This is home

Его пускают за стол, а Тилл сидит привязанным к креслу хозяина, как маленький—а Иван говорил ему, что надо перестать лезть на рожон. Он весь надутый, но оправданно уставший: их вытаскивают на подсвеченную сцену миллион раз за вечер, и они развлекают публику, чтобы сейгены не заскучали. Когда они заскучают, Тилла развяжут. Его берут на эти званые ужины только для этого: им мало музыки, огней и горы еды на столе, этого всегда недостаточно: они до жути избалованные, они полагают, что за усердную работу им полагается их лакомый кусочек. Его хозяин жалуется на его поведение, и Унша сочувственно кивает: он никогда не испытывал таких проблем—когда он купил Ивана, он уже был неплохо выдрессирован, и его оставалось только слегка подрастянуть тут и там, подровнять, причесать и вымыть. С ним не было тяжело: он слушался и вёл себя ответственно. Ему полностью доверяют: у него есть ключи от дома, свой шкаф с одеждой, полноценная комната с кроватью и письменным столом и личный планшет для чтения книг. Его никогда не наказывают—в крайнем случае Унша проводит с ним беседу, и он тотчас же исправляется. Ему нужно это доверие: ему нужно видеть Тилла, растирать его конечности после наказаний, вытирать его бледное лицо и проверять его угасающий пульс. Ему просто нужно быть уверенным, что всё хотя бы относительно в порядке. —Мне предложили ещё один контракт,—лениво информирует унша. —Мой сорвал все фотосессии, на которые я пытался его отвести,—рычит Урак. Тилл не любит быть зверюшкой в зоопарке, не надевает то, что ему предлагают и не улыбается для рекламных постеров: он ненавидит всех сегейнов и отказывается быть на подиуме для них. На сцене он чувствует себя свободным, а в этих студиях есть всё для укрощения строптивых. К тому же, никто, кажется, не скрывает, что журналы с этими постерами продаются лучше, чем порно с высшей расой. —Нихера я не срывал,—бурчит Тилл из-под стола. —Не открывай рот на публике. Кто-то тянет гадкие длинные пальцы к его лихорадочным щекам и хорошенько стискивает их, и вот тогда Тилл осекается: закрывает рот и напуганно смотрит вверх, стараясь поближе прижаться к стулу хозяина. Он знает, что его не защитят, но надеется хотя бы оттянуть неизбежное предстоящее. —Ты же знаешь, с ним бесполезно спорить. Тилл сам роет себе могилу. глубокую—глубже некуда, но в него продолжают толкаться. Он уже начинает что-то шептать, слабо обещает заткнуться, шипит и противится прикосновениям, но ему никто не поможет: Иван не имеет права, а остальным всё равно. Остальным нравится на это смотреть. У Тилла никогда не было секса по любви, а их никогда не брали силой. Унша ничего не говорит: не велит ему выйти в другую комнату, утихомирить его или собрать его испорченную одежду с пола, и поэтому Ивану остаётся только смотреть. Тилл огрызается, пока с него снимают рубашку, нечеловечески брыкается и воет. Рубашка у него дешëвая, как и брюки из синтетической серой ткани—с ним не церемонятся, и красивые костюмчики ему покупают только для редких выступлений: Тилл всё равно постоянно за всё цепляется и рвёт всё подряд. Он вообще не умеет быть аккуратным: в Анакте его кофточка всегда была заляпана, и его бесконечно переодевали и крахмалили. У его хозяина есть деньги, он знает. Он бесконечно жалуется, как дорого ему обходится Тилл, но тратится только на цепи и электрические ошейники—Тиллу даже еду подают в дурацкой жестяной миске за гроши. Но он ест: Тилл удивительно сильно хочет жить, и выгрызает своё право на существование. Тилл презирает суицидников. Он бьётся, всё время боится, что его усыпят, потому что Урак постоянно угрожает ему, но не сдаётся: каждый раз пытается встать, хотя ему нельзя ходить с такими разрывами. Иван силком укладывает его обратно на пол, дожидается, пока он отключится, и обрабатывает ему тело. Он не знает, нормально ли это: ему не с кем обсуждать. С Уншей у него исключительно деловые отношения, его жена видит в нём только хорошего мальчика, а с Мизи о таком не поговоришь—нельзя ей знать о всех этих ужасах. Иван старается, чтобы не разрушить её красивый розовый мир, за которым очень