В последний раз

Главное здание Академии красиво тонет в тёплых лучах весеннего солнца, стёкла игриво блестят, слепят тех, кто любуется ими слишком долго. Засмотревшись до рези в глазах на огромное панорамное окно второго этажа, Сынмин жмурится и отходит к столу, с трудом усаживаясь в кресло. Сил, чтобы его пододвинуть, нет. В последнее время он не может даже ручку прямо держать — вынужден диктовать все мысли и идеи Феликсу, чтобы ничего не упустить. Из-за этой отвратительной мерзкой болезни он в двадцать пять чувствует себя разваливающимся стариком. Кому-то бессмертие, а кому-то могила в юном возрасте. Впрочем, Сынмин прекрасно понимает, что ему некого винить, кроме себя и своего неуёмного любопытства. Мерзко неизлечимо болеть, ещё более мерзко наблюдать за озёрами вины в глазах отца и Чана, которых он никогда виноватыми не считал. Просто так получилось. На самом деле удивительно, что он настолько долго продержался: прогнозы давали разные, самые оптимистичные были — два-три года, а он благодаря созданному отцом отвару продержался до двадцати пяти. Отвар сдерживал болезнь, но не искоренял. Сынмин чувствует, что ему осталось недолго, словно в груди кто-то поставил метроном, отсчитывающий дни, и с каждым днём он замедляется, а скоро перестанет двигаться совсем. Он соврёт, если скажет, что не боится смерти. Возможно, по нему и его невозмутимому виду не понять, но он до одури, до леденеющих от одной мысли кончиков пальцев боится умереть, оставив этот интересный мир, который он не успел познать, и упокоиться в сырой земле под теми раскидистыми дубами в сквере за Академией, где уже лежат его дед, мама и отец. — Так, я принёс. Сынмин аккуратно — потому что если резко, то снова давление упадёт — поворачивает голову в сторону распахнувшейся двери и недовольно смотрит на запыхавшегося Минхо. — Здесь все дневники господина Кима-старшего, то есть твоего отца. Он бухает огромную кипу блокнотов на стол и отходит в сторону, вытирая пот со лба. За его спиной маячит вернувшийся с обеда Феликс. Сынмин эти дневники знает чуть ли не наизусть, но сейчас ему хочется пробежаться по ним глазами в последний раз, чтобы удостовериться, что ничего не упустил и что решения нет. Он позволил себе допустить, что придумал противоядие для вампиров, но вот опробовать его всё никак не было случая, а специально заражать он никого не собирался. Он знал, что Чан не погнушается найти тех, кто пойдёт на заклание ради науки, поэтому и молчал. Наверное, это был их самый длительный конфликт, когда Сынмин наотрез отказался использовать здоровых вампиров как подопытных в других исследованиях. Очевидно, его дед и отец были более сговорчивыми: как с Чаном, так и с совестью. Сынмин же, отчетливо понимая, что отсутствие практической базы их сильно останавливает, запрещал использовать здоровых, да и тех, кто вызывался быть добровольцами, проверял по несколько раз — не для того, чтобы лишний раз убедиться, что они подходят для опытов, а для того, чтобы найти причину для отказа. Сынмин молча подтягивает к себе блокнот с красным корешком, тот самый, где описаны состав и действие отвара, вкус которого он ненавидит до тошноты, и подцепляет ногтём обложку. Странная глупая надежда охватывает его каждый раз, когда он перелистывает очередную страницу, ожидая, что вот сейчас найдётся решение, сложится пазл, и не нужно будет проводить опыты и терзать ни в чём не повинных вампиров. Он цепляется взглядом за чужие пометки, отличные от почерка его отца, и сильно жмурится, будто солнце попало в глаза. Чан. В последнее время даже его имя мысленно произносить больно, а уж смотреть и подавно. Отчасти поэтому Сынмин и запретил ему появляться в своём кабинете, а сам предательски пялится каждое утро в окно, чтобы понаблюдать за его предрассветными тренировками с Чанбином. Ведёт себя как трусливый подросток. Как трусливый подросток, которому умирать со дня на день, так что он должен думать о других важных делах, а не