Как сбежать из тюрьмы: пособие для тюремщика

Тихо щёлкнул замок, и тяжёлая дверь камеры отворилась. Николай скользнул внутрь, быстро огляделся и закрыл за собой. Фёдор, сидевший на краю койки, поднял голову и посмотрел на него. Он казался отстранённым, погруженным в свои мысли. Они обменялись приветами, Гоголь сел рядом с заключённым на кровать и осторожно прикоснулся к его руке. Кожа Достоевского была холодной, словно мрамор. — Сигма меня сегодня вызывал, — начал Николай, вздохнув. — Сказал, что я слишком часто задерживаюсь, и он не особо верит в мои объяснения. Я еле выкрутился. Коррупционер перевёл взгляд на надзирателя. В тёмных глазах промелькнуло беспокойство. — И что ты ему сказал? — спросил Фёдор. — Сказал, что ты отравился, и я остался присмотреть за тобой на ночь, — ответил тот, избегая его взгляда. — Вроде поверил. — Вроде? — переспросил Достоевский, подняв бровь. — Ну да, — Гоголь нервно потёр руки. — Он будет наблюдать за мной… Фёдор молчал некоторое время, обдумывая услышанное. Затем вздохнул и произнёс: — Это опасно, Николай. Очень опасно. Тюремщик взял его руку в свою и приподнял, чтобы поцеловать тонкие пальцы и тыльную сторону ладони. — Я понимаю, — ответил он, поднимая глаза. — Я попросил Сигму перевести меня на пятидневку, чтобы быть поближе к… чтобы подзаработать. Я так чаще смогу приходить к тебе после отбоя… Достоевский молчал, обдумывая его слова. Он понимал, что надзиратель рисковал ради него, и это странно трогало до глубины души. — Ты сумасшедший, — сказал заключённый наконец с лёгкой улыбкой. — Может быть, — ответил Николай, улыбаясь в ответ. Фёдор посмотрел в разноцветные глаза и увидел в них столько теплоты и надежды, что не смог отвести взгляд. — Может быть, — осторожно продолжил Достоевский, — я и прав. Тёмные пряди чуть закрыли его лицо. Никогда раньше ему не было дела до того, что там станет с кем-то другим, и сейчас он, кажется, впервые переживал. Волновался о Гоголе. Это было ещё одно новое и не сказать, что приятное чувство, но оно дарило ощущение какой-то значимости. Почему? Этот тюремщик заполонил мысли. Его нахождение рядом только ускоряло наполнение разума бывшего прокурора персоной надзирателя. Тишина в камере стала почти осязаемой, наполненной невысказанными словами и искрящимися чувствами. Достоевский знал, что этот невинный тюремщик может изменить его жизнь, может вытащить из тьмы и показать ему свет. Но Фёдор боялся. Боялся открыться, боялся довериться, боялся полюбить. Но, глядя в глаза Гоголю, он понимал, что не может устоять. Он был готов рискнуть, готов отдать… Это было похоже на прыжок в бездну. Фёдор чувствовал непреодолимое влечение. Его губы, обычно сжатые в презрительной усмешке, дрогнули, а затем медленно коснулись манящих, желанных губ Николая. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, словно прикосновение крыла бабочки. Достоевский пробовал, изучал, осторожно исследовал чужую территорию. Он целовал Гоголя так, как делал всё в своей жизни: с отточенным мастерством, концентрацией и изяществом. Дыхание надзирателя сбилось, стало прерывистым. Он ожидал этого поцелуя, жаждал его каждой клеточкой своего тела, но, когда это произошло, он растерялся, не зная, как реагировать. Коррупционер почувствовал эту нерешительность и коснулся его подбородка, призывая к ответу. Николай, словно пробуждаясь от оцепенения, ответил на ласку, проведя ладонями по талии Фёдора, будто опасаясь причинить ему боль. Поцелуй углубился. Фёдор прикоснулся к белоснежным волосам Николая, а тот, в свою очередь, крепко прижал его к себе, словно боясь отпустить. Неловкость всё ещё