скажи это

      Чонсон вообще никогда не обращал внимания на большую часть тех людей, с которыми он учился вместе. Огромная группа технарей в сорок с лишним человек, у половины из которых были явные проблемы с дисциплиной и посещаемостью — сдались они ему? С лихвой хватало Джеюна с Хисыном, которые везде таскались чуть не под ручку и разбавляли уныние трудовых будней Чонсона. Нет, они были настоящими друзьями, лучшими, серьёзно — всегда помогали с учёбой (ведь Джеюн потрясно шарил в физике и математике, а Хисын добровольно писал им материалы на семинары в трёх экземплярах), любили время от времени выбираться куда-то на выходных (в компьютерный клуб — ради Хисына, на баскетбольную площадку — ради Джеюна и в музыкальные магазины — ради самого Чонсона) и, конечно, являлись бесконечной поддержкой друг другу. Их трио было идеальной сборки, лучшей комплектации не придумать, но случилось так, что каким-то непонятным образом в их ряды попал четвёртый человек.       Это был тот самый момент, когда Чонсон всё-таки обратил внимание на людей, с которыми он учился и проводил в одном помещении большую часть своего времени.       Перемена почти кончилась, они уже успели пообедать и вернуться в аудиторию с трибунами, забравшись почти на самый верх. Хмурый Джеюн что-то чиркал в тетради, Хисын просто был в полудрёме, а Чонсон, принёсший сегодня свою гитару, безуспешно пытался её настроить, ведь это же весело — крутить колки во все стороны вместо того, чтобы включить мозги хоть на секунду? Чонсон сердито посмотрел на пыхтящего Джеюна, который получил несколькими минутами ранее по голове учебником за свою шалость, и хотел ещё добавить чего-нибудь язвительного, как вдруг остальные в аудитории стали громче гудеть. Чонсон повернулся в сторону двери. Кто-то зашёл, отвесив широченную улыбку каждому, кто уже был с ним знаком. Кто-то подмигнул растерявшимся девчонкам и пошёл знакомиться с остальными, будто им было не всё равно. Кто-то с широченными плечами, обесцвеченными в тёплый блонд волосами, огромной красной курткой и рюкзаком с дюжиной брелоков на нём.       — Привет! — этот кто-то поднялся наконец на самый верх. — Меня зовут Сонхун, я перевёлся сюда с информационной безопасности. О, я тоже своего рода музыкант!       Хисын с Джеюном пожали ему руку, пока Чонсон находился в прострации, и охотно представились.       — Правда? На чём играешь?       — Играл. В школе был в оркестре — нужно было три раза за композицию ударить палочкой по треугольнику, — Сонхун засмеялся с себя же, очаровательно показывая свои клыки, на что Чонсон, словив какую-то необъяснимую судорогу, выкрутил одну из колок так сильно, что тонкая струна натянулась и лопнула, не выдержав столь… резко нагрянувших чувств.       — Чёрт! — Чонсон вскочил с места, испугавшись и испугав всех остальных, кроме виновника произошедшего.       — Ты с ней поласковее, что ли, — сквозь улыбку пробубнил Сонхун, но тут же нахмурился. — Она тебя поцарапала. Больно?       — Чонсон.       — Что?       — Я не представился. Меня зовут Чонсон.       Ну вот тогда всё это и началось. Под «это» Чонсон имел в виду полную разруху в своей жизни. Мотивации учиться у него никогда особо не было, но теперь пропали последние её зачатки — на пары он продолжал ходить, но буквально всё время с утра до вечера витал в облаках, разглядывая однотипные пейзажи за окном. В его комнате в общежитии педантичный порядок превратился в неописуемый бардак. Струны на гитаре были заменены, вот только игралась с того дня на ней какая-то бессмыслица.       И это было главной проблемой.       Чонсон не просто бренчал на ней, он писал песни — любил это занятие и даже гордился этим. Что-то про смысл жизни, про философию бытия, про глобальные проблемы, завуалированные в десятки метафор. Чонсон не был популярен среди студентов и не имел каких-то значимых достижений, но его песни знали многие и удивлялись тому, как красноречиво он мог переплести что-то на злобу дня. И навык этот был утерян, когда Сонхун просто улыбнулся — ну, и возможно когда провёл тёплым пальцем под свежей царапиной.       — Пой давай, ссыкло! — усмехнулся Джеюн, поудобнее привалившись к стене на своей кровати. Сегодня был выходной, и вместо того, чтобы идти мокнуть под проливным дождём, друзья решили просто потусить в комнате. А тут и Чонсон как раз случайно проболтался, что написал новую песню, но с его слов «безумно позорную, и вообще отрежьте мне пальцы», что не было похоже на юного музыканта — ведь своё творчество, пусть иногда оно и было довольно посредственным, Чонсон никогда не унижал.       — Ладно! Так… — Чонсон перехватил гитару покрепче, выжал нужный аккорд на грифе и запел. — О тебе все мысли, о тебе все слёзы, для тебя все песни до последнего дня.. — И он бы, честно, продолжил, но сделал большую ошибку — поднял взгляд и столкнулся с двумя вытянутыми физиономиями. — Что?..       — В тебя что, вселилась двенадцатилетняя девочка? — подал первым голос Хисын, обработав странный текст в голове. — Какие слёзы? Ты плачешь по Сонхуну?       Чонсон зарделся так быстро, что почувствовал колющее чувство в ушах от резкого перепада температуры.       — Нет! И причём тут Сонхун?       — Действительно, причём тут Сонхун? — язвительно усмехнулся Джеюн. — Слабо спеть ему это, когда он придёт?       — Слабо.       — Ну какой ты неинтересный…       С того дня гитара начала собирать пыль в углу комнаты. Нет, Чонсон не обиделся на друзей, он и сам был в курсе, что песня — полный отстой, проблема в этом и была: что бы он ни пытался сочинить, выходило нечто бесформенное, безвкусное и до жути сопливое. Ведь в голове не десятки необычных словосочетаний, не идеи для бриджей и не аккорды из онлайн-курса самоучителя, который ему подарили кучу лет назад. В голове — глубокий голос, хвалящий его за абсурдные мелочи, по типу красиво завязанных шнурков на кроссовках, крутую рубашку в клетку и «офигенски вкусный кофе», будто Чонсон сам его варил, прежде чем вручить стаканы друзьям.       Нет, он не влюбился. Так, слегка поплыл, пару недель — и всё придёт в норму. Сонхун найдёт себе других друзей, потому что компания из Чонсона, Джеюна и Хисына не особо сверкала чем-то интересным, чтобы тусить с ними постоянно. Свалит от них, позволив лишь иногда пялиться на его светлый затылок на парах, а после в идеале снова решит перевестись, и Чонсон о нём забудет.       Вот только Сонхун, как назло, никуда не девался, ни друзей новых не находил, ни направление. Наоборот, спелся с Хисыном, обсуждая какие-то детские конструкторы, а с Джеюном для прикола на переменах (психи, блин) — решая какие-то задачки повышенной сложности по математике. С Чонсоном они почти не разговаривали, оно было логично — как можно вести достойную беседу с рыбой-каплей, в которую он превратился? Что в голове у Чонсона — было известно только ему, а у него там — самая прекрасная в мире песня, посвящённая Сонхуну. Чонсон играет её на сцене актового зала и в микрофон без стеснения объявляет, что это посвящается лучшему в мире парню, самому красивому и классному, а затем заходится по струнам и срывает глотку, стараясь, чтобы не только кампус — весь мир услышал, какой Сонхун прелестный. Блондин потом вскочит в восторге и сразу же предложит Чонсону встречаться, потому что иметь парня рок-звезду…       — Господи, мы его теряем, — сквозь улыбку фыркнул Хисын, решив, что лучшее подручное средство для возврата друга из грёз — бутылкой лимонада по голове. — Чонсон, мать твою!       — Что?..       — Иди к доске!       По аудитории прошлась волна смешков, и (о, какой позор) лишь Сонхун кинул больше обеспокоенный взгляд на растерянного Чонсона, который вышел к доске и с ужасом осознал, что новую тему он благополучно прослушал, поэтому решить ничего не сможет.       