нравится смотреть Тиллу. У него нет своего. Иван знает, что он агрессивный не просто так. У него нет выбора: нельзя оставить Тилла валяться в крови и слизи. За ним никто больше не придёт—дурашка. Он всё отмахивается от него, говорит, что ждёт Мизи, что с ним всё в порядке. У него есть только Иван, и ему придётся смириться с этой участью. Иван же мирится со своей. Он лучше всех знает, как Тиллу непросто. Он смотрел за его мучениями с раннего детства: он видел, как с ним расправляются за проступки, гладил его полностью перебинтованную голову и носил ему воду. Тилл пил из миски, потому что руки ему не развязывали. У него была отдельная комната в Анакте—изолятор. Тилл дрался, падал, его уносили, утаскивали, увозили на носилках, били плëтками и кнутами, и он всё равно вставал на ноги на следующий же день. На босые ноги, да—у него никогда не было обуви. Иван хотел спасти его больше всего на свете, но Тилл отказался—он его не винит. Всё в порядке. Он готов пожертвовать своей свободой, чтобы быть рядом с ним. Тилл готов пожертвовать своей свободой, чтобы быть рядом с Мизи. Он голый, его сажают на край стола, и он не оборачивается. Тилл знает, что Иван сзади. Тилл знает, что он видит, Тиллу стыдно, больно, он ненавидит быть слабым. Его хозяин не присоединяется, но хладнокровно наблюдает за тем, что делают с его хорошеньким питомцем. —Я буду сидеть молча,—шипит Тилл сквозь зубы. —Будешь, но дома. В своей комнате. Его целуют. Кто-то мерзкий и склизкий трогает всё его тело. У хозяев очень длинные языки—Тилл задыхается, хнычет, беспомощно дëргает спичечными руками, пытается пинаться, и тогда всё ухудшается: в его плечо всаживают длинную и острую иголку, он вопит в чужой рот и становится мягким. Тилл ещё раз всхлипывает, жалко-жалко прикрывает вены, но уже поздно: все необходимые вещества уже в нём. У них нет сострадания или желания облегчить его участь, там нет обезболивающего. Тилл валится вниз, что-то хрустит, его приподнимают за ослабевшие конечности и Иван закрывает свой рот рукой. Ему нельзя кричать. Унша сидит рядом с ним. Криком Тиллу не поможешь. Тиллу, кажется, уже ничем не поможешь. С тем же успехом можно было бы иметь какую-нибудь голограмму. Иван знает, какой Тилл растянутый, местами неощутимый. Им просто безумно нравится осознавать, что они имеют человеческую звëздочку. Тилл сияет ярко-ярко, даже когда просто пишет музыку на потрëпанных огрызках бумаги, и они это знают. Они тоже знают, как он хорош, но не любят его—хлопают, отрывают от него куски, вылизывают, но не любят. Плевать, во что перемолоты его рёбра: он секси. У него суперские губы, классная задница. Он выступает в полупрозрачных штанах и совершенно не обращает внимания на то, как ведёт себя на сцене, потому что искренне наслаждается секундами полусвободы. Сегейны считают любое его действие провокацией, и это гадко: Иван слышал, как его винили в том, что он нарочно слишком быстро перебирает струны гитары. Тилл никогда не смирится: продолжит спорить с ними, пока его не заткнут. Его сгибают—Иван знает, что люди не должны так гнуться, но у Тилла не так много целых костей. Иметь кого-нибудь другого было бы удобнее, есть много питомцев, которые не стали бы спорить, орать и кусаться—Иван, например. Он не стал бы спорить, пререкаться и драться, если бы ему позволили пожертвовать собой для Тилла. Он отдал бы Тиллу всё: кровь, печень, сердце, зубы вместо выбитых, прямую кишку взамен разорванной, костную ткань и кожу для пересадки на больные и пестрящие шрамами места. Унша бережёт его, по контрактам он не должен ни с кем спать. Его тело не имеет никакой практической значимости: он вовсе не ценный, несмотря на множество договоров и фотосессий . Любая жизнь дороже его жизни, потому что его некому любить. Было бы лучше, если бы имели его: никому не было бы больно. Ивану всё равно, что с ним будет. Тиллу нужно жить. Они всё равно его не захотят: Ивана хорошо кормят, он отглаженный, идеальный. У него есть мясо на толстых рëбрах, у него широкие плечи, а местным идеалом считается Лука, в котором нет ни грамма жизни. Унша никогда не пытался сделать из него