Как сбежать из тюрьмы: пособие для тюремщика

Кухня в новой двухкомнатной квартире Дазая и Чуи в Токио была небольшой, но удивительно уютной. Сигма стоял у раковины, неуверенно орудуя ножом над рыбой, в то время как Накахара стремительными движениями шинковал овощи; каждый ломтик получался идеально ровным. — Ты держишь тунца, будто это бомба замедленного действия, — заметил рыжий и бросил лук на раскалённую сковороду; масло зашипело. Бывший управляющий усмехнулся: — В тюрьме я больше привык к бумажной работе, чем к кулинарным подвигам. — Ничего, научу, — сказал Чуя и ловко перехватил нож из рук Сигмы. — Иначе эти трое умрут от голода, а мы — от их бесконечных споров. Из гостиной доносились взрывы смеха и оживлённые дебаты; Фёдор с Осаму о чём-то горячо дискутировали, а Николай, судя по шуму, тоже пытался им что-то донести. Н.К. наконец сдался, отодвинул рыбу и заговорил: — Скажи честно, как ты выдерживаешь этого... — он кивнул в сторону гостиной, — Дазая? Накахара неожиданно улыбнулся: — А как ты выдерживал Гоголя все эти годы? В ответ Сигма оживился: — О, это отдельная история! Однажды он подменил все документы в моем кабинете на детские рисунки. Утверждал, что это «эксперимент по улучшению рабочей атмосферы». — Знакомо, — Чуя фыркнул. — Дазай как-то раз перекрасил мой спортивный зал в розовый цвет. Называл это «перформансом». Оба переглянулись, и между ними внезапно пробежала нить понимания. Словно они говорили на одном языке, понятном только тем, кто долгое время прожил бок о бок с такими гениями хаоса. Затем Чуя аккуратно перевернул рыбу на сковороде и задумался: — Кстати… я так и не понял, ты действительно Сигма? Это твоё настоящее имя? — Увы, — тот потёр переносицу. — Я Сигма Н.К., за это Коля в детстве меня называл «человеком-формулой». — Зато запоминающееся, — рыжий ухмыльнулся. — Я вот просто Накахара Чуя. Хотя… — он на секунду задумался, — в России меня звали «тот рыжий карлик». Всё из-за идиота Дазая! — А Коля был у нас «Гоголь-моголь». Из-за фамилии и... — бывший управляющий пальцем указал на свой висок, — этого вечного беспорядка в его голове. Ужин был почти готов, оба замолчали и пребывали в тишине, которую нарушали лишь три всадника апокалипсиса в зале, но вдруг Сигма отвлёкся: — М, ты говорил про спортзал? Ты ведь единственный не-юрист из наших? — Ещё какой «не-юрист», — буркнул Накахара. — Ты знаешь, я же профессиональный тренер. Боевые искусства, я в Японии начал учиться, а потом... — он вздохнул, — потом этот идиот Дазай решил уехать в Россию и поступить в университет там. И я... ну, поехал с ним. Н.К. приподнял бровь: — Вы бросили всё? — Да, — Чуя помешал содержимое сковороды. — Я закончил в России университет спорта. Работал тренером... а теперь вот вернулись. Бабушка моя здесь, в Токио. Она сначала ругалась, а теперь... — он кивнул в сторону гостиной, — почти считает Дазая и своим внуком тоже. Как будто у неё их двое теперь. Кухня наполнялась ароматами жареного тунца и овощей, и старший вновь заговорил: — Знаешь, в моём зале есть правило — если новичок падает, тренировка останавливается для всех. — Голос Чуи неожиданно смягчился. — Однажды человечек с астмой переоценил свои силы... С тех пор я всегда держу под рукой ингалятор. Сигма удивился: — Не ожидал от того, кого называют «рыжим ураганом». Накахара фыркнул и бросил в сковороду последние ингредиенты. — А что, по-твоему, значит быть настоящим тренером? Кричать «давай-давай», пока ученик не свалится без сил? — Он резким движением выключил огонь. — Моя бабушка всегда говорила: «Сила — это когда можешь быть мягким». В гостиной в этот момент раздался особенно громкий хохот Осаму, за которым последовал возмущённый возглас Николая. Чуя автоматически повернулся к шуму. — Вот только с этим идиотом... — он