился самый неприятный и страшный разговор. Роджер много ругался — и это мягко сказано. Он был разбит, предан, зол и... Глистен даже не хотел представлять, какие ещё оттенки разочарования Роджер испытал и, возможно, всё ещё испытывает. Все последующие попытки Глистена поговорить с Роджером отсекались. Первые недели жизни в квартире Роджера были невыносимыми; ближайшие месяцы — чуть легче, но всё с той же горечью. Глистен сидел на кухне, подперев голову рукой, и выводил задней частью ручки какие-то каракули на столе. Этот шоркающий звук успокаивал, помогал лучше формулировать мысли, переживать тяжёлые воспоминания. Такая ерунда, но приятная. Незаменимая. Его прервал звук открывающейся двери в ванную. Роджер только что закончил мыться — вышел снизу доверху укутанный в халат, в дешёвых, поношенных своих тапках. Глистен бесшумно встал и, так же тихо, пошёл за ним. Хотел снова попытать удачу — заговорить по-нормальному. Роджер присел за свой рабочий стол, а Глистен мельком взглянул на тапки, зацепившись за логотип. Что-то знакомое... и на немецком. — О, это что, те самые тапки из того немецкого заведения, где мы отдыхали? — спросил Глистен задорно, с наигранным весельем. Впрочем, привычка осталась ещё с прошлой работы. Роджер не сразу понял, о чём речь. Сначала посмотрел на Глистена, как на дурака, потом опустил взгляд на свои ноги. — А, да, точно. Оттуда, — ответил он сухо, снова возвращаясь к ноутбуку и что-то клацая на клавиатуре. Интересно, он действительно работал или просто играл в пасьянс, лишь бы не разговаривать с ним? — Скажи, ты жалеешь о том, что спас меня? — Глистен спросил прямо, не видя смысла тянуть. Роджер определённо не хотел его слушать, а значит, нельзя было упустить возможность задать вопрос, который мучил его уже давно. Руки Глистена по немногу начинали дрожать. Роджер ещё немного постучал по клавишам, будто дописывая что-то, затем убрал руки и медленно развернулся. Каждый его жест будто прожигал воздух — взглядом он уничтожал, пронзая Глистена до самой души. — Если бы я так считал, я бы сдал тебя полиции прямо сейчас, — сказал он холодно. — Я устал повторять одно и то же, Глистен. Я не могу помочь тебе понять то, чего ты сам не хочешь понимать. Бесполезно. Понимаешь? Глистен почувствовал, как внутри всё опадает. Сердце бешено стучало, по телу разлилась противная, мелкая дрожь. Он нервничал. Слишком сильно. Ещё немного — и упадёт в обморок. — Я не хочу звучать грубо, и мне самому противно это говорить, Глистен... — Роджер сделал паузу, смягчив взгляд, — но мне придётся сдать тебя, если всё так и продолжится. Земля словно ушла из-под ног. Глаза заблестели, но он изо всех сил держал слёзы. — Ха-ха, понятно... — нервно рассмеялся Глистен, тут же разворачиваясь спиной, чтобы тот не видел, как он собирается расплакаться. — Раз ванна теперь свободна, я, пожалуй, пойду и тоже помоюсь. Ха-ха... кхм... Роджер ничего не успел сказать вслед, хотя вряд ли вообще хотел что-то говорить. Глистен моментально хлопнул дверью, закрылся на замок и почти сразу же, проскользив спиной по двери, рухнул на пол. "Это убивает. Это просто убивает." Он ничего не мог сейчас сделать, кроме как плакать. Тихо, без всхлипов. Он ещё ничего не сделал, чтобы заслужить это право — право на слёзы, на чувства. Ему ведь, казалось, всё это оплачивается — страдания, боль, одиночество — за то, каким он был. Поэтому он должен принять это. Мужественно понести своё наказание. Ванная комната всё ещё была тёплой после недавнего душа. Пар заполнял помещение — мягкий, обволакивающий, почти ласковый. Он был приятен, как редкие объятия матери, которая изредка, но всё же любит. И ты, наивно обнимая её в ответ, надеешься, что её доброта продлится хоть чуть дольше. Или что хоть кто-то ещё... хоть кто-то, чёрт возьми, обнимет тебя. Он просидел так пару минут, потом неспешно поднялся, помогая себе руками, цепляясь за стены и предметы. Снял одежду, аккуратно сложил её и залез в душевую кабинку. Глистен где-то слышал, что тёплый душ — отличная вещь, чтобы расслабиться. И, похоже, это было правдой. Действительно, становилось