Как сбежать из тюрьмы: пособие для тюремщика

Сырая, обшарпанная тюрьма. Её светлые стены были отнюдь уже не новые, а штукатурка облезала тут и там. Длинные коридоры, вдоль которых находилось множество железных дверей и решёток, не очень высокие потолки. Чувствовалось тесно; по бокам как будто что-то сжимало. Тяжело нависало над головой. Спасибо, что хоть волосы не тронули. Достоевский остался при своей шевелюре, хотя подозревал, что ухаживать за ней дорогими средствами, как прежде, здесь уже не получится. Фёдора сопровождали до его камеры, позади его руки были в наручниках. Он уже оделся в стандартную тюремную одежду — тёмная рубашка, поверх тонкая куртка с воротником и такие же тёмно-серые брюки. Они чувствовались слишком свободными и то и дело порывались спасть с тонкого тела заключённого. На лице Достоевского не было прежней ухмылки, что играла на его лице в зале суда. Там он чувствовал себя победителем, но сейчас он ощущал совершенно обратное. Из прежних хороших условий его привели вот сюда, одели в непонятную старую синтетику и скованного, униженного и уничтоженного сопровождали по запущенному и грязному коридору. — К вам новенький, — из-за спины Фёдора послышался бас кого-то из сотрудников, и заключённого толкнули в одну из камер, а затем захлопнули за ним тяжёлую железную дверь. Это чувствовалось сильно. Его шпыняли, грубо пихали, а этой дверью вообще убить можно. И тут Достоевский почувствовал на себе больше чужих взглядов… Это была обыкновенная камера на четырёх человек с койками. Две железные старые рухляди — двухъярусные кровати, способные развалиться под заключёнными в любой момент. Стены были серые, а небольшое окошко между двумя верхними кроватями было замуровано толстой решёткой. Собственно, новенький был здесь четвёртым по счёту. Была свободна одна нижняя кровать с очень неприятно выглядевшим бельём. Наверху сидели двое арестантов, а напротив Фёдора на иной нижней койке покоился какой-то лысый тип. Этот человек выглядел потрёпанным и даже обезумевшим, в его тёмных глазах мелькало что-то ненормальное. Он сразу завёл разговор с Достоевским, представился и начал рассказывать что-то о себе, вроде как, что он работал таксистом и влачил настолько жалкое существование, что планировал в скором времени покончить с собой, когда его вдруг ложно осудили. Но коррупционер его не слушал и не запомнил даже имени. Лицо Фёдора не скрывало его разочарования и раздражения. Он смотрел как будто в пустоту перед собой, хотя замечал мелкие детали своего будущего жилища на ближайшие несколько лет. Его брови свелись вместе, а уголки губ скатились вниз. Теперь мужчина выглядел досадно. Он вздохнул и проследовал к своему месту. Ему ещё что-то пытались говорить, но Фёдор лишь молча сел на свою кровать и попытался выправить это ужасное бельё. Он даже прилёг. Но чувствовал себя отвратительно. Это загаженное место… дешёвый и старый материал. Что-то неправильное и непривычное ему. Что-то раздражающее и мерзкое. — Фёдор, — буркнул мужчина что-то в ответ на, вроде как, вопрос, как его зовут. Затем расположился на койке и приобнял подушку руками. Почему-то очень сильно хотелось спать, и после испытанного прилива сначала эйфории, а потом неприязни его затянуло в сон…

