В последний раз

Чанбин не любит заходить в основной корпус Академии, так как с ним связано много неприятных воспоминаний, когда его, только созданного и пропитанного чужой кровью, держали в подвалах и пытались усмирить, взять силой, достучаться до его бьющегося в агонии разума. Он проторчал больше двух лет в каменной камере без намёка на солнечный свет и вышел только после долгой и обстоятельной беседы с Главным, посчитавшим, что Чанбин готов. Но и тогда его не отпустили, а ещё долго держали в кабинете на втором этаже, как цепного бешеного пса. Всякий раз, когда Чанбин переступает порог центрального входа, он непроизвольно морщится и втягивает носом воздух: кажется, здесь до сих пор чувствуется сладковатый до тошноты запах крови, хотя лабораторию уже лет пятьдесят как перенесли в другой корпус, а подвалы использовались для хранения инвентаря, в том числе и боевого. — Тебя Главный искал. Чанбин резко дёргает головой, хмуро разглядывая спешащего к нему Минхо: у того, как обычно, кипа не помещающихся в руках смутно знакомых тетрадей и отстранённое выражение лица, оставшееся с тех времён, как Феликс переродился человеком, а затем дал всем жару своей бессонницей. — Уже иду к нему, — Чанбин кивает Минхо, обгоняя его слева и устремляясь вверх по центральной лестнице. Нужный кабинет–первый слева от пролёта, рядом с дверью пафосная скульптура гипсового ангела, от которой стремились избавиться все сотрудники Академии, но каждая попытка проваливалась из-за неоспоримого запрета — не посягать на личную собственность Главного. Откуда только притащил? Чанбин стучит в дверь и в ожидании ответа показывает язык статуе — любимая традиция. — Заходи! Просторный светлый кабинет окутывает уютом с порога. Чанбину здесь знакомо всё до мельчайших подробностей: от присущего этому месту запаха трав до огромного, почти во всю стену, окна за столом, очередности книг на стеллажах и количестве царапин на этих стеллажах. И если запах это то, что отпечатывается в сознании непроизвольно, то с книгами ситуация иная: в первые месяцы после подвала Чанбин провёл в этом кабинете под наблюдением достаточно много времени, большую часть которого потратил на понимание своих эмоций, познание мира и контроль гнева. Тогда этот кабинет скорее всегда был в стадии разрушения, чем в порядке, а вечно наказанный Чанбин то и дело чинил стеллажи и расставлял на места книги. Кажется, этих полок не касались со времён последнего его выброса агрессии, только смахивали с них пыль. — Как Феликс? — Нормально. Эмоция длится миллисекунды, но Чанбин её улавливает, замечая, как от облегчения разглаживается лицо Чана. Тот сидит в своём кресле, кстати, поцарапанном ногтями Чанбина, за огромным массивным столом (тоже поцарапанным ногтями Чанбина) и подпирает кулаком левую щёку, пересечённую глубоким шрамом. И это тоже досталось ему от Чанбина: кто же знал, что раны, нанесённые искусственно обращённым вампиром обычному вампиру, заживают, но не исчезают. Плотно прикрыв дверь, Чанбин проходит внутрь, усаживается в кресло (стоит ли уточнять, что оно тоже поцарапано?) напротив Чана и блаженно вытягивает ноги. Да, он не знает, что такое усталость, но стопы неизменно горят после каждой боевой практики. — Больше не боится спать, нормально ест, — продолжает докладывать Чанбин под внимательным взглядом. — В целом проникся готовкой. Мне кажется, соседство с Минхо на него положительно влияет. Он позволяет себе смешок, когда перед глазами возникает воспоминание недельной давности, где Феликс оккупировал общажную кухню, обложившись кулинарными книгами, и приготовил, если верить Минхо, что-то невообразимо вкусное. Пахло, по крайней мере, очень аппетитно. Чанбин даже пожалел, что его организм не принимает человеческую еду — насладиться ей не получится. Чан кивает, трёт лицо ладонями, прежде чем откинуть голову на спинку кресла. — Медики сказали, что его показатели стали стабильными, когда он начал нормально есть и спать. Но физические нагрузки ему не разрешили, боятся, что вновь запущенное сердце может не выдержать давления. Чан снова кивает, кажется, не вслушиваясь в то, что ему говорят. Его взгляд беспокойно