легче, когда тебя обволакивает чистая, тёплая вода. Казалось, она смывает не только грязь с тела, но и неприятные чувства, мысли. Хотя... они никуда не деваются. Просто становятся тише, будто спрятались под кожей. "Хорошая альтернатива алкоголю", — улыбнулся про себя Глистен. Он опустил голову, закрыл глаза. Темнота показалась не страшной, а наоборот — уютной. В ней не было ничего из той реальности, что добивает тебя каждый день. "Стоит искупить себя", — подумал Глистен, не зная, как именно это сделать. Может, начать вести себя сдержаннее? Или пойти и действительно чему-то научиться? Попробовать делать хоть что-то хорошее? И в голове щёлкнула идея. Бредовая, странная, но упорно просившаяся быть воплощённой. Глистен никогда не верил в Бога. Может быть, только в детстве, когда ещё не успел познать весь спектр жизни и тунов. Тех, кто верил в Бога, он считал трусами или просто лживыми личностями. Быть "хорошим" ради золотых ворот рая? Любой верующий скажет, что это не так. А Глистен знал — они врут. Лицемерят. Настоящее добро — бескорыстно, не ждёт отдачи. И он жалел, что ни разу не смог быть таким. Что не справился с собой. Он решил. Он вернётся в ту церковь, где встретил сиамских близнецов. Почему именно в неё — он и сам не знал. Просто чувствовал. Будто сам Бог указал. Он должен поговорить с этими близнецами. Исповедаться перед ними. Из всех священников, которых он встречал, именно они вызывали в нём что-то особенное. От них исходила странная одержимость Богом — спокойная, но гнетущая. Каждое их движение, их искусственный смех... напоминали Глистену его самого. Он повернул ручку крана — вода прекратила литься. Насухо вытерся, оделся. Как он и ожидал, Роджер уже ушёл спать к себе, заперевшись в спальне. А Глистену достался гордый сон на диване — в тишине, в одиночестве. Он разложил постель и нырнул под одеяло. Думать больше не хотелось. Слишком много произошло за день. Сон пришёл сам — тихо, почти незаметно, под усталость и тишину. *** Утро было противным — ничем не лучше вчерашнего дня, разве что с небольшим просветом надежды, намёком на мотивацию. Роджер снова молчал, но Глистен не обратил на это особого внимания и отнёсся к его тишине с таким же безразличием, как и сам детектив, хоть теперь это молчание было другим. Похоже, вчерашний разговор всё-таки как-то на Роджера повлиял, хотя пока и непонятно как. Глистен возился у зеркала в прихожей, наматывая красный шарф так, чтобы закрыть большую часть лица. Он выглядел нелепо — слишком нарядно для туна, которому следовало оставаться незаметным. На нём было длинное, красивое пальто приятного песочного цвета, мягкое, будто из доброго мультика. Сверху — вязаная шапка с огромным пушистым помпоном, хотя он и предпочитал вовсе не носить головных уборов. Выглядел он скорее как городской модник, чем как беглец, скрывающийся уже почти год. Роджер стоял чуть поодаль, наблюдая за ним. В лице — смесь раздражения и беспокойства. — Ты серьёзно собираешься вот так выйти? — наконец спросил он. Голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом. Глистен поправил шарф, не глядя на Роджера. — Да. А что? — А то, что туны… туны помнят лица, — Роджер тихо выдохнул. — Ты месяцами боялся выйти хотя бы просто вынести мусор. Исключением была только недавняя вылазка, на которую я сам тебя вытащил. А теперь… просто так решил куда-то пойти? — Поехать, — уточнил Глистен, вводя Роджера в ещё большее недоумение. — Уж не переживай, я ещё не надумал сдаваться полиции. По лицу Глистена скользнула самодовольная улыбка. Он знал, что его ответ заставил Роджера волноваться ещё сильнее, хоть тот лишь скрестил руки и молча отвернулся, не желая видеть, как Глистен открывает дверь. И всё же, когда Глистен выходил, он услышал короткое, почти сорвавшееся: — Будь осторожнее. За долю секунды до того, как дверь захлопнулась, и повисла тишина. *** Город встретил его сухим осенним воздухом и гулом машин. Глистен шёл быстрым шагом, почти нервным, но в его взгляде была и странная сосредоточенная мягкость. Он давно не видел улицы с такой ясностью. Всё казалось чужим, но