Хуже этого было только то, что после пары Хисын с Джеюном куда-то реактивно свалили — в раздевалку на физкультуру Чонсону пришлось идти наедине с Сонхуном. Был ли он рад? Конечно. Был ли он в ужасе? Абсолютно точно.       Они успели пройти половину пути, и Чонсон почти спокойно выдохнул, как Сонхун, собравшись с какими-то своими особыми мыслями, вдруг заговорил:       — Слушай… Извини, если лезу не в своё дело, но у тебя всё хорошо? — сказал самый красивый парень на свете, и Чонсон, честно говоря, готов был выдать ему всю подноготную на одном дыхании.       — Да, почему ты спрашиваешь?       — Я, конечно, не очень хорошо вас знаю, но, мне кажется, будто ты какой-то чересчур задумчивый.       Да, потому что Чонсон очень сильно задумался о тебе.       — Да не, тебе показалось…       — Ты не услышал, что тебя вызвали к доске.       — Я… был в наушниках.       — Вчера ты врезался в закрытую дверь.       — Я просто смотрел под ноги и не заметил…       — На паре по физике на вопрос про второй закон Кирхгофа ты ответил, что у пингвинов в пределах нормы — стащить чужого ребёнка.       — Ну это же просто ужас, разве нет? — у Чонсона, кажется, задёргался глаз — Сонхун оказался гораздо внимательнее к его персоне, и, с одной стороны, это вгоняло его в ещё более неловкое положение, а с другой — заставляло деревенеть коленки от сладкого привкуса внимания самого очаровательного парня в его жизни.       — Чонсон, — ухмыльнулся Сонхун и положил руку тому на плечо. — Давай честно, ты влюбился, да?       — Что?!       — Не стесняйся, я тебя очень понимаю! Сам оказывался в такой ситуации — стоит чуть-чуть позволить себе задуматься о человеке больше, чем стоило бы, как вся жизнь рушится на глазах! — продолжив идти к раздевалке, Сонхун хлопнул Чонсона по плечу и, подняв голову к небу, приковал своим профилем к себе всё внимание. — Есть нормально не получается, ничего сделать толком не можешь, учёба вообще остаётся где-то за спиной, даже бедная стиралка забывает про своё истинное назначение и стоит с вонючими носками неделями! Верно же?       — Ну… бельё я вчера постирал, — и не развесил, кстати говоря. Боже, да оно там протухло, наверное…       — Я могу помочь тебе, — с энтузиазмом выдал Сонхун, открывая дверь в раздевалку и впуская одногруппника внутрь. — С этим легко бороться, на самом деле. Правда, в восьмидесяти процентов случаев, скорее всего, придётся пострадать.       — И что мне нужно сделать?       — Признайся ей.       — Кому?..       — Ну, в кого ты влюбился? Собери всё в кулак, подойди к ней и скажи: «Ты мне нравишься», — для убедительности Сонхун поднял свой кулак и махнул им перед носом Чонсона. — И вы либо пойдёте на свидание, либо тебя отошьют, но в любом случае ты выйдешь из этого подвешенного состояния, которое портит тебе жизнь. Так что?       Чонсон ошалело посмотрел на Сонхуна, который горел энтузиазмом, и задумался на долю секунды — а как бы он отреагировал, если бы Чонсон и правда сейчас собрал кулак и сказал эти слова? Наверное, охренел бы.       — Не, я не буду признаваться, ты что… — с нервной усмешкой покачал головой Чонсон.       — Почему? Она слишком популярная?       — Нет, хотя не знаю…       — Она занята?       — Без понятия…       — А что ты о ней знаешь?       — Я знаю, что она… — Чонсон проследил за Сонхуном, который повесил рюкзак на крючок и начал доставать оттуда спортивную форму. — Красивая… Добрая… И что она парень.       Красные кричащие спортивки подвисли в воздухе на несколько мгновений, но Сонхун быстро собрался, понимающе кивнув.       — Это… не влияет на схему, хотя сильно понижает шанс успеха. Но мы можем придумать какой-то обходной вариантик. Чтобы не отпугнуть человека. Ну, знаешь, ты же музыкант, давай напишем песню?       — Что значит «напишем»?       — Эй, да ладно, я же говорил, что был в оркестре, — бил в треугольник, разве нет? — Короче, сегодня вечером у тебя в комнате сочиняем признание. С меня закуски, с тебя — вдохновение.