блуждает по кабинету, зрачки нервно подрагивают, на лице вместо заинтересованности–глубокая обречённость и замешательство. В целом его внешний вид можно было назвать уставшим, если бы он мог уставать, конечно. Серый отпечаток на его лице не от физической усталости, а от роя беспокойных мыслей в голове, херовой тучи обязанностей и ежедневных серьёзных решений. Вампиры в целом существа не румяные, но Чанов внешний вид сейчас в полной мере соответствует слову, которым их пренебрежительно называют обычные смертные. Трупаки. Возможно, Чанбин бы задал вопрос насчёт его состояния, только, во-первых, он не получит ответ, а во-вторых, он и сам его знает. Они сидят некоторое время молча. Чан больше ничего не спрашивает, только пилит пустым взглядом картину на стене напротив и ковыряет ногтём край стола. Его мысли сейчас абсолютно далеки и от дел Академии, и от адаптации Феликса — Чанбин это чувствует. За то время, что они жили бок о бок друг с другом, он изучил Чана, его гримасы, оттенки голоса, эмоции и поведение досконально. Сначала потому, что боялся Чана и боли, которая приходила, если он делал что-то, что Чану не нравилось, а потом, став чуть ли не его правой рукой в делах Академии, чтобы быстрее реагировать на происходящее и читать невербальные приказы. — Ты меня вызвал чисто о Феликсе спросить? — не выдерживает Чанбин. Функцию человеческого питания в него не заложили, зато нетерпеливости отсыпали через край. Через полчаса начинается тренировка у новой группы обращённых вампиров, а Чан не сильно торопится говорить. — А? — дёргается в его сторону голова. Чанбин недовольно поджимает губы. Чан моргает, морщится, возвращая лицу привычное бесстрастно жёсткое выражение. — Да. — Могу идти? — Чанбин упирается руками о ручки кресла и приподнимается, готовый выскочить за дверь в ту же секунду, как прозвучит разрешение. Чан снова медлит с ответом, беспомощно вглядываясь в его глаза, будто просит о чём-то, что сам сказать не в силах. Ему повезло, что Чанбин понятливый и ненавидит тратить время впустую. — Как Сынмин? От прозвучавшего вопроса воздух в кабинете становится тяжелее. Шрамированная щека Чана нервно дёргается, ладони сжимаются в кулаки. Чанбин не давит, терпеливо ждёт ответа в стиле «стабильно», пусть и понимает, что эта не самая хорошая характеристика для того, кто находится в двух шагах от смерти. Вообще Сынмина Чанбин любит, считает своим младшим братом, за которым нужно присматривать и всячески помогать, потому как оставшиеся без присмотра в обществе вампиров смертные легко могут стать чьим-нибудь перекусом. И пусть на территории Академии действует непреложный запрет на покушение людей, всё же в их подвалах достаточно неконтролируемых обращённых вампиров, для которых первый закон — жажда крови, а потом уже всё остальное. Меж тем ответ его неприятно удивляет. — Хуже, — с хрипом выдавливает из себя Чан и вновь прячет лицо в ладонях. Его боль ощущается на расстоянии, пропитывает воздух, дотягивается ниточками до несуществующего сердца. Чанбин прикусывает язык, пока горькое сожаление прошивает каждую клеточку тела. Сынмин — внук учёного, вместе с которым Чан основал эту самую Академию и создал Чанбина. Когда старый Ким умер, не пожелав быть обращённым в вампира, его место занял отец Сынмина, а когда и он покинул этот мир человеком, то место оказалось занято самим Сынмином. Достойная семейная династия. И совсем скоро она прервётся. — Он совсем не выходит из своего кабинета, — с надрывом шепчет Чан и после паузы со злостью добавляет: — Не разрешает навещать его и не показывает результаты обследования. А Хёнджин мне ничего не докладывает, словно не я его работодатель! Резкий скрип ножек кресла по полу неприятной дрожью сходит вниз по позвоночнику. Чанбин морщится. Чан беспокойно измеряет шагами пространство кабинета за столом, бросает частые взгляды в окно, за которым виднеется западный корпус — тот самый, где обитает Сынмин, и упрямо поджимает губы. Останавливает его мотыляние только тихий, но твёрдый вопрос: — Ты ему не предлагал? — Нет, — отрывисто. — Я тебе уже говорил, что никогда больше не позволю чувствам взять надо мной верх