одновременно давно знакомым. Пока он шёл, оглядываясь на прохожих, он вспоминал, как раньше любил смотреть на город сверху — с крыш, с балконов гостиниц, из окон высоких этажей. С высоты всё было другим. Туны двигались как маленькие фигурки, муравьи: вроде и живые, а вроде и букашки. А он — как будто стоял над ними, выше, осознаннее, лучше остальных. "Смешно,"— подумал Глистен, глядя на витрины. — "Каким важным я себя считал." Эти мысли шли вместе с ним, как тени. В вагоне было мало людей, и Глистен занял место у окна. Он наблюдал, как дома сменяются мостами, парки — пустырями. Город будто растворялся и собирался заново, и Глистен чувствовал себя таким же — рассыпавшимся на части. Он не знал, что скажет священникам. Он не знал, зачем вообще едет. Но что-то в нём тихо подталкивало вперёд, как будто кто-то невидимый держал его за плечи. Район был старый, с тёмными фасадами домов и редкими прохожими. Церковь стояла на небольшом холме, белая, с витражами, которые отражали тусклый дневной свет. Глистен ускорился, почти почувствовав облегчение. Но, когда он потянул за тяжёлую деревянную дверь церкви, та даже не дрогнула. Закрыто. Глистен нахмурился, постучал костяшками по дереву — сначала тихо, потом громче. Но в ответ — только пустое эхо. Он заметил маленькое расписание сбоку, прикреплённое к стене. Чуть наклонился, чтобы прочитать. "Исповедь — только утром. Сервис временно приостановлен на обслуживание." Взгляд застыл на пустом пространстве после точки. Он мог бы вернуться домой. Мог бы списать всё на случайность. Мог бы отложить этот странный порыв говорить со священниками, забыть его. Но вместо этого он сел на ближайшую каменную ступеньку. Длинное пальто легло вокруг, как плащ. Он сложил руки вместе и опёрся на них подбородком. — Придётся подождать, — сказал он сам себе. И остался. Глистен провёл несколько часов, то просиживая, то бесцельно блуждая по району. Он пытался убить время: разглядывал витрины антикварных лавок, заходил в дешёвую пекарню лишь чтобы согреть руки бумажным стаканом с какао, прислушивался к разговорам прохожих. Но мысли всё равно возвращались к церкви — как будто невидимая нить тянула его обратно. Когда он снова подошёл к зданию, на улице уже начинало темнеть. Фонари зажигались медленно, будто нехотя, бросая длинные оранжевые полосы на каменные ступени. Церковь, как и раньше, была тихой и слегка пугающе пустой. На этот раз дверь оказалась открытой. Едва слышное эхо внутри указывало, что кто-то там всё же есть. Глистен сделал несколько шагов внутрь, но тут же его остановил грубый голос: — Извините, приём закончен. Закрываемся через двадцать минут. Из боковой двери вышел невысокий мужчина в сером свитере — явно не священник, скорее работник церкви или сторож. Он смотрел на Глистена с подозрением, будто тот проник в частную территорию. — Я пришёл… — начал Глистен, — …на исповедь. — На исповедь? — мужчина поднял брови так резко, будто услышал что-то нелепое. — Исповедь утром. Утром, понимаете? Уже всё. Завтра приходите. — Но я… — Глистен запнулся. Пережить череду неудач только ради того, чтобы наткнуться на ещё одну из них, было далеко не тем, с чем он мог бы смириться. Он набрал воздух в лёгкие, набираясь решимости. — Мне очень нужно. Сейчас. — Никак нельзя, — работник уже разворачивался, заметно нервничая и раздражаясь. — Всё расписание занято. И вообще, поздно. Глистен почувствовал, как неприятная волна тревоги поднимается где-то в груди. Внутри всё сопротивлялось мысли уйти ни с чем. Он уже настроился, уже собрался, уже решился. А теперь кто-то просто закрывал дверь перед лицом. Он сделал шаг вперёд: — Прошу. Я долго ждал. Я… не смогу прийти утром. — Это ваши проблемы, — буркнул мужчина. — Уходите. Сейчас же. Глистен уже открыл рот, чтобы что-то ответить, но вдруг в воздухе прорезался спокойный, знакомый голос: — В чём дело? Работник резко замолчал. Из глубины храма вышли они — священники-близнецы. Те самые. Высокие, в подтянутой форме, в чёрной сутане с серебристой отделкой. Их лица были бесстрастны, но улыбки — слишком мягкие, чуть переигранные. Как будто