Луку, и поэтому он не может лечь под кого-нибудь вместо Тилла. Он очень благодарен хозяину, правда. он делает всё возможное: покупает ему хорошую одежду, кормит человеческой едой и не выматывает постоянными тренировками, полностью полагаясь на его самодисциплину. Он не обязан вникать в его чувства. —Если хочешь, я велю отвезти тебя домой, — предлагает Унша. —Всё хорошо. Я привык. Я должен быть на таких вечерах,—уверенно улыбается он. Улыбка выдрессированная, ненастоящая, вытянутая из него железными аппаратами и часами в процедурной Анакта. Он совершенный, он позирует для фанатов и с разрешения даёт автографы всем желающим. Из него сделали хорошего айдола и славного питомца. Он ни разу в жизни не перечил. Он должен быть здесь, потому что он показатель статуса, потому что им можно будет любоваться, когда от Тилла ничего не останется. У него слиплись ресницы, из носа медленно льются капли крови. Губы растягиваются до трещин: у него во рту чьи-то щупальца, предназначенные для сношения со своей расой. Они прочные: тилл пытается их грызть, но над ним жестоко смеются. Хохот раскатывается по столу, где-то разливается мерзкое мясное желе, звон отталкивается от стеклянно-гранитных стен и с силой въëбывает Тиллу по взбалмошной голове. Тот скулит, тщетно пытается поцарапать чей-то стул и ослабляет хватку: убирает белые зубки и пропускает щупальца в самое горло. Слюна капает на пол, и её тут же размазывают по его разбитой груди. Горячая слизь с чужих пальцев льётся на тилла сверху, и он замученно стонет, бесконечно обжигаемый. Его никогда не смазывают. Тилл вынужден всегда сидеть на коленях: с ягодиц содрана добрая половина кожи. Изнасилование милостиво сопровождается подбадриванием рода "умничка, карьеру следовало строить не на сцене", его хвалят и унижают, фотографируют, окунают лицом в сладкий сироп и тут же вылизывают. Языки обвивают уши и впалые щëки, рассечëнные чужими когтями ровно по периметру. В Тилле хлюпает: его горло великодушно освободили на пару минут, и он старается выблевать-выхаркать из себя буро-розовую массу, разрывающую его диафрагму своей консистенцией. Слизь со стенок горла мешается с кровью и сахаром, и ему на язык выпрыскивают добрые пять миллилитров парфюма, при таком объëме сопоставимого с хорошим и дорогим ядом. Тилл весь липкий-липкий: у него облезает кожа, от нечеловеческих воплей его удерживают только вещества в нëм, и он уже совсем слабый: он пробует показать им фак, но хлипко сшитые пальцы его не слушаются. Его руку придавливают всем весом, огромные клыки отражают его распухшие красные губы—об его бëдра бьются всё сильнее и сильнее, оставляя засечки до костей и приглаживая его тонкую сонную артерию. Все сосуды в его пустых затравленных глазах уже полопались—всё распирает изнутри так, что ему начинает казаться, будто ногти сейчас отлетят с таким же треском, как пуговицы на чьих-то штанах. Это прямо под его, Ивана, ухом. На Тилла дрочат прямо за едой. —Не надо... не надо вдвоём...—в панике шепчет Тилл, когда к его уже наполненной заднице кто-то приставляет что-то длинное. Иван уже не уверен, что это: они любят пихать в Тилла и то, что совершенно для этого не предназначено: руки, когти и прочие мерзкие части своих мерзких тел. Его не слушают. Иван не поднимает взгляд на тех, кто это делает: его волнует только Тилл, маленький в их конечностях и натянутый на всё сразу. Неоновый свет бликует на его вымученном лице с сухими веками и давно закатившимися в череп неживыми глазами. Обструкцированные сосуды уже не пропускают кровь в его мозг, и он перестаёт думать, когда на его животе показывается крупный бугорок. Тилл не может этого выдержать. Иван очень хочет, чтобы он наконец потерял сознание, но его трясущееся сердце ещё бьётся с громадной скоростью из-за адреналина. Тиллу плохо, и у него нет союзников: его организм тоже его предаёт, потому что не принадлежит ему. Каждый его орган застрахован на кучу денег из сейфа его хозяина. Подпись Тилла не просят нигде—даже на фан-встречах. Ему не принадлежит абсолютно ничего: Урак боится за всё своё имущество, поэтому записывает всё на себя—вплоть