настолько, чтобы предложить дорогому мне человеку стать бессмертным и этим показать свою зависимость от него. Я так уже сделал однажды, и где сейчас Чонсок? — Парни донесли, что он где-то на юге сейчас. Кусает всех, кто попадается под руку, но поймать его пока так и не удалось, — спокойно докладывает Чанбин и недовольно поджимает губы — не от факта смертей, а от факта глупости и неблагонадёжности некоторых их ищеек. С тем, как следит эта тварь, её уже давно можно было поймать. О лицо Чана, ставшее в одно мгновение таким жёстким, будто немного заострившимся, можно ломать кирпичи. Чанбин о Чонсоке узнал примерно лет шестьдесят назад, когда тот, посчитав, что может безнаказанно заявиться на территорию Академии, пробрался в общажный корпус и успел укусить двух работников. Те выжили, но стали вампирами и долго ждали запуска программы по перерождению, в которой сейчас участвует Феликс. Всё, что он понял из злого рассказа Чана, — когда-то очень давно Чан, будучи ещё совсем молодым вампиром, проникся чувствами к прекрасному юноше, любовь к которому застила ему глаза. Только спустя время он осознал, что им манипулировали: Чонсок просил совместной бессмертной жизни, а получив её, захотел крови и власти, что шло вразрез с принципами Чана. В итоге двое влюблённых превратились в двух кровных врагов, а Чан обзавёлся патологическим недоверием к людям, считавшим, что бессмертие — это дар. — Мы с Феликсом пытались с ним об этом поговорить, — нехотя тянет Чанбин и ёжится в кресле под неуютным взглядом стремительно обернувшегося к нему Чана. Чанбин всё ещё самый сильный вампир на свете — сильнее Чана в том числе, но в нём всегда присутствует это странное, щекочущее живот чувство страха, появляющееся всякий раз, когда взгляд создателя становится жёстким, сковывающим по рукам и ногам, заставляющим сознаться во всех злодеяниях. — И? — приказной холодный тон. — Сказал, что бессмертие ему не интересно, — вздыхает Чанбин, избегая смотреть в чужие глаза. Уже и сам не рад, что завёл эту тему: — Феликс попытался ему объяснить, что Сынмин — важная часть Академии. Будем честны, Сынмин умнее и господина Кима, и Бэкхо. Без него и его идей нам придётся тяжело. Для того, чтобы найти равного по способностям, понадобится время, а не у всех, заточённых в подвалах, оно есть. — Надавили на его совесть, — похвально хмыкает Чан и кивает головой в знак одобрения. — Не помогло всё равно, — пожимает плечами Чанбин. — Сказал, что дед и отец умерли своей смертью и он тоже хочет. — Но он умрёт не своей! — вспыхивает Чан, обрушивая кулак на стол. Дерево трещит от чрезмерного давления, Чанбин замирает в кресле, боясь пошевелиться. Эту тёмную, проклятую историю в Академии знали все. Сынмин был поздним и единственным ребёнком Бэкхо, который вообще не планировал жениться и заводить детей, но встреча с красивой вдовой, пришедшей к ним работать кухаркой, здорово изменила его планы на жизнь. Господин Ким был уже сильно стар и почти не появлялся в подвалах, а вот Бэкхо пропадал там денно и нощно, пытаясь вместе с Чаном разобраться, кто и чем травит вампиров. Уже потом им удалось выяснить, что это были происки вампирского клана с северного побережья, и победить вампирскую болезнь, но всё это было после. А до, мелкий и вертлявый Сынмин, которому было запрещено спускаться вниз, как-то обнаружил тайный лаз и ведомый жгучим интересом — где пропадает его отец вместо того, чтобы с ним играть, — пробрался внутрь. Сынмину было пять, и он уже тогда был очень умным и сообразительным. Его появление в лаборатории не заметили ни отец, занятый вскрытием мёртвого вампира, ни Чан, в этом ему помогавший, ни стоявший у дверей Чанбин, внимательно наблюдавший за операцией. Сынмин подобрался к Чану сзади и, так как ему недоставало роста, чтобы заглянуть наверх, дёрнул за чужую штанину и громко спросил «Что там?!». В тишине, прерываемой только звуком ломающихся костей, громкого детского голоса испугались все: Чан дёрнулся в сторону, выпуская из рук лоскуты кожи, которые держал, чтобы обеспечить доступ к органам, а Бэкхо нажал на желчный пузырь так сильно, что тот лопнул и забрызгал всё вокруг дурнопахнущей