витала в воздухе. Достоевский разорвал поцелуй, глядя на Гоголя с нежностью и лёгким вызовом, и одним плавным движением откинулся на подушку, увлекая за собой надзирателя. Последний медленно опустился на кровать, нависая над Фёдором. Тюремщик смотрел на него с обожанием, словно перед ним находился хрустальный сосуд, который было страшно разбить; точно завороженный, Николай изучал детали его лица. Тонкие аристократические черты, чуть заострённый подбородок, тонкие губы, сейчас приоткрытые в ожидании. Он видел в этом лице не только красоту, но и грусть, усталость, какую-то скрытую боль. Ему хотелось залечить эти раны, согреть это холодное сердце. Оба тяжело дышали. Гоголь — от неожиданности и волнения: этот заключённый вот, находился прямо перед ним, в его власти, и его хотелось взять. А Достоевский сильно поборол себя, чтобы решиться на такой ответственный шаг. — Ты уверен? — смущённо уточнил надзиратель. Фёдор слабо улыбнулся, приподнял руку и коснулся щеки Николая. Его прикосновение было мягким, почти воздушным, но от этого у тюремщика по коже побежали мурашки. — Я в твоих руках, Коля, — прошептал коррупционер в ответ, и в его голосе не было ни тени сомнения. Эти слова словно сняли оковы с Николая. Он опустился ниже, прижимаясь своим телом к телу Фёдора. Поцелуй стал более страстным, более требовательным. Гоголь расцеловывал своего заключённого так, словно пытался вобрать в себя всю его тоску, всё его одиночество. Он целовал его губы, его щёки, шею, нежно ласкал тонкую кожу, а руки перешли к тёмным волосам. Фёдор ответил на поцелуй, отдаваясь во власть своих чувств. Он ясно ощутил, как его тело наполнялось теплом, как отступали страхи и сомнения. Он больше не боялся, он доверял Николаю, он верил ему. Руки светловолосого блуждали по телу Достоевского, изучая каждый изгиб, каждую линию. Он нежно гладил его плечи, его бока и талию, его бёдра. Движения стали более уверенными и сильными. Фёдор чуть постанывал, прижимая Николая к себе ещё крепче. Он ощущал, как его тело горело от желания, как кровь бурлила в венах, и хотелось ещё, ещё, ещё. Гоголь разорвал поцелуй, тяжело дыша. Он посмотрел на Достоевского, и в его глазах читалось обожание. — Прости, если я что-то делаю не так. Фёдор улыбнулся и дотянулся рукой до белой косички. — Все хорошо, Коля, — прошептал он в ответ, — просто доверься. Он притянул Гоголя к себе и снова поцеловал его. Их тела слились в страстном объятии, и в этот момент они забыли обо всём: об их камере, о тюрьме, об их прошлом и будущем. Они были только здесь и сейчас, только они вдвоём, связанные любовью и вожделением. Надзиратель отвлёкся, чтобы расплести свою косу. Он быстро снял резиночку и отложил её в сторону. Ухмыльнулся и перед коррупционером предстал во всей красе со своими распущенными белыми волосами. Его длинная шевелюра легла ему на шею и широкие плечи и блеснула на лунном свету, который попадал в камеру из мелкого решётчатого окна. Затем Николай расстегнул свою форму и быстро избавился от верхней одежды, сбросив её на пол. Большая и влажная фантазия заключённого воплотилась, и это только подтвердило тело тюремщика. Достоевский обомлел и широко раскрыл глаза. Это было… определённо то, что он хотел увидеть с первых дней, как только начал что-то чувствовать к Николаю. Он приподнял руки, пальцами коснулся кончиков светлых волос и накрутил одну из прядок, а второй рукой сжал талию того. Вскоре Гоголь наклонился и начал расстегивать пуговицы на рубашке Фёдора, после чего нежно провёл ладонями по обнаженной груди. Тюремщик почувствовал, как под его пальцами вздрагивала кожа, как учащалось дыхание его партнёра. Николай стал снова покрывать поцелуями его шею, его плечи, его грудь. У Достоевского это вызывало лёгкую дрожь во всем теле. Заключённый опустил веки и приоткрыл рот, постанывая. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым, таким свободным, таким живым. В один момент понял, что был готов отдать всё, только лишь бы… Лишь бы быть с Гоголем. Остаться навсегда. Любить его и быть любимым им. А о том, насколько эта мысль неправильна и абсурдна, он сможет позагоняться после. Надзиратель поглядел на прекрасное лицо своего партнёра, после чего обратился к руке Достоевского и начал её расцеловывать. Заострил внимание на пальцах с потрёпанными ногтями. — М-м… больше не грызи эту красоту, Дося, — проговорил Гоголь, пока чмокал кончики тонких пальцев. «Дося?» Заключённый только начал получать от этого удовольствие, как вдруг в его мозгу что-то щёлкнуло. Причём очень громко и неприятно. — Какой я тебе Дося? — окрысился Фёдор, — не называй меня больше так. Николай только ухмыльнулся в ответ. — Хорошо, только следи за своим тоном~ Эта реакция со стороны Достоевского была яркой. Очень хорошей и эмоциональной для человека, который вечно закрыт и ничего не говорит о себе. А сейчас он так ясно и превосходно ругнулся… Что захотелось ощутить это ещё раз. Он углубил свои поцелуи и стал брать аристократические пальчики в рот. Обсасывал прекрасные кончики и касался языком этих бедных ногтевых пластин. Что вызвало новый прилив эмоций и жар у Достоевского. Он никогда такого не испытывал прежде… Фёдор застонал, выгибаясь навстречу ласкам. Тепло разлилось по его телу, сконцентрировалось внизу живота, превратилось в сладкую тянущую боль. Он запустил пальцы в шелковистые светлые волосы, притягивая тюремщика ближе к себе. Луна, заглядывающая сквозь маленькую решётку, серебрила бледную кожу, играла бликами на влажных губах. Воздух в тесной камере стал густым и горячим, пропитанным ароматом чего-то остро-сладкого, напоминающего запах дождя на раскалённом асфальте. Гоголь поднял голову, его разноцветные глаза блестели. Он обвёл взглядом лицо Достоевского, задержавшись на дрожащих ресницах и румянце на щеках. В этом взгляде смешались нежность и вожделение, будто что-то первобытное и дикое. Он провёл языком по острой линии челюсти Фёдора, спустился к его шее, оставляя влажный след. Коррупционер вздрогнул, сдерживаемый стон превратился в хриплый шёпот. Он чувствовал, как контроль ускользал, как разум туманился под напором желания. Он хотел большего, жаждал прикосновений ещё и ещё… Надзиратель, словно услышав его невысказанную просьбу, наклонился ниже. Его губы коснулись чувствительной кожи на груди Фёдора, обводя один из сосков языком. Последний выгнулся, его пальцы сжимались и царапали спину Николая. Но Гоголь не остановился на этом. Он опустился на колени перед заключённым, медленно расстегнул ремень на брюках Достоевского, руки вздрагивали от волнения. Ткань соскользнула вниз, обнажая светлую кожу. Фёдор затаил дыхание, ощущая во всём теле отдающий ритм частого сердцебиения, и не отводил взгляда от Николая; в его глазах читалось смешение смущения, предвкушения и вспыхнувшей страсти. Он не был уверен, что готов к этому, но в то же время его тело жаждало близости с этим человеком. Тюремщик наклонился и коснулся губами бедра коррупционера. Лёгкое прикосновение вызвало у Достоевского дрожь, а кровь прилила к его лицу. — Ты такой красивый, Дося, — прошептал Гоголь, его горячее дыхание приятно опаляло кожу. Фёдор вновь дёрнулся от этого обращения, не успел поморщиться, как на этот раз протест застрял у него в горле. Его сознание