нарисованные. Глистен замер. Один из близнецов, тот, что с тёмным лицом, слегка склонил голову, рассматривая его, словно интересный экспонат. — Этот молодой тун пришёл на исповедь, — объяснил работник. — Я сказал, что приём окончен. — Исповедь — дело не расписания, — произнёс второй близнец всё с той же мягкой улыбкой. — А души. Они сложили руки перед собой. — Мы примем его. — Это наш долг, — отозвался тёмный. Работник неловко кашлянул, будто хотел возразить, но не посмел. — Ну… как скажете, отцы. Близнецы почти одновременно повернулись к Глистену. — Идите за нами, — сказали они синхронно, но один — чуть мягче, другой — чуть задорнее. Глистен почувствовал мурашки по спине, но шага назад не сделал. Покорно последовал за ними. А за его спиной работник недоверчиво смотрел ему вслед — слишком долго, будто случилось что-то неладное. Глистен попутно рассматривал иконы, которыми был украшен весь коридор, макеты, судя по всему, священных предметов и свечи, что почти догорели, постепенно окуная всё вокруг в темноту, словно в ужастике. Ему всё ещё было непривычно видеть сиамских близнецов вживую — для него это было откровенно странным и чужим, как один сплошной «недостаток», за который, как ему казалось, их как минимум должны были гнобить или просто бояться. Но вместо этого те пользовались уважением и, может быть, даже некой славой. Теперь стало ясно, почему его тянуло сюда — именно к этим священникам. Они представляли собой ответ, который Зеркальный хотел получить на свой вопрос: как стать таким же почтенным, выглядя как монстр? От своих мыслей Глистен подзабылся. Он слегка дёрнулся, когда Раззл и Даззл, появившиеся будто из тени, мягко взяли его под локоть — так осторожно, словно он был раненым зверем, который может шарахнуться от любого движения. Он почувствовал себя застигнутым врасплох, но не хотел сопротивляться, доказывать свою неуязвимость. Вмиг в его голове отпали все вопросы — он поддался влиянию чарующих слов. — Пойдём, — сказал один из них, трудно было понять, который. — Мы ведь здесь именно для того, чтобы выслушать. Они провели его в небольшую комнату рядом с алтарным залом. Здесь было тихо — настолько тихо, что собственное дыхание отскакивало от стен. Повсюду висели лампы с тёплым, медовым светом, слегка озаряющим тёмные углы. Посередине — низкий столик и два кресла. Никаких тяжёлых перегородок, никаких решёток — всё склонялось к нереалистично высокому комфорту, в каком-то смысле даже принудительному. Глистен неловко остановился у порога. Его пальцы шарили по пальто, пошарпали края, потом он попытался нащупать что-то в карманах. Он не находил места ни рукам, ни плечам, ни взгляду. — Не бойся, — прошептал Раззл, будто опасаясь спугнуть его. — Сюда приходят те, кому тяжело. Ты не первый. И не последний. — Мы не судим, — добавил Даззл. — На то мы и священники. Мы лишь слушаем… и помогаем найти дорогу обратно к свету. Глистен коротко вдохнул, заставил себя пройти к креслу и сел, не спеша откидываться на спинку. Ладони стиснули друг друга, повиснув между коленей. — Я… ха-ха! — нервно засмеялся Глистен, стоило ему попытаться быть откровенным. — Это такая безрассудица. Я даже не верю в Бога, но пришёл вам выговариваться! Знаете, может, мне стоит вернуться назад? Не думаю, что это самое подходящее место для атеиста. — Церковь готова принять любые души, особенно заблудшие, как твоя, — мягко произнёс Раззл. — Не важно, веришь ты в Бога или нет. Добро должно царить безвозмездно, и получить его имеет право каждая душа. Просто скажи то, что лежит на сердце, и мы поймём тебя. На их лицах всплыла очередная одобряющая улыбка. Трудно было поверить, что в ком-то может быть настолько много оптимизма и веры в хорошее. В этом словно должен был быть подвох, но Глистен был слишком измотан, чтобы его искать. Он наконец-то откинулся на спинку кресла, позволив себе чуть успокоиться и сглотнуть наворачивающийся в горле ком. — Меня… многое тревожит в последнее время… — начал он в размеренном темпе, подавленным и серьёзным тоном, задумчиво поднимая взгляд к потолку. — Начиная проблемами с собой, заканчивая