серой жидкостью. До Чанбина не долетело, Бэкхо и Чан были в лицевых щитках, а вот Сынмин– нет, и основная часть неопознанной субстанции попала именно на него, в том числе в рот. Переполох был знатный. Чанбин до сих пор с содроганием вспоминал тот день, брошенного мёртвого вампира с распотрошённой грудной клеткой, страх в глазах Бэкхо и его жены, практически аналогичный страх вкупе с виной в глазах Чана. Та серая жидкость была отравленная. И если вампиры умирали от неё на вторые сутки, то человек под её воздействием мог прожить больше — но в конце концов тоже умереть. Сынмин и так долго продержался. Сначала ему давали год, затем два. Сейчас, в двадцать пять, ему дают срок в полгода, который кажется самым реальным из всех поставленных ранее. — Она как ржавчина на металле. Медленно и верно убивает организм, — обернув всё в метафору, пояснил Чан механизм распространения болезни для ничего не понимающего в медицине Чанбина. Было ясно, что это малоприятное ощущение — чувствовать, как постепенно умираешь. Внешне недуг почти не проявлялся, если не считать излишнюю бледность и круги под глазами. Недавно, когда болезнь поразила лёгкие, появились кашель и хрипы. Сынмин должен был прожить такую же длинную жизнь, как его дед и отец, уверен Чанбин, но в итоге умрёт совсем молодым, не оставив после себя потомства. — Не хочешь с ним поговорить? — подождав, когда огонь в чужих глазах поутихнет, спрашивает Чанбин. — Как? Он же не подпускает к себе, — язвительно отзывается Чан, вскидывая подбородок. Удивительно, что Чан слушается. В принципе любое поведение Чана, связанное с Сынмином, — удивительно. Чанбин сначала думал, что это из-за чувства вины — не усмотрел, не сберёг, подверг опасности. Сынмин взрослел, а Чан сильно менялся, находясь рядом с ним. В Академии последнее слово всегда за Главным. Так было при господине Киме, так было при Бэкхо: неясно, боялись ли они сверхъестественное существо, которое в целом могло плюнуть на договор и одним движением перегрызть им горло, или же просто уважали его авторитет и возраст — Чан был старше них на несколько сотен лет. Сынмину было насрать, сколько Чану лет, что тот видел и участвовал в большинстве событий, которые тот узнал из книг по истории. Они всегда общались без формальностей, а когда спорили, то все спешили покинуть главное здание Академии, чтобы не попасть под горячую руку ни одному, ни второму. В итоге всё всегда делали так, как требовал Сынмин, и ещё ни разу не ошиблись. У него был другой взгляд, другой подход, не похожий на методы отца и деда, другое — отличное от Чана — мнение, и очень много упрямства. А ещё он умел быть настойчивым и ненавидел, когда делали скидку на его состояние. Какова вероятность, что такая мозговая активность была связана с тем, что Сынмин понимал — жить ему осталось недолго, а сделать надо много? — Хочешь, я его выкраду и приведу к тебе? Идея глупая — Чанбин это понимает, но как ещё поступить со строптивцем? Скорее всего, Сынмин смертельно обидится и перестанет пускать его к себе, но что не сделаешь ради того, чтобы младший брат выжил. У Чанбина нет семьи, кроме названной. Он иногда позволяет себе называть Чана «па», когда тот ворчливо делает ему предупреждения типа «Будь осторожен», шутливо кличет Минхо «мамой», потому что тот действительно порой ведёт себя, как мать-наседка, а Сынмина считает младшим братом. С Бэкхо у него так и не получилось подружиться — тот всегда ревновал к нему отца, больше волновавшегося за своё изобретение, чем за собственного ребёнка. А вот с Сынмином, которого кинули ему в нагрузку и попросили присматривать, очень даже получилось. — Ты же знаешь, что проблему этим не решить, — горько усмехается Чан, подходит ближе и по-отечески треплет Чанбина по голове. — Мне кажется, Сынмин вполне допускал мысль стать бессмертным, но ему претит метод. И дело не в том, что на его нежной шейке останутся следы клыков, а… Он замолкает, поджимает губы и переводит взгляд на окно: то самое, за которым виднеется корпус Сынмина. Чанбин мысленно продолжает за него: а в том, что любой вампир, который укусит Сынмина и вкусит его отравленную кровь, умрёт. А искусственно