о своей глупой влюблённости в бессмертное существо. Сынмин не знает, когда простая симпатия переросла во что-то откровенно сильное и страшное. Он всегда был рядом с Чаном, сколько себя помнил — конечно, не с младенчества, но слышал от того же Чанбина, что кабинет Главного был его любимой комнатой для игр. А после отравления он там и вовсе прописался, чувствуя себя в безопасности только рядом с самым сильным настоящим вампиром и с ещё более сильным искусственно созданным. Отец ругал его постоянно: «Прекрати досаждать господину Бану!», «У него и так много дел, а ещё ты под ногами мешаешься», «Хватит там ошиваться!». Но Сынмин всё равно упрямо шёл на второй этаж, лепил жвачку на выдающуюся попу гипсового ангела и заходил внутрь. Он был уверен, что, будь Чану неприятно, его бы давно выгнали и запретили приближаться к кабинету: всё же тогда Сынмин был более покладистым и ещё слушался приказов. Чан долгое время не обращал на него внимания, разрешая сидеть в угловом кресле и читать книги из своей библиотеки: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не лезло. Как-то раз десятилетний Сынмин, уже отшлифовавший до совершенства навык убеждения, разговорился с Чанбином, пытаясь убедить того в тупости природного замысла: оставлять вампирам для питания только кровь. Начавшийся с Чанбином, спор продолжился уже с Чаном и завершился описанием концепции новых исследований по расширению вампирского рациона. Конечно, это был детский лепет, но серьезное отношение Чана к его идеям и позиции пронзило Сынминово сердце. Даже отец не всегда так внимательно относился к его замыслам. Ещё Сынмину сложно было называть Чана формально и официально, как делали отец и дед. Его безусловно пытливый и умный мозг всё не мог соотнести, что вот этому мужчине, выглядевшему лет на двадцать моложе его отца, на самом деле больше тысячи лет. Отец вообще видел, что Чан порой вел себя очень даже по-ребячески, когда воровал бутылки с кровью с кухни, или журил детей работников, или, будучи в хорошем настроении, пакостничал и подшучивал над Чанбином? Ну какой это господин Бан? В целом за неформальность Сынмину предъявлял только отец, сам же Чан спокойно относился к тому, что какой-то плюгавый зарвавшийся парнишка зовёт его по имени. Сынмину нравится. Чан. Тяжёлый спресованный ком воздуха проходится по ослабевшим лёгким шипастым шаром и шумно выходит наружу, привлекая лишнее внимание. Минхо и Феликс одновременно поднимают головы. Сынмин кожей чувствует их внимательные взволнованные взгляды. Им волю дай, они скоро и его дыхание считать начнут и кудахтать, что он стал реже дышать. А что ему ещё делать, когда каждая порция воздуха — как глоток обжигающего чая? — Хёнджин просил передать, — осторожно произносит Феликс, — что больше не будет скрывать информацию от Главного. Боится потерять работу. Сынмин качает головой и прикрывает глаза — слишком светло, но закрыть шторы он не позволит. Учитывая, каким настойчивым и устрашающим может быть их Главный, Хёнджин очень долго продержался. А сейчас уже и смысла нет: на прошлой неделе поставили срок в полгода, но Сынмин чувствует, что осталась максимум неделя. Рот горит от ненавистного вкуса травяного отвара; Сынмина всё чаще тошнит и выворачивает, вот поэтому и такая сильная регрессия — травы попросту не успевают начать своё действие. Хёнджин боится потерять работу, а Сынмин боится потерять жизнь. Боится — но всё же не настолько, чтобы обезуметь и отправлять на опыты вампиров, которые не виноваты в его ошибке. — Но ведь тогда же как-то их вылечили? — тишина снова прерывается упрямым Феликсом. С Минхо легче — он давно отпустил, давно не тычет Сынмина нравоучениями, давно смирился с отсутствием надежды. Переродившийся и полный жизни Феликс не терял эту самую надежду и поэтому был упорен. — Их не вылечили, — негромко, чтобы не потревожить горло, в который раз поясняет Сынмин. — Территорию закрыли, заболевших изолировали, чтобы они больше никого не