до его рукописей и механических карандашей. Его приподнимают за волосы, частично выпавшие от недоедания, ему в мокрые уши шепчут о его предназначении—Тилл задыхается и старается найти выход глазами, сумасшедше дëргаясь и стараясь дышать. Он ищет чего угодно. Рядом, как в детстве, только Иван—он мажет широкими зрачками по его глазам и на секунду замирает. Он не способен всё это переварить, но знакомое лицо крутится в его голове, и он смотрит так отчаянно, что по лицу Ивана катятся слëзы. Он отворачивается, чтобы Тилл расфокусировался и позабыл о нём. Так будет легче. Ивану не нужно внимание: он предпочитает оставаться незамеченным. Тилл никогда не видел, кто именно отвинчивает его от стен и гладит его по волосам. Его бьют по спине до хорошего треска, чтобы он реагировал на прикосновения. Они все любят человеческие эмоции, человеческие голоса, человеческие внутренности: своих им мало, и они разбирают своих питомцев на запчасти. Тиллу как-то угрожали ампутировать средний палец—слава богу, без него он не смог бы играть на гитаре. Живот Тилла вздувается чуть сильнее—он наконец-то отключается от жгучей боли. Температура их тел выше сорока градусов. его пытаются растормошить льдом и затрещинами, но у них, идиотов, ничего не выходит: Тилл был на грани. Из него ещё льётся кровь; сперма медленно вытекает на пол, и когда все принимаются вытирать об него свои ребристые члены, Иван не отводит от него взгляд. Смотреть больно, но ему нужно вынести это. Тиллу сейчас куда сложнее, и он боится пропустить введение ещё чего-нибудь в его руки, ноги и голени. Он может смотреть. Он уже привык. Он любит Тилла и таким. —Закончился,—разочарованно выдыхает кто-то из сегейнов. —Бросьте лежать,—велит Урак, защëлкивая цепь на его лодыжке. Тело тилла звучно грохается об пол, лишаясь остатков кожи на плоских боках. Из положения Ивана тяжело разглядеть, насколько ровно он дышит: его уложили мордой в пол, прямо на грудную клетку. Его не одевают и не прикрывают: он остаётся валяться голым и грязным. Ничего. Через полчаса все будут такими пьяными, что не вспомнят о том, кто и во что был одет. Все спешно поднимаются: главное развлечение вечера слишком мёртвое для секса, и теперь им, бесконечно довольным и счастливым, конечно, нужно новое занятие, что-то попроще. Они тащат своих людей с собой на поводках или за запястья, но Ивана никто не трогает. Он выше этого—выше того, чтобы стать мишенью. —Если захочешь домой, подойдëшь ко мне, ладно?—бросает Унша, уходя в сторону бильярдной. —Всё в порядке,—давит Иван.—Не торопитесь. Я посижу до конца. Здесь, если можно. —Как скажешь. Он совершенно обмякший, затëртый и хорошенько выпотрошенный. Тилл лежит в такой огромной луже жидкостей, что ивану приходится вытаскивать его оттуда за локти, попутно вытирая его грудь и волосы салфетками и попадающимися под руку тряпками. Он мгновенно снимает с себя пиджак и накидывает его на чужие плечи: по его коже идут крупные мурашки. его колотит ознобом, и Иван, спешно подкладывая что-то ему под ягодицы, мягко опускает его голову себе на колени. Иван массирует бескровные веки, покрепче прижимая его к себе. Вихрастый затылок Тилла упирается в его живот, он трогает его бережно, тепло, нежно: знает, как сильно всё саднит. Даже в самых смелых мыслях он не касается Тилла—гипотетического, любящего его—ниже ключиц. В Анакте Тилл ещё был целее. В Анакте Тилл иногда улыбался, потому что ещё не знал о том, что взрослые планируют с ним делать. Он любит его, потому что семилетний Тилл не стеснялся своих эмоций, угрожал побить любого, кто обидит Мизи, и лез даже к тем, кого точно не мог победить—этот Тилл такой же, и он будет оберегать его, как оберегал в детстве. Анакт замылил их представления о реальном мире: вместо зелёной травы, высоких деревьев, солнышка и красивых звёзд Тилл видит только пол и жадные наливные глаза. Его лицо полностью разглаживается, и он достигает какого-то странного умиротворения, лёжа у Ивана в руках. Что бы с ним ни произошло, он просыпается чище, живее, человечнее, и Ивану искренне очень жаль, что о нём некому будет позаботиться после его смерти.