Мефистофель

      Глупцом Нам Гю не был никогда. Да, ошивался всегда рядом, глядел с напускным восхищением. Сторожевой пёс, прибившаяся в удачный момент к Таносу дворняга, которую он не брезговал с холодной усмешкой пинать в рёбра до противного хруста костей. А Нам Гю терпел, покорно опустив голову вниз. Не потому что восхищался, не потому что уважал. Выгода и больная привязанность, желание вгрызться зубами в глотку, пока тот не видит, выдирая кусок за куском, пока голос не оборвётся хрипящим предсмертным бульканием. Больная привязанность и выгода, ничего больше. Танос большего просто не заслужил, а Нам Гю большего чувствовать не мог.       Их, если так взглянуть, ничего толком и не связывало. Баловство наркотиками на каких-то университетских вписках, нетрезвый секс, затуманенный, что ни черта толком и не помнишь на утро. Тем не менее, в Су Бонга Нам Гю вцепился практически сразу после первой встречи, впиваясь пальцами с силой, в попытке забраться под кожу. Он в людях ничего больше выгоды не видел, разглядеть не пытался. А смысл?             Глупцом Нам Гю не был никогда. Умел правильно улыбнуться, хлопнуть почти по-дружески по плечу, чтобы втереться в доверие, а потом сломать с громким треском по швам, плюнув в разорванную на кровавые лоскуты зияющую дыру. Только вот оно надоедало всё со временем, а с Таносом было хотя бы поинтереснее. Тупой до невозможного, взвинченный вечно, ищущий любую дырку, к которой пристроиться можно потехи ради. Они были чем-то похожи, несомненно. Только вот Танос, казалось, просто идиотом с айкью золотой рыбки был, а Нам Гю искал удовлетворения голода садистического. Быть может, из-за этого и спелись неплохо.       Глупцом Нам Гю не был никогда. Сразу понял, что Су Бонгу нужно мнимого превосходства вкус. И он ему это дал, позволил кончиками пальцев прощупать, преклонившись, скрывая за спавшими на лицо волосами рвущуюся из груди усмешку. Так только проще было, спустить с небес на землю ещё более забавно будет, чего уж там греха таить, верно?

***

      Исподлобья глядя в зрачки напротив большие, заполнившие почти всю радужку, Нам Гю голову набок слегка склоняет, заговорщически придвигается ближе, кладёт ладонь на предплечье товарища, пробегается пальцами по тёмной ткани его толстовки, сжимая, улыбается, обнажив ровный ряд зубов и тонкую полоску плоти дёсен.       — Ты не в себе, dude, — его, Таноса, голос тихий, сочится чем-то склизким, непривычным, с металлическим запахом характерным, когда он на месте слегка ёрзает, будто пытается назад отодвинуться.       — Знаю, — голос в тишине комнаты оседает тихим хрипом, Нам Гю ведет кончиками пальцев чуть выше, почти неощутимо сжимая ладонь вокруг шеи, обводит подушечкой большого пальца дёрнувшийся от давления кадык, сбито выдыхает в усмешке. — Боишься что ли?       Глупцом Нам Гю не был никогда. Он за всё время их сосуществования повадки этого напыщенного индюка изучи достаточно, мог лишь по одному изгибу потрескавшихся губ с вероятность процентов эдак в девяносто предположить, какую эмоцию Танос переваривает в своей голове, несомненно, неизменно пустой, с тугим скрипом шестерёнок. И сейчас, Нам Гю готов поклясться, он напуган был. Видно было прекрасно по тому, как бегал взгляд, как сжимались пальцы и сокращались лицевые нервы. Танос, однако, хоть и с небольшой задержкой, но качает головой отрицательно.       — Я же вижу, что боишься. Я не тупой, Су Бонг.       Вечер, между всем прочим, начался вполне себе обычно. Танос в очередной раз закинулся какой-то одному лишь Богу известной дурью, причитал что-то о том, как его раздражает в целом существование Мён Ги на кампусе, а потом полез целоваться рвано, влажно, почти в нужде. Такое обычно к быстрому перепихону приводило. И оно бы привело, если бы Нам Гю в порыве эмоций не жал слишком сильно горло, перекрывая доступ к кислороду до побеления губ.       Глупцом Нам Гю не был никогда. Но он думал, что на голову отбитый наркоман смерти бояться не будет. Оказалось наоборот.       — Знаешь, Танос, ты чёртова мразь, — он придвигается ближе, упирается лбом в чужой, впивается взглядом в любую эмоцию, промелькнувшую на чужом похолодевшем от ужаса животного лица, каждое слово выделяет интонацией намеренно. Нам Гю даже не знал, что этот идиот может такие эмоции испытывать. — Всегда на меня смотрел свысока.       — Calm down, man! — в голосе обычном громком, ровном пробегает дрожь нехарактерное, тешит самолюбие, подпитывает только разгорающееся пламя смеси эмоций.       — Закрой рот.       Глупцом Нам Гю не был никогда. Он, наверное, поэтому не медлит, не дожидается, пока Танос опомнится, Су Бонг его физически превосходил уж точно, тут глупо было бы тянуть. В тёмных омутах проскакивает злоба горячая, тонкие губы кривятся в оскале, пока пальцы обхватывают прохладный металл вилки. Она входит в глотку на удивление легко. Нам Гю бьёт пару раз жёстко, со всей силы, разрывает, как выяснилось, кожу предельно тонкую, нежную, пока в лице столь ненавистном, вызывающем такую эмоций бурю, застывает одна гримаса предсмертная. Танос хрипит едва слышно, глаза у него стекленеют быстро, пока в уголку рта булькает окрашенная кровью пена. Вилка на пол падает с характерным звоном.       Глупцом Нам Гю не был никогда. Он на ноги поднимается медленно, с трудом давит улыбку на лице торжествующую, скользит дрожащими пальцами по экрану мобильного, набирая 112.       — Здравствуйте, я хочу заявить об убийстве человека.