превращать людей в вампиров они пока не умеют. Да, если честно, это и не то направление, в котором они работают. — А если бы его кровь не была отравлена? — вдруг тихо произносит Чанбин и украдкой рассматривает застывший профиль Чана. — Ты бы предложил ему? Чан молчит, только челюсти крепко сжимает — заметно по напрягшейся шее, дёрнувшимся щекам. После Чонсока он никому не предлагал и не собирался этого делать, как и пояснять в который раз своё решение. Но Сынмин — это другое дело. Чанбин не глупый. Возможно, ему многое непонятно в человеческих взаимоотношениях, но он видел достаточно (даже на территории Академии) историй любви, чтобы сопоставить поведение двух людей относительно друг друга, подкрепить выводы мнением Минхо, который, правда, всякий раз морщил нос и ворчал: «Фу, ну он же его видел младенцем», и понять, что дело не в вине, а в абсолютно другом чувстве — светлом, тёплом, искрящемся. В целом это всё ещё могло быть его личными предположениями, навязанными десятками романтических книг, на которые Чанбин в одно время подсел, если бы не увиденный собственными глазами поцелуй. Он возвращался вечером для доклада и, заметив дальше по коридору пылко ссорящихся Чана и Сынмина, успел удачно спрятаться в нише за скульптурой ангела перед кабинетом. По долетавшим до него обрывкам разговора было понятно, что речь шла о новом обследовании, на которое не соглашался Сынмин, но требовал записаться Чан. Оба были в той степени ярости, когда один мог наброситься и переломить собеседнику шею, а второй — отпиздить стоявшим рядом бюстом какого-то писателя. Понятно, что этот бюст для Чана — как укус комара для человека, и тот скорее боялся не ярости Сынмина, а своей собственной, которая могла нанести куда более значительный вред им обоим. Они были очень разные: похудевший и осунувшийся Сынмин, который отказывался есть что-то кроме риса и листьев салата, и здоровый и огромный Чан, собой практически полностью заслонявший болезненного человека. Истощённый тяжёлым днём и спором, Сынмин, вздёрнув упрямо подбородок, едва держался на ногах — он дрожал, рукой упершись в стену. Широченная фигура Чана практически нависала над ним и невербально давила. Последние слова Сынмина Чанбин не расслышал, но зато явственно увидел, как Чан, схватив его за лацканы белоснежного халата, притянул к себе и впился поцелуем в приоткрывшийся от удивления рот. Чанбин закрыл глаза тут же, чувствуя, как щёки и кончики ушей горят от незнакомого ранее смущения. Открыл только после того, как услышал грозный, твёрдый, ледяной, пробирающий до костей приказ: — Ты едешь, и точка. Кажется, это был единственный раз, когда Сынмин его послушался. Чан оставляет вопрос без ответа и молча возвращается к креслу. Впрочем, Чанбин и так знает ответ: чувствует его в чужих сомнениях, видит в морщинках у глаз и сгорбленной позе. Он не знает, каким был Чонсок человеком, зато знает, каким стал вампиром, и отчего-то предполагает, что Сынмин бы не повторил его судьбу. Сынмин достаточно повидал смертей: и человеческих, и вампирских, он сам на волоске от неё, чтобы иметь наглость прекращать чужие жизни. — Может, совместим приятное с полезным? — вдруг произносит Чанбин, безрадостно хмыкая. Чан заинтересованно поднимает голову. — Натравим на него Чонсока? Избавимся от твари и Сынмина вылечим. — Нет. — Чан, не дослушав, отзывается резко и жёстко, сводя брови к переносице. — Я ни на шаг не подпущу его к Сынмину. Впрочем, Чанбин и не надеялся, что услышит согласие. Да это и действительно опасно: Чонсок вполне мог не укусить, а переломить шею голыми руками, почуяв важность человека для их Главного. За столько лет они передумали так много вариантов от вполне реальных до дико абсурдных, что остаётся только верить в чудо. Гнетущее молчание тяжёлым коконом опускается на кабинет, пока не раздаётся громкий и резкий стук в дверь. — Занято, — рявкает Чан, но его приказа не слушаются. Дверь отлетает в сторону, а на пороге показывается перепуганный, белый, будто вымазался в меловой пыли, Минхо. Он едва шевелит губами, голоса не слышно, но внутренним чутьём все понимают, о чём речь. Среагировав буквально на долю