***

— На ужин, на ужин! Подъём! Ещё не время спать! Фёдор еле опомнился. Из-за железной двери послышался весёлый голос, совсем не грубый, в отличие от приведшего его сюда надзирателя. В голосе этого охранника слышалась сила, но в то же время и расслабленное отношение к своей работе. Достоевский это подметил, когда медленно поднялся с кровати, а затем к нему подошёл тот самый лысый и начал тыкать, чтобы точно проснулся. — Руки, — цыкнул мужчина, и назойливый заключённый тут же отстал. Дверь со скрипом отворилась, и Фёдор недовольно зашевелил затёкшими плечами. В его голове пронеслась мрачная мысль о том, что ему действительно придётся прожить здесь какое-то время, даже если и не весь срок. Он поднял свой выражавший лишь злобу взгляд и тут же поморщился, узрев вошедшего. Охранник в тёмно-синей форме выглядел как человек, которому здесь было не место: молодой, улыбающийся от уха до уха, со светлыми и очень длинными волосами, собранными в тонкую ровную косу. Его глаза, оба разного цвета, сверкали; правый был зелёным, а левый — блекло-голубым. Это приковало внимание Достоевского. Надзиратель сразу заметил новенького и обратил свой искрящийся от радости лик к нему: — О-о-о, кто это тут у нас? Дай угадаю, подожди минуточку... хм-м... А, точно! Новый заключённый! — охранник звонко рассмеялся и подошёл ближе к Достоевскому. — Я Николай Гоголь, двадцать пять лет, работаю тут уже почти три года с графиком два через два, рад познакомиться! Позже поболтаем ещё, как тебя звать? Коррупционер, пребывавший в шоке от такого явления в этом убогом мрачном месте, растерянно представился, удивляясь, что выглядевший довольно взрослым и крупным надзиратель был на целых четыре года младше него. Николай крепко и энергично пожал ему руку, а затем отвесил спящим на верхних койках по подзатыльнику и вывел их всех в коридор. Достоевский недолюбливал такой тип людей, ой как недолюбливал. Чересчур яркие, жизнерадостные, как будто их бытие состояло из сплошного беспечного веселья. И уж чего-чего, но такого он увидеть в колонии не ожидал. А тюремщик ещё и сказал, что это уже как три года его работа... что-то из разряда фантастики. Уныние и безнадёга сочились в этом месте из каждой щели, впитывались в грубые ткани, проникали вместе с кислородом в лёгкие. Этого же дурака как будто здешняя атмосфера ничуть не тревожила и не смущала. Он раздражал. За окном было где-то полпятого вечера, хотя сейчас Достоевский испытывал сложности с определением времени. Ужин проходил довольно рано; новоприбывший заключённый ещё не успел проголодаться и отдохнуть, а его уже куда-то повели. Какую-то странную лёгкую надежду на вкус еды он почему-то испытал. Четверых из одной камеры сопроводили в подобие столовой. Всё тот же коридор… по ходу дела Фёдор вырисовывал в голове карту всего, что видел вокруг. Он посчитал, что было бы славно научиться тут ориентироваться как можно быстрее и запомнить новые места. Новенький решил идти последним, а за ним конвоем следовал подпрыгивающий от радости Николай. Эта тесная, э-э, закусочная... или трапезная… у Фёдора не хватало слов для описания. Их привели в небольшой зал, где были большие старые окна с решёткой и блеклые голубые стены. Хоть какое-то разнообразие. Множество деревянных столов в ряд и жёстких скамеек. Заключённые из других камер занимали свои места, Достоевский сел с краю и стал дожидаться своей порции. Из столовых приборов он увидел нож с закруглённым концом и такую же слабенькую вилку с непонятными разводами. Было кристально ясно, по каким причинам они выглядели так. Ужин принесли рыбный, поскольку кто-то из толпы сболтнул, что их обед проходил мясным, так что бывший прокурор смекнул, что блюда здесь чередовались. Им подали минтая и картофельное пюре. Было даже многовато на одного человека. И выглядел ужин не очень приятно — явно не ресторанный уровень. Фёдор не привык так питаться. Совсем недавно он заказывал доставку еды, либо ходил по дорогим ресторанам, либо готовил из очень хороших ингредиентов дома… Здесь же картошка была самая дешёвая, и где-то даже попадались шкурки из-за плохой очистки. А в тарелке у лысого сокамерника, севшего сбоку от него, виднелись участки гнили. «Ну и поделом», — сказал про себя Достоевский. Рыба выглядела вроде как съедобной… но мужчина всё равно морщился и отстранялся. — Что, не нравится? — усмехнулся Гоголь, который скрестил руки на груди и встал рядом с новеньким. — Чего ты скукурузился? Здесь ещё неплохо готовят! Сам иногда тут перекусываю! «Вот это предпочтения у тебя», — в мыслях раздражённо буркнул Фёдор. Достоевский взял в руки оба столовых прибора, изящно отрезал себе кусочек этого месива и отправил в рот. Тут же нахмурился от противного ощущения на вкусовых рецепторах, привыкших ко всему самому лучшему и дорогому, но продолжил жевать это нечто, ибо понимал, что без еды ему будет здесь совсем плохо. Тюремщик Гоголь, не отходивший от него всё это время, хохотнул и засмотрелся на манеры Фёдора, который сильно выделялся от остального стада преступников в столовой, многие из которых пожирали свои порции прямо руками, не удосужившись даже сполоснуть грязные, пыльные ладони перед трапезой. Достоевскому на всё, что творилось вокруг него, было в крайней степени индифферентно, он всеми силами старался жить своей отдельной жизнью и не замечать ничего. Ну, за исключением Николая, который с первых секунд невольно бросался в глаза и искажал тюремную картину; он не меньше игнорировал окружающие обстоятельства.

***

По дороге обратно в камеру Достоевского начало мутить. От оставшихся на языке противных вкусов, которые не скрыл даже чёрствый хлеб, к горлу подступала тошнота, но, некоторое время поборовшись с собственным организмом, преступник улёгся на свою койку головой к двери. На него внезапно накатило большое чувство тоски и отчаяния, накрыло с головой и сконцентрировалось где-то под солнечным сплетением, заставляя хотеть совсем по-ребячьи затрястись и заплакать. Разумеется, он этого не сделает, но... — О дивный, дивный посетитель! Ты навестил мою обитель! Зачем же тайная тоска Всю душу мне насквозь проходит, И на седого старика Твой образ дивный сдалека Волненье странное наводит? Приятный голос сбоку от решётки вдохновенно мурчал какие-то стихи, вытягивая Фёдора из его морального болота. Он слегка расслабился и повернул голову к выходу из камеры, но никого там не увидел: Гоголь сидел справа. Никто из заключённых в этом коридоре не прерывал его, видимо, все уже давно привыкли к причудам надзирателя. Коррупционер невольно заслушался и осознал, почему все молчат: стихотворение успокаивало, как будто его читал близкий и родной человек. Дарило измученным душам мир и покой. Уголки губ бывшего прокурора дрогнули, и под убаюкивающие строки он мирно провалился в сон.