Солнечная кровь

Геката ненавидела ту жалкую нимфу, Персеиду. Она была слабачкой, бесполезной, глупой — и все же каким-то неведомым образом сумела завлечь Гелиоса в свои сети, стать его женой — и поглоти ее Тартар! — носить его ребенка! Персеида смотрела на Гекату широко распахнутыми синими глазами, в которых клубился страх. — Он тебе не простит, — шептала она. — Он меня любит, он не даст мне умереть. Геката усмехнулась, шагнула ближе, бестрепетно положила руку на объемный живот — и ощутила столь знакомую солнечную силу в крохотном и несознательном существе. О, она могла запросто задавить эту слабую искру, уничтожить огонь до того, как он появился на свет, сломать и мать, и нерожденное дитя... Но проклятая Персеида права: Гелиос не простит убийства жены. Что ж, как богиня подземного мира, Геката знала: смерть — далеко не самое страшное.

* * *

Персеида вновь почти плакала, глядя на нее. До чего скучное и отвратительное зрелище. — Отойди, — приказала Геката, даже не вкладывая силы в слова — и Персеида подчинилась, лишь слабо умоляя о пощаде. Забавно. Геката всегда слыла безжалостной. Ребенок — девочка — тихо спал, засунув палец в рот. Геката чувствовала, что малышка вырастет сильной. Сильной, талантливой, красивой — все лучшее от крови Гелиоса, все, кроме превосходства, кроме сияющей колесницы и... возможности приказывать ей. В ее ярких золотисто-оранжевых, как у отца, глазах всегда будет лишь покорность, лишь желание угодить с легким привкусом любви и страха. Идеально. Геката редко делилась знаниями — и почти всегда ее ученики жалели о том, что связались с Многоликой. И жалели слишком поздно. Но Геката умела быть терпеливой. Раз за разом смотреть на чужие ошибки, ласково улыбаться, выслушивая детский лепет. Утомительно. Окупится сполна. Цирцея росла прекрасной. Любопытная, сообразительная, она все схватывала на лету и безоговорочно доверяла "доброй наставнице", которая в отличие от "холодной матери" всегда была рядом. А Персеида просто боялась того, что милая девочка по напущению учительницы однажды добавит отравы в обед. Страх Персеиды медовой сладостью растекался на языке, доставляя ни с чем не сравнимое удовольствие — и Геката специально ворковала с Цирцеей при матери, сажала девочку себе на колени, гладила по мягким волосам — как они были похожи на кудри Гелиоса! — и медленно и нежно рассказывала сказки. О крови и железе, о вое собак и сломанных жизнях. Малышка не понимала и половины слов — смыслы утекали от нее, как вода в песок, — но все равно радостно улыбалась на моментах расправы. А Персеида бледнела и спешила сбежать — недостойная, жалкая тварь. Геката сжимала Цирцею крепче, хищно ухмыляясь. Дочь Гелиоса принадлежит ей — и никто не посмеет ее отнять.

* * *

Цирцея была чуткой девочкой. Ей хватало жеста, взгляда, чтобы уловить желание Гекаты, понять приказ — и выполнить. Цирцея с удовольствием открывала для себя мир лекарств и ядов, и Геката стала понимать, что ей и самой, действительно, нравится объяснять все столь внимательной ученице. Дочь Гелиоса, во истину, взяла от отца лучшее — но в отличие от него, готова была смотреть Гекате в рот. Сердце Цирцеи — ее. Так просто. Возьми — и сломай. Вложи любые мысли, чувства, желания — и ребенок подхватит, превратит в принцип жизни, аксиому... Власть пьянила и подкупала — и Геката проявляла снисходительность и мягкость. Пусть девочка капризничает иногда, пусть требует: внимания, заботы, нежности — пока она покорна темной воле, Геката готова была стать милостивой. Наивность и доброта Цирцеи откровенно забавляла Гекату. Как жаль, что разрушить ее мир можно лишь один раз — Геката бы проводила через ад ее снова и снова, смакуя каждый крик, каждый стон, каждую слезу, вылившуюся из родных желто-оранжевых глаз, каждую каплю крови, увы, не золотой. Чем выше взлетишь — тем больнее падать. И Геката ждала, ждала нужного, удачного момента, идеальной уязвимости, чтобы ещё полнее утвердить свою власть.