секунды раньше, Чанбин подскакивает и оттаскивает Минхо в сторону, чтобы опрометью ринувшийся к выходу Чан не снёс его своей каменной фигурой. — Беги, я сам дойду, — едва переведя дух, сипит Минхо, и Чанбин вылетает следом, с удивлением задумавшись о том, что в грудной клетке будто что-то запальчиво стучит. Что-то, чего у него так-то быть не должно. Когда он добегает до чужого кабинета, то сначала видит замершего посреди узорчатого ковра Чана, а только потом — мертвенно-бледного, лежащего на диване Сынмина, губы которого испачканы тёмно-алой кровью. А говорили, что ещё полгода точно протянет, но, видимо, нет. — Скажи ему! — слышится рык Феликса. Чанбин переводит взгляд на Сынмина, затаив дыхание, смотрит на то, как дрожат его тонкие, почти прозрачные веки, как он пытается пошевелить головой в отказе. Упрямый. Он Чана не слушается, с чего Феликс решил, что послушается его? — Что сказать? Так много отчаяния в этом голосе Чанбин слышал лишь однажды, когда двадцать лет назад один несносный мальчишка пробрался в лабораторию и наглотался всякой херни. Лицо Феликса омрачается смятением, невооруженным взглядом заметна его борьба: помочь другу или предать его доверие. Хотя, зная Сынмина, это скорее приказ. И Феликс этот приказ нарушает. — Он вроде как нашёл противоядие от херни этой нашей, — нехотя тянет он и замолкает, когда бледная худая рука Сынмина с неизвестно откуда появившейся в этом дохлом теле силой сжимается вокруг его запястья в молчаливой просьбе молчать. — Но оно не тестировалось, а пробовать — значит кого-то намеренно заражать и подвергать опасности. — Как давно? — Что? — моргает Феликс, не понимая вопроса. Чанбин его, кстати, тоже не понимает. — Как давно он его нашёл? — спокойно, слишком спокойно для того, у кого глаза горят чуть ли не неоновым жёлтым, уточняет Чан. Его ладони сжимаются в кулаки, по шее начинает расползаться неприятно чёрная сеточка набухших вен. Чанбин видел такое состояние Главного не так уж и часто, в основном, когда они выходили на защиту территории. — Феликс! — рыкает Чан, когда ответа на его вопрос не следует. Его глаза неотрывно следят за лежащим на диване Сынмином. — Больше года, — тихо пищит Феликс. Следующее происходит буквально за мгновения: Чан бросается с места к дивану, но на его пути вырастает в попытке защитить друга от чужого гнева Феликс, судя по всему, позабывший, что он больше не бессмертный. Зато это очень хорошо помнит Чанбин, который за долю секунды успевает протиснуться между ним и Чаном, упираясь ладонями в крепкую грудь своего непосредственного руководителя, прекрасно понимая, что его за это потом по головке не погладят. — Вышли оба. — Но… — пытается Чанбин. — Вышли. Чанбин правда пытается сопротивляться, но у него не выходит. Эта вшитая в его генетический код функция подчинения не даёт ему ослушаться. Чан даже не кричит, не бьётся в ярости, он просто стоит и просто смотрит тяжёлым, пригвождающим к полу взглядом. Его сила даже вполовину не равна силе Чанбина, но есть что-то ещё — другая сила, которая вынуждает быть покорным и подчиняться приказам. Чанбин крепко перехватывает отбивающегося изо всех сил Феликса за живот и, кинув последний взгляд на уже больше похожего на труп, чем на человека, Сынмина, молча выходит, прикрывая дверь. Он знает, что в какой бы ярости Чан сейчас ни находился, Сынмину он не сделает хуже, чем тому есть на самом деле. Им всем не хочется терять Сынмина — кому-то больше, кому-то меньше, но ни у кого нет решения, кроме как смириться. Отпустив Феликса, Чанбин едва может устоять на ногах от того, с какой яростью на него набрасываются: бьют кулаками, пинаются, скребут кожу ногтями, истошно вопят. Он ловит себя на мысли: хорошо, что тот больше не вампир. Конечно, он в том числе сильнее Феликса, но с ним сражаться всегда было до странного тяжело. Феликс выдыхается минут через пять, упирается вспотевшим от усилий лбом в его плечо и, пару раз судорожно вздохнув, заходится громкими и горькими, как кровь старого больного человека, рыданиями. Чанбин неуклюже обнимает его, прижимая к себе. В его груди снова что-то фантомно бьётся, сжимаясь странно и незнакомо больно.