боролось с нахлынувшими чувствами. Но тело его не слушалось и не собиралось останавливаться. Николай провёл языком вверх по аппетитному бедру, приближаясь к самому сокровенному. Достоевский застонал, двигаясь навстречу наслаждению, которое сводило его с ума. Он не мог сопротивляться, не хотел сопротивляться. Он просто хотел быть здесь, в этом моменте, со своим возлюбленным, позволить себе ощутить хоть каплю счастья, хоть искру надежды в этом царстве тьмы и несвободы. Надзиратель обращался с ним, словно с пушинкой. Обхватывал и сжимал бока, затем бёдра. И в этот момент Фёдор перестал думать. Он перестал анализировать и что-либо планировать. Просто отдался этому моменту, этому чувству, этому человеку. Достоевский обвил ногами талию Николая, прижимаясь к нему как можно ближе, словно желая слиться в одно целое. Он чувствовал его возбуждение, его силу и любовь. И впервые за долгое время Фёдор ощутил себя живым. И отдавал себя не меньше. Убирал длинные волосы с шеи тюремщика и покрывал её горячими поцелуями, приятным ласковым дыханием, пока его тонкие руки трогали всё, оставляли следы и царапины на теле Гоголя… Желание Николая взять заключённого, сделать его своим, стало всепоглощающим. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы заглянуть в тёмные глаза, ища на то подтверждения, разрешения. Увидев в них жадность Достоевского и отражение собственной страсти, понял, что медлить больше нельзя; надзиратель наклонился ниже, снова лаская того языком, заставляя Фёдора извиваться от удовольствия. Когда коррупционер лежал перед ним обнажённый и трепещущий, тюремщик опустился на колени, готовый отдаться ему без остатка, погрузиться в этот омут страсти и забыть обо всём на свете... Готовый взять его своей любовью, желанием и страстью… Скоро они лежали, обессиленные, на этой узкой тюремной койке. Нежный свет по-прежнему проникал сквозь решётчатое окно, окутывая их полуобнажённые тела серебристым сиянием. Каждый вздох отдавался эхом в тишине тёмной камеры, напоминая о только что пережитом безумстве. Фёдор, прижавшись к Гоголю, чувствовал его тепло, слышал его сердцебиение. Он закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающие моменты счастья. Разум был тих, впервые за долгое время освобождённый от своих вечных размышлений, контроля и поисков. Николай поглаживал спину заключённого и смотрел на его засыпающее умиротворённое лицо, и в сердце росло странное, необычное чувство. Это была не просто страсть или похоть. Это было что-то гораздо большее, что-то, что заставляло его забыть о своём долге, о своём положении, да хоть профессии, любой работе. Обо всём в мире, кроме этого человека рядом с ним. Он знал, что должен уйти. Ему не полагалось здесь быть. Но мысль о том, чтобы оставить Фёдора одного в этой холодной, мрачной камере после испытанной ими жары, казалась невыносимой. Что-то глубоко внутри противилось этому, кричало о том, что он должен остаться, что он нужен здесь. Надзиратель осторожно отстранился от Достоевского, стараясь его не разбудить. Сел на край койки, обдумывая своё решение. Мысль о том, что он подвергает себя, да и Фёдора тоже огромному риску, мелькнула в голове, но тут же была отброшена. Не хотелось уходить. Гоголь поднялся и тихо подошёл к двери камеры. В темноте он нашарил замок, открыл его бесшумно и выглянул в коридор. Никого. Он вздохнул с облегчением и закрыл дверь обратно. Постояв недолго, и просверлив взглядом уже, кажется, не одну сквозную дыру в этой двери, он развернулся и облокотился на неё спиной, чувствуя себя счастливым как никогда. Вид мирно посапывающего после секса Фёдора