заразили. Новых жертв не было, поэтому вирус не развивался и умер вместе с заражёнными. Папа провёл несколько исследований, но чтобы подтвердить их эффективность, нужно было снова кого-то заразить. А если бы не получилось? Сражаться с новой вспышкой — меньшее, что они тогда хотели. К концу предложения Сынмин сипит, а после и вовсе заходится сильным кашлем, благодарно принимая от Минхо стакан воды. Пьёт с его рук. Сынмину немного стыдно, что последние свои дни он эгоистично тратит на то, чтобы продолжать лечиться, потешить себя иллюзорной надеждой, что шанс есть, а не продолжает имеющиеся исследования, прекрасно осознавая, что с его смертью они заморозятся. Ему не хочется умирать, пусть и до какого-то времени идея становления бессмертным претила, одновременно с этим маня вечной жизнью и вечным познанием. У всего должен быть конец, но не такой быстрый, как в его случае. — Неужели у Чана, как из одного первообращённых, нет иммунитета к этой дряни или большей сопротивляемости? — не унимается Феликс. Минхо уже кидает на него предупредительные взгляды, но молчит. В глубине его глаз таится любопытство. Сынмин и об этом думал тоже. Первообращённые вампиры — самые сильные, выносливые и стойкие ко многим вирусам, но к старым. А к новым же они, предположительно, не настолько устойчивы, а, возможно, и первее всех подвергнутся заражению и умрут раньше, чем Сынмин очнётся и попробует их спасти. — Скорее всего, нет. — А Чанбин? — напирает Феликс, и Сынмин даже на мгновение задумывается, потому как эта идея раньше не приходила ему в голову. Впрочем, логично, почему. — Чанбин не настоящий вампир. Он не может обращать людей. — Только ему не говорите, — вмешивается Минхо, его голос полон смешливых интонаций. — Ну, что он не настоящий вампир, а то обидится. Это замечание настолько глупое, насколько и забавное — смех не получается сдержать даже у Сынмина. Он, правда, такой же колючий, как и воздух, но почему-то от него не так больно. Сынмин давно не смеялся вот так просто и искренне. Не смеётся только Феликс, а смотрит на них яростно и с большим осуждением: тут серьёзная тема обсуждается! — Чан не позволит тебе умереть, — вылетает из его рта быстрее, чем он успевает сообразить. Смех прекращается так же внезапно, как и начался. Сынмин поджимает губы и отворачивается к окну, за которым видны поблескивающие окна кабинета Главного. Не позволит. Поэтому Сынмин и должен умереть тихо и где-нибудь в закрытом месте, чтобы Чан не смог до него добраться. Он всё ещё не до конца уверен и, скорее всего, сильно фантазирует о глубине чужих чувств, но подстраховаться всё равно не помешает. Удивительно, что Чан никогда не предлагал ему обращение. Это всегда подразумевалось, но никогда не говорилось напрямую. В единственный раз, когда он заговорил об этом — в весьма размытых формулировках, Сынмин сдал себя с потрохами. — Бессмертие — не выход? — Смысл мне быть бессмертным без тебя? Это вторая причина манящей вечной жизни: ты вечно находишься в познании и так же вечно существуешь с тем, кто тебе нравится до повышенного слюноотделения. Впрочем, Сынмин сдал себя с потрохами ещё пять лет назад, когда умер отец. Он покинул этот мир тихо, спокойно, своей смертью. Просто не проснулся. Сынмин держался все дни до похорон, стойко выстоял церемонию, принял соболезнования и ушёл к себе. В ушах стояли тихие шепотки присутствующих: «Как хорошо, что умер раньше сына». Минхо сказал ему тогда, что надо поплакать, а у Сынмина глаза были суше пустыни. Он закрылся в кабинете отца, сидел там до поздней ночи, окружённый знакомым пространством, запахом, предметами и слабым призраком отцовской фигуры в кресле, а затем не выдержал и практически сбежал туда, где ему всегда было спокойно. Чан открыл дверь после первого удара. Сынмин его чуть не сшиб, когда налетел с объятиями, спрятал пылающее скорбью лицо в изгибе ледяной шеи и зарыдал. Громко так, протяжно и опустошающе. Он всегда старался казаться и быть