другими. — А что из этого беспокоит тебя больше? — спросил Даззл. Его голос звучал тише, чем у брата, но при этом профессиональнее, с капелькой твёрдости. Глистен замер на несколько секунд, собирая в голове ответ. — Другие, думаю. Я не считаю себя неправильным, если что. Под проблемами с собой я имел в виду… что не знаю, что с собой сделать. Что с собой сделать, чтобы вернуть чьё-то доверие после чего-то ужасного. В его словах слышалась ложь — слишком очевидная для близнецов. Те мельком переглянулись и снова обратили взгляды к Глистену, задавая вопросы по очереди. — "Чьё-то" — это какой-то конкретный, очень важный для тебя тун? Мог бы ты рассказать больше о том, что он для тебя значит? — спросил светлый. — Чтобы вернуть чьё-то доверие, нужно знать, что послужило причиной его утраты, — добавил тёмный. — Да. Это очень важный для меня тун. Пожалуй, единственный, чьё мнение меня сейчас волнует, чьё доверие мне хочется вернуть в первую очередь, и… Каждое новое слово давалось всё труднее. На лёгкие словно что-то давило, постепенно лишая воздуха, заставляя медленно задыхаться. Глистен с усилием вдохнул. — Вы никому не расскажете? Точно не расскажете? — Всё, что происходит в этих стенах — конфиденциально, — ответил Даззл. — И не может быть сочтено правдивой информацией, — заверил Раззл. — Никто не вправе использовать её против кого-либо — и с точки зрения закона, и морали. Мы понимаем, насколько тяжёлой бывает ноша у некоторых тунов, и мы здесь, чтобы помочь её снять, Глистен. Услышать своё имя было неожиданно — как раскат молнии среди ясного неба. Они виделись где-то дня два назад, верно? Может, чуть больше… и они так прекрасно помнят его имя? Значит, помнят и всё остальное. Не стоит им разглашать слишком многое. Стоит всё завуалировать, чтобы они, не дай Бог, не узнали лишнего. Посторонние лица в деле не пойдут ему на пользу. У них даже нет догадок, кем мог быть этот церковный маньяк, и, возможно, именно сейчас Глистен находился к ответу ближе, чем когда-либо Роджер в своей дохрена умной аналитической голове. — У вас прекрасная память, да? Откуда вы помните моё имя? Почему вы не выдали нам все даты и время присутствия пропавших?! — обезумел Глистен, вбиваясь пальцами в подлокотники. В его глазах близнецы резко стали выглядеть как угроза, а те, лишь ошеломлённо оценив ситуацию, попытались усадить разъярённого обратно в кресло. — Глистен, у тебя имя, которое совершенно нетрудно запомнить! — возразил Раззл, беря контроль над телом вместе с Даззлом и удерживая Глистена за плечи. — Тебе стало плохо. Ты почти потерял сознание, и тебя поспешили отвести в сторону, чтобы ты мог прийти в себя. Странно, что ты… совсем этого не помнишь, — заметил Даззл. Пыл Глистена спал так же быстро, как и появился. Растерянно похлопав глазами и неловко улыбнувшись, он пробормотал: — Ох… извините. Простите. Я не знаю, что со мной, ха-ха… Я прежде всегда сдерживал себя. Близнецы отпустили его и сели обратно в кресла напротив. Теперь Глистен почувствовал укол совести — за это недоразумение ему, казалось, следовало рассказать картину полностью, ничего не утаивая, чтобы не показаться в глазах отцов ужаснее, чем он есть. Несколько секунд в комнате стояла глубокая тишина. Близнецы не перебивали — напротив, создавали ею ощущение безопасности и полного доверия. — Мы готовы тебя слушать, — осторожно отозвался Раззл. Глистен долго молчал. Очень долго. И только когда понял, что его никто не торопит, не давит, не морщится, он тихо выдохнул слова: — Я… раньше убивал. Убивал тунов. Чудом избежал полиции и всего остального. Молчание близнецов было слишком спокойным — слишком спокойным, чтобы быть человеческим. Но Глистен принял его за принятие. И тогда его прорвало. Он начал рассказывать — медленно, будто пробуя воду носком, но затем всё быстрее и глубже, по накатанной. О том, что думал, что чувствовал, что делал и почему. Как это произошло, чем закончилось и чем продолжалось. Почему считал свои поступки оправданными — и в то же время нет. Как пытался жить с этим. Как каждый новый день напоминал о клейме, которое он сам себе