В последний раз

За всю свою долгую насыщенную жизнь Чану довольно часто приходилось стоять перед выбором, и не всегда он был лёгким и правильным. Он, возомнив себя бесстрашным, не поверил рассказам селян и пошёл с топором в руках на бессмертное существо, укусившее его и сделавшее тем, кем он является сейчас. Это было его решение: примкнуть к только что созданному клану, а потом сбежать оттуда, поняв, что место, где не уважают не только права людей, но и вампиров, не для него. Это было его решение: питаться кровью людей, хотя уже тогда он осознавал, что может прожить и на звериной. Он позволил Чонсоку затуманить себе рассудок и влюбился настолько сильно, что принял одно из самых опрометчивых решений в своей жизни. Это он выбрал скитания по миру, где прошёл все стадии гнева и принятия себя как сверхъестественного существа, а потом задался целью создать Академию. Господин Ким его нашёл сам, но вот подпитываться его кровью уже было решением Чана, как и то, что потом он от этой затеи отказался, когда появились собственные фермы с животными. Это он дал добро на создание Чанбина и привлечение в Академию вампиров и людей, которые пойдут на заклание исследователям. Это его решение держать ворота Академии открытыми принесло вирус и заразило вампиров, что впоследствии отразилось на здоровье сына Бэкхо. И уж абсолютно точно это был выбор Чана — вампира, пережившего на свете так много всего, что большая часть чувств у него отмерла, как неиспользуемая, — влюбиться в наглого мальчишку, постоянно пропадающего в его кабинете. Но у него ещё сохранилось понятие морали, да и понахватавшийся из человеческих книжек умных мыслей Чанбин как бы между прочим вбрасывал, что Чан слишком стар для любви. Чан не стар для любви, но её концепт для него утерян вместе с затаившимся в глухих лесах Чонсоком. Но определённо он очень стар для Сынмина. С другой стороны, он опытный, может много рассказать, показать, научить. Да у Сынмина у самого душа старика, потому что не может пятнадцатилетний ребёнок здраво рассуждать о жизни и смерти. Или может? Особенно тот, у которого смерть чуть ли не за спиной стоит и ждёт, когда уже тот оступится. Чан точно влюбился не из-за чувства вины или жалости. Тем не менее первым звоночком однозначно стала обжигающая его холодное нутро вина, откупорившая бутылку с забытыми эмоциями. Он словно очень давно обледенел изнутри, и кусочки льда постепенно откалывались, обнажая настоящую душу, от каждой посвящённой ему улыбки Сынмина. Странно, будучи мёртвым, чувствовать себя живым. Феликс говорил, что он изменился. Бэм и Джухён, с которыми он знаком чуть ли не с первого клана, говорили, что он изменился. Даже Чанбин, который по сравнению с ними знал его не так уж и давно, говорил, что он изменился. Чан и сам это чувствовал, и впервые за долгое время ощущал себя беспомощным, не зная что делать. Принять решение об укусе было проще всего, хотя он дал Бэкхо обещание этого не делать. — Я вижу, что он тебе небезразличен, но не обращай его, если он сам не захочет. Бэкхо его боялся, всегда боялся, но тогда достаточно смело смотрел ему в глаза, его вскинутый острый подбородок будто бы острым ножом был приставлен к горлу. В тот день это Чан боялся его. — Кто тебе сказал, что он мне небезразличен? — встал в оборону, как глупый мальчишка. Ну и зачем ему была дарована эта тысяча лет? Чтобы он вёл себя как идиот? — Твои жёлтые глаза, Чан. Бэкхо впервые назвал его не «господин Бан», тем самым поставив на одну ступень, показав, что пусть он, возможно, и боится, но за ребёнка боится сильнее. — Для него это решение остаться в этом мире, а не умереть молодым. — И пусть это решение он примет сам. Не делай это за него. Чан послушался, отчасти. Он принял это решение, но вслух никогда не озвучивал, ожидая, что Сынмин придёт сам. Не приходил. Глупый человек. Чан нашёл бы ему согласного умереть вампира, даром что таких, не справляющихся с этой жизнью, очень много. Чан и сам не боится умереть, тем более если будет жить тот, кто ему дорог. Он был готов предложить смертному бессмертие вопреки своим установкам, но знал, что тот не согласится. Та тихая фраза: «Смысл мне быть бессмертным без тебя?» ответила Чану на многие незаданные вопросы и будто запустила давно мёртвое сердце, которое застучало с такой огромной силой, что могло пробить рёбра. Можно сказать, что фраза работала в обе стороны. Потому что Чану тоже не нужно это глупое бессмертие, если исчезнет тот, кто вдохнул в его холодную вечность немного жизни, кто позволил ощутить себя на короткое — двадцать лет для него сейчас это очень короткое — мгновение. Ему нравилось то, как изменилась Академия, как его перестали бояться сотрудники, как разговоры с Чанбином стали более доверительными и больше не походили на приказы. Зачем ему это всё без Сынмина? Того, кто лежит сейчас обессиленный и мертвенно-бледный, словно он уже вампир, на диване. Того, кого он точно обратит, и достойно примет смерть, если противоядие не подействует. Чан готов поставить точку в своей безумно долгой вечности, чтобы жил другой. Он уверен, что при Сынмине Академия станет лучше, что мир в принципе станет лучше, а Чан уйдёт в другой мир со всеми своими грехами и там упокоится. Вдруг на небесах всё же кто-то существует, и перед отправкой в Ад ему дадут посмотреть на живого Сынмина в последний раз. Кончиком языка он проходится по острию клыков, к которым было так сложно привыкнуть в самом начале и без которых он не представляет себя сейчас. В его волосах путается чужая ладонь, прижимая ближе к нужному участку шеи. — Не глотай много крови, какой вкусной бы она ни была. Дождись, когда забурлит в животе, и выпей противоядие. Тебя должно вырвать, я думаю… если да… значит всё… будет… хорошо. «Всё будет хорошо» — последнее, о чём думает Чан, когда пронзает тонкую кожу клыками.