сильным, держать себя в узде, мало эмоционировать, не хотел показывать свою слабину, иначе над ним усилят наблюдение и задушат заботой. Он жил и доживает вопреки. Но в тот момент Сынмин острее всего чувствовал, что остался один в этом огромном мире, да ещё и самая отвратительная болезнь на свете могла доконать его в любую секунду — и ему нужно было немного побыть слабым и отпустить весь внутренний контроль. Они простояли посреди кабинета чёртову кучу времени, отсчёт которого будто бы замедлился. А потом Чан увёл Сынмина на крошечный диван, посадил с собой рядом, спокойно и внимательно выслушав всё, что изливалось ливневыми потоками из Сынмина. Вся эта грязь хранилась в нём ещё с пяти лет, когда он заразился, и после никогда и никому не рассказывал о переживаниях, делая вид, что всё хорошо. Ну насколько может быть хорошо человеку со смертельным диагнозом. В какой-то момент, он даже не помнит, какой: когда в душе стало настолько пусто, что срочно потребовалось чем-то её наполнить, или когда Чан таки ему что-то ответил и растянул свои пухлые губы в подбадривающей улыбке, Сынмин вдруг осознал, что он сейчас в достаточно неустойчивой эмоциональной фазе, чтобы решиться претворить в реальность то, о чём мечтал уже несколько лет с момента осознания того, что влюбиться в вампира было самой тупой из когда-либо приходящих в его голову затей. Слёзы уже давно высохли, щёки стягивало от солёных дорожек. Сынмин прекрасно понимал, что не выглядел красавцем, да и вообще себе дороже целоваться с вампиром, но он был на подъёме, его потряхивало, а абсурдные идеи всегда были его коньком. Он перекинул ногу через Чана и оказался на его бёдрах за долю секунды, а в следующую уже жадно впивался в холодные с железистым привкусом губы, поддерживая рукой чужую пересечённую шрамом щёку. По его расчётам Чан должен был его скинуть через один оборот языка вокруг своих губ, но Чан мало того, что не скинул, так ещё и прижал к себе так крепко, что кости хрустнули у обоих. В моменте Сынмин не понимал, но потом, когда память предательски подкидывала ему картинку той ночи чуть ли не каждую их встречу, вдруг осознал, насколько безнравственно это выглядело с обеих сторон. Чан старше его на хуеву тучу лет, он одно из самых сильных существ, к тому же бессмертный. Боже, да у него таких, как Сынмин, за эти года было раз в несколько больше, чем числилось персонала в Академии. Сынмин рос на его глазах, играл с ним, читал книги, обсуждал детские серьёзные концепции. А теперь они целовались, потому как в голове Сынмина Чан совсем не изменился, в то время как Сынмин изменился сильнее, чем мог бы. Как минимум он вырос и научился понимать свои желания, но, к сожалению, не научился сдерживать влечение. Сынмин отстранился первым: даже любовному мареву не удалось полностью перекрыть тревогу, когда в его язык упёрся острый вампирский клык. Он отпрянул и быстро прижал ладонь к чужому — теперь тёплому — рту. В голове сильно шумело, сердце билось как сумасшедшее, глаза так и стремились выпасть из орбит — так сильно он их распахнул, испуганно вглядываясь в лицо Чана. — Тебе нельзя пробовать мою кровь! — отчаянно прохрипел Сынмин, посасывая собственный язык на предмет вкуса железа. Чан сидел спокойно, внимательно разглядывая его лицо, и не спешил убирать чужую ладонь со своего рта — на умирающего похож не был. А когда первая волна страха схлынула, то Сынмин вдруг впал в странное заворожённое состояние, заметив, как светились чужие глаза. Так-то у всех вампиров глаза были обычными, но в них мгновенно отображалась любая сильная эмоция. Сынмин видел Чана с обычными тёмно-карими глазами, видел с пылающими жёлтыми — тогда в лаборатории, но вот такими — искрящимися янтарными лучиками — видел впервые и не совсем понимал, что это означает. Это было так красиво, что захватывало дух. Чан был холодным, как ледяная сосулька, но тот взгляд был самым тёплым на свете, теплее дружеских или отеческих объятий и всех кофт