вздохнул, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Знаешь, как я его «воспитываю»? Когда Дазай переходит все границы, я просто говорю: «Упал-отжался». Или «Планка. Сейчас же». И знаешь что? Он молча встаёт и держит её. Полчаса. Без единого слова. Сигма неожиданно рассмеялся. — А мы с Колей тоже на юридическом вместе учились, как Дазай и Фёдор. А потом я в тюрьму устроился — какая-никакая карьера, стабильность. А Колю пригласил к себе... — Приглядывать за ним? — уточнил старший. — За всеми, — тот покачал головой. — Хотя получилось наоборот — он за мной присматривал. Всегда... — голос его дрогнул, — всегда вытаскивал меня из моих тревожных мыслей. Мне всегда хотелось чего-то большего, чем просто бумажная работа, поэтому я и пошёл управляющим в колонию. Я думал, что смогу изменить систему изнутри. Как же я ошибался… А Коля, он всегда был душой компании, к юриспруденции его никогда не тянуло. Зато он умел находить общий язык с людьми. И даже с заключёнными. Сигма глубоко вздохнул и посмотрел на вечерние огни Токио за окном, пока Накахара был у сковороды. После недолгой паузы Н.К. продолжил: — Знаешь, — медленно произнёс он, — когда Коля в письме пригласил меня работать сюда, в Японию, я сначала сомневался. Мне казалось, что после всего, что произошло, я больше не смогу доверять людям. Чуя кивнул, не задавая лишних вопросов. Он уже давно понял, что прошлое лучше не ворошить без необходимости, но усмехнулся: — А ты, значит, тревожный малый, — Накахара понимающе глянул на Сигму. — Мне Дазай иногда об этом твердит, что я слишком много переживаю. Хотя это только он ввязывается в самые непонятные и экстремальные авантюры. Однако… если бы он не продал две машины в России и не купил этот чёртов офис на другом конце света, то мы бы сейчас не общались с тобой. И… это только он осмелился вытащить достоевскую задницу из тюрьмы ещё тогда. Чёрт бы их обоих побрал. Бывший управляющий удивлённо посмотрел на Чую, но не нашёлся, что ответить. Последний заканчивал с ужином и вдруг продолжил: — …Я Дазая всё равно люблю. Я даже не жалею, что живу с этим хаосом. Он заставляет меня чувствовать себя живым, даже когда всё идет наперекосяк. Накахара ухмыльнулся Сигме, а затем глянул на бутылки соджу, пива и вина на столе. — Знаешь что? Давай договоримся — если эти трое опять что-то задумают, мы просто запрём их в кладовке. Н.К. засмеялся, и в этот момент из гостиной донесся грохот; очевидно, Гоголь что-то (или кого-то) уронил. — Уже поздно, — вздохнул Сигма и направился с кухни к источнику шума. Чуя последовал за ним, всё ещё улыбаясь. И пока трое «всадников апокалипсиса» разбирали последствия своей очередной авантюры в гостиной, двое «нормальных» людей обрели неожиданное понимание — они были теми, кто держал этот безумный коллектив на плаву. И возможно, именно поэтому всё и работало. Когда еда была готова, все собрались за столом. Атмосфера была шумной и оживлённой, как и следовало ожидать от этой эксцентричной компании. Николай, уже слегка навеселе, ткнул пальцем в Накахару, который сидел на стуле напротив. — Ты, скуф, вообще когда-нибудь смеёшься? — его слова слегка заплетались, но глаза сияли озорством. Чуя замер с вилкой в руке, словно его ударили током. Его пальцы сжали столовый прибор так, что костяшки побелели. — Как ты меня назвал?! — прорычал он сквозь зубы, готовый взорваться в любой момент. — Скуф! — Гоголь радостно развёл руками, совершенно не замечая нарастающей грозовой тучи на лице собеседника. — Ну, типа... старый ворчун! Ты же вечно хмуришься, как будто у тебя... Фёдор глубоко вздохнул, прикрыв глаза, а Дазай захихикал, подперев подбородок рукой; он явно наслаждался зрелищем. Накахара медленно, с преувеличенной аккуратностью положил вилку на стол. Металл звонко стукнул о фарфор. — Я ухожу, — сказал он