заставил его умилиться, и в этот раз он не просто остался с ним в камере на ночь, но и разделил какую-никакую постель. Это дарило невозможные эмоции, всё складывалось даже слишком хорошо. Однако на то, чтобы размышлять обо всяком, у надзирателя тоже уже не осталось сил, поэтому он аккуратно прилёг на узкую койку, прижимая под одеялом к себе своего любимого, и вместе с ним провалился в сон. В пять утра, когда первые лучи рассвета едва пробивались сквозь тюремные решётки, Николай проснулся. Чувство вины и тревоги мгновенно нахлынули на него. Он лежал рядом с Достоевским, спящим безмятежным сном, и понимал, что переступил все границы, нарушил все правила. Но, несмотря на это, он не мог заставить себя пожалеть о случившемся. Он осторожно потянулся на койке, стараясь не разбудить Фёдора. В душе царила странная лёгкость. Он огляделся вокруг; камера была маленькой и унылой, но сейчас она казалась ему самым уютным местом на земле. Позже заключённый зашевелился и открыл глаза. В его взгляде читалось удивление и растерянность. — Коля? Что ты здесь делаешь? — прошептал он, сонно моргая. Гоголь помешкал, его глаза начали разбегаться по кровати, а затем и комнате, но потом он лучезарно улыбнулся Достоевскому и ответил: — Я не мог уйти… Хотел остаться с тобой. Узник молчал, переваривая услышанное. Затем на его лице появилась слабая ухмылка. — Ты сумасшедший, — сказал Фёдор тихо. — Возможно, — ответил Николай, ухмыльнувшись в ответ, и прикоснулся своим носом к носу бывшего прокурора. «…И мне это нравится», — про себя закончил мысль Достоевский, улыбаясь действиям Гоголя. Наступила тишина, прерываемая лишь тихим дыханием. Коррупционер смотрел на надзирателя, словно видел его впервые. Он изучал каждую черточку его лица, каждый изгиб его губ, а больше всего внимания приковывали необычные глаза… — Я никогда раньше не спал с мужчиной, — признался Фёдор, нарушив молчание. Тюремщик удивленно поднял брови. — Правда? Тот кивнул. — Вообще ни с кем, если быть совсем честным. Это… было необычно, — заключил заключённый. — Но… мне понравилось. Николай улыбнулся и нежно провел рукой по волосам Достоевского. По всему телу разлилось приятное ощущение собственничества от того, что он стал первым у Фёдора. — Мне тоже, — прошептал он. Они еще долго лежали так, в обнимку, наслаждаясь утренней тишиной, когда все в тюрьме ещё спали, и близостью друг друга. Но внезапно Николай вспомнил о времени. Подъём у заключённых был в шесть утра, а сейчас было по ощущениям пять тридцать. — Мои биоритмы подсказывают, что мне пора!!! — промурлыкал он и вскочил с койки. — Скоро подъём! Фёдор вздохнул, и в его лице промелькнуло сожаление. — Я знаю, — ответил он. Тюремщик подошёл к окну, положил руки себе на талию и посмотрел на небо. Оно было уже светлым, окрашенным в нежные розовые и оранжевые тона. — Давай сделаем вид, что меня тут не было, — с улыбкой сказал Николай, поворачиваясь к коррупционеру. — Я просто пришёл на работу, как обычно. Достоевский кивнул. — Хорошо, — ответил он. А затем заметил на краю кровати резинку для волос, взял её, рассмотрел и перевёл взгляд на распущенные волосы надзирателя. — Позволишь? Николай удивлённо посмотрел на него, но кивнул в ответ, подошёл к койке и сел на пол спиной к Фёдору. Заключённый начал плести из длинных, нежных белых волос косичку. Его пальцы ловко перебирали пряди, создавая сложный узор. — Ты умеешь плести косы? — спросил Гоголь. — Только в теории, но хочу попробовать, — усмехнулся Достоевский. Закончив плести причёску, он полюбовался своей работой. И чуть не замер, завороженный искрящимся блеском восходящего солнца на