мира. Значило ли это, что Чан чувствовал примерно то же самое, что чувствовал Сынмин? Ладонь обессиленно соскользнула вниз, Сынмин вжался пылающим лбом в холодный чужой и прикрыл глаза, не в силах совладать с тем объёмом мыслей, который сотрясал его сознание. Он устал. Устал вечно бояться, вечно прятаться и что-то скрывать. Ему хотелось побыть немного обычным человеком, получить любви и дать её взамен. — Давай ещё раз? — хрипло спросил Чан, заботливо поглаживая его по сгорбленной спине. — Я буду мягок и осторожен, чтобы тебя не поцарапать. Сынмин согласился. Второй поцелуй был тоже приятный, но тревога уже достаточно крепко укоренилась в нём, чтобы перебить всё удовольствие. Третьего не было. Потому что как только закончился второй, Сынмин слетел с чужих колен и выбежал за дверь, не обращая внимания на оклик. А потом они оба сделали вид, что ничего не было. Ни того внезапного ночного прихода, ни двух странных поцелуев. — Он прав, Сынмин. Сынмин моргает, снимая пелену воспоминаний с глаз, и недоумённо поворачивается к Минхо, взглядом прося напомнить, о чём они говорили. — Чан не позволит тебе умереть, — правильно расценив вопрос в чужих глазах, повторяет Минхо. — Мне кажется, он умрёт рядом с тобой. — Не говори глупости, — машет рукой Сынмин, не обращая внимания на то, как предательски сжимается сердце. — Он бессмертен и не может убить сам себя. Да и незачем ему. — Как по мне, причина достаточно веская, — вмешивается Феликс. — Ты знаешь его сколько? — он задумывается. — Сейчас тебе двадцать пять, ну пусть года три, пока ты был сопливым и мелким, мы брать не будем, а потом ты уже мог различать нормально своё окружение. Ну, получается, двадцать два года. Я его знаю четыре сотни лет. Многие вампиры, которые здесь живут, знают его ещё дольше. — К чему ты ведёшь? — морщится Сынмин, седьмым чувством улавливая, что ему не понравится этот разговор. — К тому, что ты сделал его человеком, — пожимает плечами Феликс, будто это неочевидно. Минхо рядом молчит, но весь его внешний вид выражает полную солидарность с прозвучавшим мнением, словно он тоже знает своего руководителя больше четырёх сотен лет. Сынмин фыркает — тоже выдумали. — Когда живёшь очень долго, то так или иначе теряешь навык социализации, некоторые чувства вовсе стираются, больше доверяешь инстинктам, но перестаёшь быть человеком. Я… — Феликс запинается, — я поэтому и напросился в эту программу, потому что захотелось снова ощутить себя собой. А Академия… она же поначалу вообще была не такой. Сюда шли не для хорошей безопасной жизни. Да, Чан давал надежду на лучшее будущее и был наименее кровожадным из всех имеющихся первообращённых, которые уже создали свои кланы. «Наименее» не означает «полностью нет». Здесь умерло много вампиров и людей, да одна история создания Чанбина чего стоит. Вы же в курсе, сколько крови пришлось собрать, чтобы наполнить ту огромную ванну? Минхо и Сынмин кивают — в курсе. Об этом стараются не вспоминать, но к могилам добровольцев ежегодно подносят венки. — Чана здесь боятся не просто так. Не только потому, что он Главный, перед которым надо стелиться и априори бояться, а потому что многие помнят и знают, каким беспощадным монстром он был до, — Феликс останавливается, морщит свой веснушчатый нос и недовольно добавляет. — Да все мы, на самом деле. Многое с того момента поменялось — это факт. Но оно менялось долго, постепенно, нехотя, присутствие людей в стенах Академии удерживало нас от агрессии, мы учились сдерживать хищника внутри. Чан тоже менялся, но не сильно. А потом появился ты, и всё пошло слишком стремительно, за какие-то двадцать лет изменилось и это место, и Главный. Бля, да я его шутящим помню разве что лет триста назад, когда он башку какому-то парню отрывал (буквально, если что) и шутил про бегающих куриц с отрубленными головами. — Очень искромётно, — без тени улыбки замечает Минхо. — А никто и не говорит, что он «хорошо» шутил, — замечает Феликс и устремляет