и поднялся со стула. — Ой, да ладно! — Николай, наконец осознав свою ошибку, потянулся к нему, чтобы похлопать по плечу в примирительном жесте. Но Чуя уже встал и, презрительно фыркнув, направился к балкону, оставив за собой шлейф ярости. Сигма бросил на Гоголя убийственный взгляд, полный упрёка и раздражения. Он прекрасно знал, как трудно Накахаре сходиться с людьми, и был возмущен тем, что Николай так легкомысленно разрушил хрупкий мостик, который начал строиться между ними. Не говоря ни слова, он последовал за Чуей. На балконе было прохладно, и свежий ночной воздух немного успокаивал. Старший стоял, опёршись на перила и глядя на мерцающие огни внизу. Он казался маленьким и беззащитным на фоне огромного города, и его плечи были неестественно напряжены. — Он не хотел тебя обидеть, — тихо сказал бывший управляющий, стараясь подобрать правильные слова. Он понимал, что сейчас лучше всего просто побыть рядом и выслушать. — Я знаю, — пробормотал Накахара, не оборачиваясь и глядя куда-то вдаль. — Просто… иногда кажется, что я здесь лишний. Что я не вписываюсь в вашу компанию гениев-правонарушителей. Вы все юристы, бывшие тюремщики или интеллектуалы, а я всего лишь... — Ты? Лишний? — Сигма переспросил риторически. — Такого терпеливого тренера как ты ещё поискать надо! Кто тогда спасает их всех от голодной смерти? И кто в прошлый раз вынес Дазая из того неприятного района, когда он «расследовал» дело о пропавших кошках? — он сделал в воздухе жест кавычек. Уголки губ Чуи дрогнули. — И кто, — продолжил Н.К., — не дал Николаю врезать тому пьяному клиенту на прошлой неделе? Мы бы до сих пор разгребали последствия. Накахара наконец ухмыльнулся и качнул головой: — Ладно, убедил. Возвращайся к ним. Иначе Дазай съест всё сам, а потом будет ныть о несварении желудка. Когда они вернулись, Гоголь пытался что-то оживлённо объяснить Достоевскому, размахивая руками. Осаму с интересом наблюдал и за этой сценой, подперев щёку рукой. — ...поэтому мы должны купить жирафа! — завершил свою речь Николай. — Жирафа? — переспросил Фёдор с невозмутимым видом. — Для офиса! Чтобы клиенты расслаблялись! Чуя и Сигма переглянулись и приготовились предотвращать очередную катастрофу. После ужина бывший управляющий не стал засиживаться; усталость взяла своё. Он отправился спать на свободное место в гостевой комнате (всё-таки они все остались на ночёвку), оставив Дазая, Накахару, Гоголя и Достоевского на кухне за бокалами вина и, судя по доносящимся обрывкам фраз, какими-то весьма сомнительными планами. — ...а если мы арендуем жирафа всего на неделю... — говорил Николай. — ...и застрахуем его на случай... — вторил ему Осаму. Чуя вздохнул и потянулся за бутылкой. Похоже, ночь будет долгой. Позднее, когда все истории были рассказаны, а бутылки опустошены, Фёдор сказал, что хочет пойти прилечь, и удалился в гостиную. Николай, обеспокоенный тишиной и решивший проверить, не хочет ли его партнёр ещё вина или чего покрепче, зашёл в тёмную и тихую комнату. Гоголь застыл на пороге и оказался парализован. Картина, представшая его взору, была сюрреалистичной и пугающей одновременно. Фёдор лежал на диване в окружении горящих свечей (откуда он их вообще взял? Николай никогда не видел их в квартире!) Лицо его было бледным, как у мраморной статуи, а тёмные волосы, обрамляющие лицо, ещё больше подчёркивали эту неестественную бледность. Руки были сложены на груди, словно у средневекового рыцаря в гробнице, а глаза закрыты, дыхание ровное и едва слышное; Достоевский спал. Но для Гоголя, явно перебравшего и отягощённого бурными эмоциями дня, это был не сон. Это была смерть. Или, как минимум, глубокая кома, из которой он, Николай, должен был немедленно вытащить своего возлюбленного. — Федя?! Феденька?! Да что ж такое-то! Он бросился к дивану, словно