упругих белоснежных прядях. Они шустро оделись. Николай надел свою форму надзирателя, а Фёдор — тюремные чёрные робу и брюки. Они стояли друг напротив друга. — Скоро увидимся, — прошептал Гоголь. — Увидимся, — эхом отозвался Достоевский, чувствуя, как щёки заливал румянец, и хотелось улыбаться. Наверное, впервые в жизни не предвкушая чьи-то страдания и свой выигрыш, а просто и по-доброму улыбаться своему любимому человеку... Николай собрался было уходить, но вдруг помедлил и вернулся к Фёдору. Не давая тому даже спросить, чего он ещё здесь, мягко потянул его за подбородок и нагнулся поцеловать на прощание. После поспешно вышел из камеры, аккуратно заперев за собой дверь и расплываясь в улыбке так, будто только что исполнил свою мечту. Уже снаружи на мгновение он задержался, прислушиваясь к тишине коридора. Затем, сделав глубокий вдох, направился к посту дежурного, стараясь придать своему лицу обычное выражение. Внутри всё трепетало от волнения и страха: мало ли, кто-то слышал их ночной концерт. Хотя в этом коридоре больше не было людей, а они старались быть как можно тише, как можно более беззвучными... Или кто-то заметил, что Николай в очередной раз спал не дома, а здесь, с заключённым в одной койке… Он взял ключи от остальных камер и начал свой обход, стараясь не выдать своего состояния. Он будил арестантов привычными командами, но в его голосе звучала какая-то новая интонация, которую он сам не мог объяснить. С большой натяжкой можно было бы назвать это эйфорией. Наконец он добрался до камеры Фёдора. Громко брякнул ключами, распахнул дверь и с притворной, скорее смешливой строгостью скомандовал: — Подъём, товарищ Достоевский! На завтрак, завтракать, кушать, кушать! Заключённый, который не спал, а лежал с закрытыми глазами в ожидании, — о чём Николаю было известно, — драматически медленно поднялся с койки. Их взгляды встретились, и между ними промелькнула искра понимания, которую они оба старательно скрывали от посторонних глаз, а затем и тихий смешок. Гоголь развернулся и пошёл по коридору, а Фёдор последовал за ним. В воздухе висело невидимое, каким-то образом приятное напряжение, которое они оба ощущали. В столовой Достоевский постоянно ловил на себе взгляд надзирателя, и в этих ярких глазах он читал всё от нежности до страсти и безумия. И он знал, что эти недавние ночки изменили их жизни навсегда. Они переступили черту, нарушили все законы (Фёдор отныне ощущал на себе груз не только коррупции), и теперь им придётся жить с этим секретом, который связывал их невидимой нитью в этом странном, замкнутом и ограниченном мире тюрьмы. И эта нить, несмотря на всю опасность и непредсказуемость их положения, давала им силу и надежду. На что? Они ещё не знали. Но они знали, что они вместе, и это было самое главное. — …И мне это нравится. Они возвращались в камеры, и Достоевский с Гоголем всегда пользовались тем, что вечно плелись в конце толпы. Подальше от других. — М-м? — вопросительно протянул Николай. — Сумасшедший. — Фёдор ощерился и прикусил губу. — Сам не лучше, — тюремщик усмехнулся. Приобретённое счастье заключённого омрачало лишь одно. Оно безотказно сходило на нет от одного только присутствия Гоголя, но стоило Достоевскому остаться с собой наедине, или даже просто вдали от него, резко возрастало и пронзало острыми шипами со всех сторон. Причиняло боль и нагоняло страх изнутри, безжалостно напоминая о том, что он любит мужчину. Что-то напоминало о том, что якобы однополые отношения — это противно, неестественно, грязно... И с каждым днём оно только усиливалось, пропорционально растущим страстным чувствам к Николаю.