пристальный взгляд на Сынмина. — Даже не смей говорить, что это не твоя заслуга, что были твой дед и отец. Они хорошие люди, я не спорю. Но они его боялись, да, их вело любопытство и жажда исследований, но всё же они в первую очередь были его подчинёнными. А ты сразу стал наравне. Когда ты вообще его в последний раз называл «господин Бан»? — Год назад, — едва шевеля губами, шепчет Сынмин. — Уверен, что это было сказано вкупе с какой-то мерзостью, — хмыкает Минхо и, в общем-то, оказывается прав. Они поссорились в кабинете Чана из-за нового обследования. Сынмин вылетел за дверь, но был настигнут через несколько шагов и припечатан к стене тяжёлой рукой. Кричали друг на друга, пытались убедить друг друга в своей правоте. В конце концов Сынмин не выдержал и рыкнул что-то вроде: — Господин Бан, будьте добры, прекратите лезь в мою жизнь. Я сам решу, что нужно моему умирающему телу. Сынмин правда надеялся, что от него отстанут. А Чан, блеснув жёлтыми яростными глазами, вместо того, чтобы, пыхтя, унестись в свой кабинет, впился в его губы поцелуем, настолько остервенелым и голодным, что у Сынмина и без того слабые ноги подкосились от глубины чужих чувств. Обследование пришлось пройти. — Да за тобой тут надзор лучше, чем в королевских тюрьмах — за опасными преступниками! — меж тем всплёскивает руками Феликс. — Да потому что я слабый и немощный. Вот вы и трясётесь! — собрав в себе последние остатки сил, кричит Сынмин, гнев выходит через удар кулаком по столу. — Нет, — жёстко отбривает Феликс. — Потому что ты — его слабое место, и как только другие кланы про это прознают, то сделают всё, чтобы тебя выкрасть и заставить его плясать под свою дудку. Мы это все понимаем, каждый сотрудник этой чёртовой Академии, — Феликс крепко сжимает челюсти, его плечи подрагивают от сдерживаемой ярости. — Как и понимаем то, что, как только ты умрёшь, для нас вновь настанут тёмные времена. На некоторое время повисает молчание. Сынмин не спешит разжать кулак, сжимая его до боли в ослабших мышцах. Он правда не знал Чана до, хотя до него долетали обрывки сплетен и шёпотков, но не в его системе координат доверять тому, что не видел. А он Чана кровожадным и злым почти не видел — редкие его срывы на не выполнивших работу в срок подчинённых не в счёт, потому как Сынмин и сам этим страдал. Возможно, если бы он знал, то и не позволил бы своему глупому сердцу влюбиться в кого-то настолько ужасного. Но глупое Сынминово сердце каждый раз трепетало от взглядов, от ухмылок, от задыхающегося смеха, похожего на лай собаки, от тупых шуток — Чан действительно много и странно шутил, обычно по-стариковски как-то, от демонстрации его силы, от веющей холодом уверенности, от странного рода красоты, когда даже безобразный шрам не портил лица, от исходящей в его сторону теплоты. — Я создал противоядие, — непроизвольно вырывается у Сынмина, когда хаотично мечущийся по кабинету взгляд останавливается на отцовских блокнотах. — Что?! — одновременно взвизгивают и подпрыгивают Феликс с Минхо. Сынмин недовольно морщится из-за резкого шума. — Я долго над ним работал, зарылся в отцовские блокноты и вроде бы что-то понял. Но… — Это ты про ту субстанцию, с которой вчера возился? — вмешивается Минхо, хмуря брови. — Что? Нет. То обычная, для очищения крови, — отмахивается Сынмин. — Противоядие я где-то больше года назад сделал, но… — Что?! Боже, эти два ущербных человека своими криками начинают раздражать его всё сильнее. Феликс подлетает к его столу первым и выглядит так, будто не погнушается сейчас чем-нибудь Сынмина ударить. Например, своим кулаком. — У тебя уже столько времени противоядие! Ты, блядь, серьёзно?! — Оно не проверено, Ликс, — устало выдыхает Сынмин и горбится. Он действительно устал. Устал от воспоминаний, от разговоров, от необходимости держать спину прямо. Ему бы лечь и заснуть. — Я не буду тестировать их на невиновных вампирах. И, предупреждая твой вопрос, на Чане тем более не буду. — Сынмин, даже