***

      — Ещё раз, — растерянно спросил Джеюн, собирая сумку на тренировку по баскетболу. — Сонхун сейчас придёт помогать тебе писать песню?       — Да.       — Песню-тире-признание?       — Да…       — Он в курсе, кому ты собрался признаваться?       — Никому я ничего не собрался! — вспылил Чонсон, вскочив со своей кровати. Гитара жалобно подпрыгнула на упругом матрасе, чуть не свалившись, но впервые в жизни её хозяин даже не заметил такой опасности. — Он просто такой… настойчивый! Я ничего не смог поделать.       — Смотри не помри от переизбытка своих чувств, — Джеюн усмехнулся и, закинув сумку на плечо, помахал рукой. — Не хочу нового соседа.       И в принципе, Чонсон понял, почему Сонхун в оркестре играл на треугольнике. Его объект воздыхания был настолько плох в музыке, что последняя сопливая песня Чонсона казалась на фоне его идей шедевром. Но вот главное отличие этих двоих было в количестве оптимизма в их дурных головах: Сонхун был в восторге от придуманной то ли песни, то ли частушки, пока Чонсон раскисал от безысходности и сгорал от стыда.       — Да брось, ты же не на весь кампус петь будешь, — растерянно пожал плечом Сонхун, когда Чонсон убрал гитару в сторону. — Главное — суть донести, разве нет?       — Суть можно и без песни донести, а если уж взялись за это дело, нужно делать… ну, качественно, что ли.       — Такой ты правильный, а. Думаешь, от этого зависит успех?       — Ну, я надеюсь.       — Чем лучше песня, тем больше шансов на взаимность? Чел, так, к сожалению, не работает.       И правда, так не работает. После их посиделок Чонсон раскис ещё больше, и прощальные объятия Сонхуна, которые несли в себе некое дружеское утешение, только добавило дёгтя в его сопливые чувства.       И после этого Чонсон думал, что Сонхун сдастся. Поймёт, что новый друг его — сопля, дел с ним никаких иметь не получится, и лучше забить на это изначально провальное дело и дальше тусить лишь с Хисыном и Джеюном.       Но Сонхун — какой-то потрясающий пример слабоумия и отваги, потому что следующие месяцы Чонсону приходилось только и делать, что затыкать орущему парню рот, когда он таким образом пытался разыскать объект воздыхания Чонсона, прятать гитару глубоко в шкаф, привирая, что струны на ней снова лопнули и сочинять песни он пока не планировал, отказываться от любых приглашений на вечеринки, где «по-любому будет твой пупсик, кстати, кто это? Приходи, а я устрою вам бутылочку или семь минут в раю». Чонсон просто сходил с ума, потому что, как бы ни надоедал Сонхун своими тупыми советами, что-то и правда из этого начинало работать. Чонсону вдруг стало казаться, что его жизнь станет лучше, если он раскроет секрет — кто же занимает его голову последние несколько месяцев.       — Там снег пошёл, видели? — вместо приветствия бросил Хисын, когда сел за стол в аудитории, вернувшись из курилки. — Валит так основательно.       Остальные синхронно повернулись к большому окну, на несколько секунд зависнув на картине, где белые хлопья мягко укрывали серую землю пушистым полотном.       — Блин, а я в кроссовках пришёл, — протянул Джеюн. — Поделишься, если что? — спросил он Чонсона, вспомнив прошлый раз, когда промок до нитки и его несчастные кеды не успели высохнуть до следующего дня, а у Чонсона как раз в шкафу лежало столько обуви, что можно было открывать прокат.       И, как уже завелось в их компании, Чонсон снова не ответил, полностью пропав в снежном пейзаже за окном.       — Нет, это какой-то кошмар, — возмутился Джеюн, рывком повернув к себе друга и заставив остальных застыть. — Придурок, с тобой общаться невозможно, ты в курсе? Признайся уже своему принцу на белом коне и встречайтесь. И возвращайся в эту жизнь!       — Отвали, а… — Чонсону время от времени приходилось отбиваться от друга с его нетерпимостью к происходящему. Он, можно даже сказать, привык, но сегодня видимо был какой-то особенный день, раз к Джеюну решили присоединиться остальные.       — Нет, правда, чувак, — кивнул Хисын. — Так больше не может продолжаться. Ты забил на все увлечения, скатился по учёбе, нас постоянно спрашивают, чем ты болеешь. Ты когда в последний раз у парикмахера был? Ходишь как чучело.       — Да нормальный он, ладно вам, — усмехнулся Сонхун, поправляя отросшую чёлку друга, чем наконец умудрился отвлечь его от созерцания видов за окном. И плюсом заставив покраснеть. — Мне Чонвон написал, что они после третьей пары, если хорошо засыплет, в снежки пойдут играть. Пойдём тоже?       И вроде обратился он ко всем, но взгляда с Чонсона не сводил — так и пришлось неуверенно кивнуть.       — Давай так, — Сонхун спешно натянул на себя куртку, поймав момент, чтобы снова остаться с Чонсоном наедине. — Нужно поймать знаки от вселенной, стоит ли тебе признаваться или нет.       — Знаки от вселенной?       — Да, например… — осмотревшись вокруг, пока Чонсон надевал шапку, стоя на крыльце корпуса, Сонхун по-дурацки поднял указательный палец. — Если в тебя сейчас прилетит снежок, ты должен признаться этому парню.       Чонсон успел только рот открыть, как горсть снега тут же прилетела ему в плечо, рассыпаясь в небольшой ледяной фейерверк. Он свирепо обернулся и пересёкся взглядами с счастливым Джеюном, которому безостановочным конвейером подавал снежки Рики из группы помладше.       — Ты знал! — недовольно пробурчал он Сонхуну, спускаясь по ступенькам, пока тот довольно довязывал свой огромный шарф вокруг головы.       — Я управляю решениями вселенной, так-то!       — Да ладно! — в конце концов, не выдержал Чонсон. — Зачем вам это? Оставьте меня в покое, серьёзно.       — А вдруг ты упускаешь своё счастье?       — А вдруг я испорчу жизнь этому человеку?       — Ты боишься? — фыркнул Сонхун. — Боишься этих слов? Это не так сложно! Скажи это!       Сонхун остановил Чонсона за плечо, развернув к себе. Зимнее полуденное солнце, светящее сбоку, обрамляло его бледное лицо с розоватыми щеками, пока на фоне бесновались остальные студенты, перекидывая друг другу десятки снежков, и Чонсон чувствовал, будто он в каком-то фильме.       — Что сказать? — неуверенно спросил он, замерев от странного чувства в груди. Мешанины из усталости и внезапной капли смелости.       — «Ты мне нравишься!» Давай!       А из уст Сонхуна так легко это вылетело, просто невыносимо.       — Что?       — Представь, что я — этот человек. Соберись… — Сонхун сделал шаг ближе, чем определённо ухудшил ситуацию. — Сожми кулаки. Вдохни полной грудью. И…       — Я… Я не могу…       — Повторяй, мать твою! Ты.       — Ты, — прохрипел Чонсон, теряя, кажется, сознание.       — Мне.       — Мне…       — Ну?       — Ты мне… нравишься…       Сонхун довольно отстранился и хлопнул еле живого друга по плечу.       — Видишь, не так страшно. Всего три простых слова. Теперь давай найдём его, и ты скажешь это снова.       Капля смелости в груди превратилась вдруг в две капли, затем в целую лужу, а после Чонсон практически почувствовал, как тонет в этом безобразном ощущении, что вводило его в предобморочное состояние и заставляло приготовиться бежать.       — Я уже сказал…       — А?       И всё. Плотину прорвало. Спасайтесь, кто может. Пожалуйста.       И спасите самого Чонсона.       — Я уже сказал. Ты мне нравишься! Нравишься! И песня эта тупая тебе посвящена! Припёрся в нашу группу, блин, кто тебя просил вообще? Сидел на своей безопасности и сидел бы! Придурок!       Чонсон развернулся на пятках и, едва ли не свалившись в снег в первую секунду, сорвался обратно в корпус, но Сонхун не такой тормоз, знаете ли, и решимости у него всегда было побольше у Чонсона. Примерно на целый океан.       — Эй! — остановил он его за запястье, не сильно дёрнув на себя. — Правда мне посвящена?       — Да!       — Мне никогда не посвящали песни, — улыбнулся Сонхун. — Споёшь?       — Что? Нет!       — Не поверю тебе, пока не споёшь! Не халтурь!       На лице Сонхуна такая широкая улыбка, а уши его краснючие — согреть бы их ладошками, — и Чонсон просто не может поверить в происходящее.       И что-то бы ответить надо, как Чонсону тут же прилетает в голову второй знак вселенной. Сонхун сразу закричал что-то Джеюну, попутно отряхивая мокрые волосы Чонсона, а он не может отделаться от мысли, что всё-таки с этим надо что-то делать — третий снежок он просто не выдержит.       — Я же говорил, что управляю знаками вселенной, ну, — смахнув весь снег с чёрной копны, Сонхун напоследок щёлкнул парня по носу и замер, убавив тон голоса до шёпота. — Так что? Споёшь?       — Хорошо… Спою.