навесил. Раззл и Даззл слушали, иногда склоняя головы, иногда задавая короткие вопросы — будто направляя поток признаний в нужное русло. — И теперь… — Глистен выдохнул, — если мы с командой поймаем убийцу… настоящего убийцу… тогда… наконец-то… снимутся подозрения. Туны перестанут думать, что это я. И я… смогу… жить нормально. Но на последнем слове он осёкся, будто испугавшись собственных намерений. — Это… звучит подло, да? — прошептал он. — Как будто я хочу использовать всё это… чтобы отбелить себя. Близнецы переглянулись — на мгновение, почти незаметно. — Подлость? — Раззл тихо рассмеялся. Смех был тёплым, почти ласковым, и всё же крайне непривычным для Глистена после его истории. — Да разве жизнь даёт нам идеальные пути? — Верные, абсолютно правильные поступки — это сказки, — дополнил Даззл. — В реальном мире каждый спасается так, как умеет. Ты хочешь искупить свои грехи — и в этом нет ничего дурного. Даже если дорога к искуплению… извилистая. Искупиться. Он остановил себя, прежде чем согласиться. Внезапно он понял, что его пугала не мысль быть неправильным, быть ошибкой. Это он всегда мог исправить — он всегда контролировал своё поведение, свои действия. Его пугала мысль быть отвергнутым. Боязнь ошибок исходила из страха быть отвергнутым. Себя можно изменить, но на окружающих не повлиять. Чтобы тебя любили, нужно что-то делать, нужно очаровывать. Глистен давно не гордился тем, что делал, — никогда не гордился. Это был срыв, ужасный срыв, едва ли имеющий хоть малейший шанс на искупление, как бы близнецы ни уверяли его в обратном. Ошибка, которую Глистену страшно признать; страшно предстать лицом к лицу с тем, что убьёт всякое уважение к нему, убьёт его самого. Он отчаянно игнорирует произошедшее, надеясь, что и другие сделают то же самое. Он не спешит снять с себя эту маску, ибо с ней, кажется, боль ощущается не так остро, как если бы он снял её и стал абсолютно уязвимым. Разбит вдребезги. Будто смертная казнь — справедливая мера наказания за его ошибки, которой он всё же хочет избежать. Хочется жить, но те, кого ты убил, тоже хотели. Они были убиты — и ты тоже должен был быть. Почему Роджер не дал ему сгореть в огне? Глаза тяжело сомкнулись. Каждая крупица воздуха в лёгких отзывалась дрожью, отвращением. Не хотелось дышать, лишь бы не заплакать окончательно. Зачем Роджер его тогда спас, если отвергает? Зачем давать жизнь, но не давать её почувствовать? Роджер хочет, чтоб Глистен изменился, и Роджер имел на это право, зеркальный прекрасно это понимал. До невозможности тупое, возмутимо нелепое и от того же смешное с абсурда желание, чтоб после совершения чего-то настолько ужасного тебя погладили по голове и сказали: — Всё нормально. Глистен моргнул, сперва подумав, что ему послышалось. Но нет — белолицый будто выдернул самые светлые слова прямиком из головы, из тёмных, тревожных мыслей. — Мы видим, что ты ищешь свет, Глистен, — шепнул Раззл, положив ладонь ему на плечо. — И это главное. Остальное — не важно. И Глистен впервые за весь день почувствовал, как в груди становится чуть легче — не потому, что он поверил им… а потому что хотел поверить. Очень хотел. Время исповеди подошло к концу, пора было возвращаться... "домой". На прощание он обернулся на близнецов, ещё раз поблагодарив их за оказанную помощь, и уже ступая за порог здания совсем чуть не забыл спросить. — Слушайте, вы запомнили мое имя.. но я ваши до сих пор путаю. Как вас зовут? — Раззл и Даззл, — сказал каждый своё поочерёдно. Они обменялись взаимными пожеланиями и наконец попрощались. Глистена, казалось, долго ещё не будет отпускать этот разговор, хотелось его обсудить с кем либо ещё. Он давно не чувствовал такого вдохновения, не чувствовал себя таким живым, хоть всё ещё немного боялся, что сказал лишнее. Он четко знал, что когда-то такое же вдохновение в него вселил и Роджер, и так жаль, что Глистен уже и не помнил какое именно. Да и к черту оно надо! Пока одни двери от него закрылись, двери Бога были открыты ему всегда, освещая тому путь светом. И похоже, Глистен был уже близок к тому, чтобы уверовать в него.