спасая тонущего, и схватил Достоевского за плечи, тряся его с отчаянной силой. — Очнись! Не уходи от меня, Федюша! Как я без тебя-то?! Ты же обещал! Но тот даже не шелохнулся. Фёдор оставался неподвижным и безмолвным, как восковая фигура. Свечи тихо потрескивали, отбрасывая причудливые тени на стены, усиливая ощущение загробного мира. Гоголь начал всхлипывать, и скоро он зарыдал в отчаянии. Дазай, привлечённый шумом, появился в дверях гостиной. Увидев сцену, разворачивающуюся перед ним, он зашёлся в беззвучном смехе, сотрясаясь всем телом. Слёзы навернулись ему на глаза, и он схватился за дверной косяк, пытаясь удержаться на ногах. — О боже… — прохрипел следователь, задыхаясь от смеха. — Он просто спит, Коля! Просто спит… оставь его в покое… — Нет! — Николай не переставал плакать; он проигнорировал Осаму и вытряхивал из Достоевского душу. — Он в коме! Или мёртв! Или… или… его украли инопланетяне! Гоголь прижал ладонь к груди Фёдора, отчаянно пытаясь нащупать сердцебиение. Его пальцы дрожали, а дыхание прерывалось от рыданий. Он прислушивался, затаив дыхание, но не услышал ничего. Лишь тихий треск свечей и хохот Дазая. Затем Николай замер, его лицо исказилось в ужасе. Осаму рухнул на пол, корчась от смеха и захлёбываясь слезами. — Ты… ты реально… думал, что он… ой, мне плохо… я сейчас умру, как и он сам… — Феденька, ну проснись же! — голос бывшего надзирателя дрожал. — Ты не можешь просто так уйти! Кто будет читать мне вслух юридические кодексы перед сном?! Накахара, услышав грохот и душераздирающие крики, заглянул в комнату, приготовившись увидеть худшее. И то, что он узрел, превзошло все его самые смелые ожидания. Гоголь, сидя на коленях перед диваном, тряс Достоевского как грушу, Дазай катался по полу в истерике, а свечи, расставленные по всей комнате, создавали атмосферу какого-то готического ритуала. — …Я даже спрашивать не буду, — пробормотал Чуя, развернулся и ушёл, хлопнув дверью спальни и надеясь, что этот кошмар скоро закончится. Накахара зашёл в другой зал, где Сигма, к его удивлению, спокойно и мирно спал на свободном диване, не обращая внимания на творящийся хаос. — Ну хоть один адекватный, — пробормотал рыжий и вздохнул с облегчением. Из гостиной доносились приглушённые вопли и слёзы Николая: «Феденька, ну хватит уже так! Я же волнуюсь!», дикий хохот Осаму и… вдруг, неожиданно, тихий и ровный голос Фёдора: — Коля. Николай взвизгнул и отпрыгнул назад, как ошпаренный. — Ты живой?! — Нет, я призрак, — томным голосом ответил Достоевский. — И я пришёл сказать тебе, что ты идиот. Дазай, услышав это, закатился в новом приступе смеха, стуча кулаком в паркет. А Фёдор тем временем сел на диване, поправил смятый воротник одежды и устало посмотрел на Гоголя. — Коля, если ты бы не прекратил меня трясти, я бы взаправду умер. От сотрясения мозга. Или от раздражения. Чуя вздохнул, потушил свет на кухне и пошёл спать. Завтра будет новый день. И, возможно, хоть кто-то из них повзрослеет. Но он не верил в это. Он был уверен, что завтра будет ещё хуже. По итогу: Дазай сфотографировал «похороны» и выставил в их общий чат с подписью: «Реквием по Феде». Накахара заблокировал беседу на неделю, но перед этим сохранил фото себе. Сигма проспал весь хаос; и хорошо, потому что иначе он бы запаниковал и вызвал всем скорую посреди ночи, попутно отчитывая каждого за их действия. На следующее утро бывший управляющий проснулся от запаха кофе и нашёл всех за завтраком. — Я что-то пропустил? — спросил Сигма, пока наливал себе кружку. — Нет, ничего важного, — хором ответили ему Осаму, Фёдор и Николай. Чуя, тоже сидевший за столом, просто закатил глаза. В скором времени Достоевский продолжил спать как вампир, но Гоголь уже купил ему подушку с надписью «Не хороните меня раньше времени». Продолжение следует…