* * *

Дочь Гелиоса нравилась Гекате. По-настоящему, всерьез. Ее доверчивость, стремление угодить подкупали — и Геката ей подыгрывала, вкладывала в нежные руки опаснейшее оружие. — Прелесть манипуляций в том, — говорила Геката, пропуская сквозь пальцы шелк волос Цирцеи, сидевшей на коленях у ее трона, — что они не зависят от силы. Ты можешь быть смертной — и управлять богом. При должных сноровке и везении, конечно. Ты очень красивая девочка, — Геката улыбнулась, погладила щеку, — тебе чаще всего даже не придется прикладывать много усилий для того, чтобы мужчины пали к твоим ногам. С женщинами сложнее, но ничего невозможного нет, дело лишь в усердии. Нужно подобрать правильный ключ — и перед тобой откроются все двери... Самые сильные мотивации: любовь и страх. Часто достаточно и стимулов попроще: страсти и боли. Найди болевые точки человека, пойми, к чему он стремится — и сможешь дергать за ниточки, как тебе заблагорассудится. Цирцея нахмурилась: — Но как их найти? — Я объясню тебе. Из тебя получится замечательный кукловод.

* * *

Геката долго ждала возможности завладеть дочерью Гелиоса полностью — слишком юная девушка просто не поняла бы ничего, не наполнилась бы чувствами, которые так нужны. Не только боль, но и страсть. Глядя в встревоженные, широко распахнутые глаза любимой ученицы, впитывая ее робость, смущение, лёгкий страх, Геката все же решила: — Обещаю, на этот раз я не причиню тебе боли. В конце концов, пока она не хотела ломать девочку, которая и без того беспрекословно слушалась. Ее покорность сводила с ума, а то, как пламенная дочь Гелиоса по одному слову наставницы сдерживала страсть, сжимала руки в кулаки, желая, но не смея прикоснуться, заводило лучше осторожных, неопытных касаний. Цирцея стала идеальной куклой — и Геката не жалела ни об одной минуте, потраченной на ее воспитание.

* * *

И все же дочь Гелиоса была ужасно, жутко упряма — это тоже досталось ей от отца. Она наглела, смела возражать — раздражающе и совершенно очаровательно. Любой другой, посмевший перечить Гекате, очень скоро закончил свою жизнь в мучениях — однако дерзость Цирцеи отчего-то сходила ей с рук. Геката сама поражалась своей доброте — и обещала взыскать долги с троицей. Главк стал последней каплей. Афродита, эта пустоголовая богинька, внезапно сыграла Гекате на руку своим проклятьем — Цирцея не обрела бы счастья; ее одержимая, больная любовь была обречена с самого начала. Геката знала об этом и не вмешивалась, позволила Цирцее забросить врачевание и отдаться чувствам. Чем выше взлетишь — тем больнее падать. И Гекате достаточно было подставить руку в нужный момент, не дать дочери Гелиоса натворить глупостей, чтобы вознести себя на ещё более высокий пьедестал. И заставить Цирцею заплатить за дерзость, наполнить ее душу ядом ненависти ко всему, что не Геката. Ее кровь оказалась в тысячу раз прекраснее, чем Геката себе представляла. Боль Цирцеи раскрывалась сотней оттенков, трагический излом бровей вызывал сладкую дрожь, а то, как сильная девочка послушно сдерживала слезы даже восхищало. Геката не хотела выпускать Цирцею из рук и из последних сил сдерживалась, чтобы не сломать ее совсем. О нет, дочь Гелиоса слишком хорошая ученица, слишком правильная жрица, чтобы так просто всё закончить... И как же приятно было потом прижимать к себе дрожащее тело, собирать капельки крови губами, самой исцелять ее раны и рассказывать о тех, кому не так повезло. В жутких подробностях, которые повзрослевшая Цирцея уже осознавала. Каково ей представлять, что наставница могла бы сделать с ней? — Я люблю тебя, девочка моя, — шептала Геката, целуя Цирцею в мокрый от крови и пота висок. — Я всегда рядом с тобой. Не зли меня — и я буду к тебе милостива. Но в любом случае, не покалечу и не убью, не бойся. Страх — это слабость, которая позволяет тобой манипулировать, помнишь? — и смеялась, перебирая звонкие струны души. Души, принадлежавшей Гекате.