мне хочется тебя ударить. Минхо и выглядит тоже соответствующе — в стойке со сжатыми кулаками. — Ударь, — просит Сынмин и закрывает глаза. Голова, не в силах держаться прямо, опускается вниз, кулак разжимается, звуки растягиваются в пространстве, а спасительная темнота накрывает сознание слишком быстро для обычного сна. Он чувствует, как его мотыляет из стороны в сторону, как оголены все нервы и болит каждая клеточка его тела, чувствует, как по пищеводу поднимается сгусток чего-то противного и склизкого, вызывая глубокий кашель. Он слышит взволнованные причитания Феликса: тёплые ладошки гладят его по взмокшему лбу, вытирают рот тканью. Что ж, даже до конца недели не доживёт. Тупые, ни на что не влияющие сроки. Он скорее ощущает, чем видит, как в кабинет врывается Чан, будто холодный вихрь, пахнущий горьким отчаянием. Сынмин слышит, как Феликс просит его рассказать Чану про противоядие, но нет, Сынмин не скажет. Не только потому, что у него и сил на это нет, но и потому, что не хочет давать надежду, которая может не оправдаться. Феликс рассказывает сам. Эх, если бы Сынмин не умирал, то, наверное, бы после обиделся на этого веснушчатого подонка до конца жизни. Хех, как хорошо, что конец жизни уже вот он — маячит жёлтым пятном перед закрытыми глазами. Феликс его простит за обиду. А Чан простит Сынмина за трусость. — Вышли, — чужой гортанный рык вынуждает Сынмина напрячься и открыть глаза. Картинка размывается то ли от отказывающего постепенно зрения, то ли от внезапных капель слёз на ресницах, но ему удаётся заметить, что дверь в кабинет закрыта, а рядом стоит Чан. — Где оно? — Что? — Сынмин, я не собираюсь с тобой спорить, — на удивление в голосе нет злости, только слёзная мольба и то самое ядовитое отчаяние. — Где оно? — В шкатулке, — Сынмина хватает только на этот ответ. Чан, наверное, должен понять, что самые сокровенные вещи он хранит в той самой шкатулке — единственном подарке от Главного Академии. На ней вырезаны инициалы владельца, а изнутри она обита чёрным бархатом. Примерно так Сынмин и узнал, что Чан до того, как стать вампиром, жил обычной человеческой жизнью обычного краснодеревщика. Глаза снова смыкаются, веки тяжёлые, их невозможно поднять, когда руки касается чужая ладонь. Странно, что Сынмин не чувствует её прохлады, обычно от контраста их температур его пробивало на мурашки. Стопы леденеют. — Сделаем так, — мягкий, вкрадчивый шёпот на ухо. Сынмин делает ещё одну попытку открыть глаза, но не получается, зато в груди рождается тревожное чувство, словно сейчас произойдёт что-то неприятное. — Сынмин, я тебя укушу в любом случае, — это звучит так спокойно и уверенно, словно Чан решил это не сейчас, в последнюю минуту, а обдумывал этот метод давно. — Только скажи, где тебе будет не больно, в противном случае я выберу сам. — Нет, — неуверенное, дрожащее, на почти последнем выдохе. — Тогда сам. Сынмин чувствует шевеление своих волос, как его гладят пальцем по щеке, аккуратно поворачивают голову, чтобы открыть доступ к шее. Сейчас всё вокруг вдруг кажется таким бессмысленным, а мир сужается до чужого дыхания на коже. Всю жизнь это Сынмин был тем, кто всё делал по-своему и вопреки, а Чан молча терпел его выходки, а теперь они меняются местами. Всё равно укусит. Последняя клетка ещё не полностью ушедшего в забвение мозга делает свои предсмертные вычисления, побуждая Сынмина потянуться рукой к чужому затылку и перенаправить к другой стороне шеи, чуть пониже. Крох сил остаётся лишь на то, чтобы едва слышно прошептать рекомендации: — Не глотай много крови, какой вкусной бы она ни была. Дождись, когда забурлит в животе, и выпей противоядие. Тебя должно вырвать, я думаю… если да… значит всё… будет… хорошо. Воздуха более не хватает, лёгкие с тошнотворным спазмом слипаются. Почувствовав прикосновение острых клыков к коже, Сынмин закрывает глаза и проваливается в пугающую своим мраком темноту, уверенный в том, что Чан поступит так, как было сказано.