Страсть к курению

* * *

У Шелленберга возникали порой странные идеи. Иногда он даже удивлялся, насколько. Но никогда их особенно не стыдился — такова была его натура. Вальтеру нравилось смотреть на Штирлица, когда тот появлялся на работе в костюмах — ему замечательно шли галстуки, белые рубашки, приталенные пиджаки и строгие туфли. Если костюм был новым, Шелленберг всегда придирчиво его осматривал, проводил ладонями по лацканам и рукавам, пробуя ткань. А Штирлиц неизменно шутил что-нибудь о его профессиональном взгляде и о том, что из него получился бы прекрасный модельер. Вальтер улыбался. Он действительно разбирался в одежде, ему нравилось, что Штирлиц отмечал его вкус, но ещё больше нравилось притягивать к себе Штирлица за ворот пиджака и целовать в улыбающиеся губы. Но когда Штирлиц появлялся в ведомстве в форме — это было нечто совсем иное. Вальтер не мог отвести от него взгляда. Он обожал то, как шёл этот чёрный цвет к его бледному лицу, как строгие чёткие линии подчёркивали аристократичность, изящество его черт, как ремень обтягивал его крепкую талию. Кажется, даже осанка у него становилась другой, в нём чувствовалась безукоризненная выправка, властность, от которой у Шелленберга сводило нижнюю часть живота. Но больше всего ему почему-то нравились сапоги. Высокие, чёрные, блестящие. Штирлиц был педантом. Он собственноручно натирал их так, что носки и голенища едва ли не сверкали в свете ламп. У этих сапог были твёрдые, добротные, подбитые гвоздями каблуки. И Вальтер не знал, что с ним делалось, когда он вдруг слышал их звук. Когда Штирлиц шёл в них по выложенному плиткой полу — звук был щёлкающим, гулким, как тот, что издают копыта лошади по каменной мостовой. Когда он заходил к Шелленбергу в кабинет — цоканье смягчалось ковром, и Вальтеру нравилось ловить момент, когда звук становился тихим, округлым, будто бы осторожным. Это началось не так давно — но не давало ему покоя. Сначала он почти посмеялся над собой, но через пару дней поймал себя на том, что ни о чём кроме этих сапог не может и думать. Тогда стало не до шуток. И он решил разобраться. А сапоги постепенно стали для него не просто обувью. Они были тем, что завершало образ Штирлица, делало его абсолютно идеальным. Прекрасное равновесие грубости и изящества. Сочетание, от которого у Вальтера мутился рассудок и мягкая дрожь ползла к низу живота. Поэтому, когда вечером Штирлиц появился на пороге его кабинета, ему уже некуда было деться. Даже просто целовать его было сплошным удовольствием. Штирлиц делал это всегда медленно и вдумчиво, он клал свои большие ладони на щёки Вальтера и плавно поглаживал их пальцами. Вальтер всегда отрывался от него нескоро, с покрасневшими губами, блестящими от слюны, совершенно довольный. Штирлиц внимательно рассматривал его лицо — Шелленберг следил за тем, как взгляд его туманился — а потом притягивал к себе снова. Вальтер прижался к нему крепче, положил одну ладонь на грудь, бездумно поглаживая пальцем какой-то значок. Рука Штирлица лежала на его затылке и не торопясь перебирала пальцами волосы. Второй он крепко держал Шелленберга за подбородок, и, углубляя поцелуй, сам приоткрыл его рот. Вальтер готов был простонать, но сдержался — только уложил ладонь на шею, пока другая съехала с груди и ухватилась за ремень. Он вжался в него бёдрами. Штирлиц давно уже обводил языком его собственный, и, отрываясь на полсекунды, жёг губы потяжелевшим дыханием. Вальтер почувствовал, что сегодня он теряет контроль быстрее обычного. Но спешить было нельзя. Штирлиц оторвался от губ, чтобы поцеловать Вальтера в щёку, в висок, мазнуть губами по уху. Глаза его были прикрыты. Когда он открыл их — привычная серьёзность почти полностью исчезла за пеленой желания. Это было удивительно — наблюдать за Штирлицем в эти моменты. Он будто снимал с себя покров за покровом, но даже в самых пылких поцелуях и прикосновениях его аристократичность, его твёрдость, его властность не терялись. Это сводило Шелленберга с ума. Штирлиц отстранился и начал расстёгивать мундир. Но Вальтер остановил его руки, мягко накрыв их собственными. — Погодите, — сказал он, улыбаясь, и провёл ладонью вверх по рукаву, будто пробуя ткань, — мне хочется ещё немного оставить вас одетым. Вы не возражаете? Штирлиц едва заметно прищурил глаза. — Как вам будет угодно. Шелленберг едва не ахнул от удовольствия. — Хорошо, — прошептал он, снова двигаясь ближе. Руки мягко пробежались по плечам, Вальтер снова поцеловал его в губы, но ненадолго. Почти повторяя действия Штирлица, он прошёлся прикосновениями по щеке, обжёг дыханием ушную раковину. И приступил к тому, что всегда нравилось ему едва ли не больше всего. Он спустился к шее и, затаив дыхание, медленно провёл по коже языком. Штирлиц сильнее сжал пальцами его плечи и шумно выдохнул. Вальтер поцеловал его в шею один раз, два, три, провёл губами по линии челюсти, чувствуя, как в Штирлице от этих прикосновений поднимается дрожь — он обожал их, Вальтер узнал это уже в самый первый раз и с тех пор беззастенчиво пользовался. — Вот так, — шепнул он Штирлицу и тут же широко и влажно провёл по уху языком. Штирлиц почти поперхнулся воздухом. Он сдержался. Но Шелленберг почувствовал. Он улыбнулся, легко прикусил мочку уха, а потом лизнул и за ним — место с нежной-нежной, ужасно чувствительной кожей. И Штирлиц наконец сделал это. Он подался к нему навстречу, непроизвольно выгибаясь. Вальтер, воспользовавшись моментом, прижался губами к кадыку и принялся снова вылизывать шею. Внутри всё переворачивалось. Желудок то и дело сладко поджимался, ноги тяжелели, становились ватными, а в низу живота всё сильнее и сильнее тянуло. Вальтер прошёлся поцелуями вдоль идеально выглаженного белого воротника, любуясь тем, как покраснела кожа на совершенно беззащитной шее. А затем вдруг прикусил край ткани, ощутив на языке сухость и твёрдость материи. Штирлиц усмехнулся, но голос разломился посередине, выдав целиком всё его возбуждение. Шелленберг отстранился, заглянув ему в глаза. Он улыбнулся, бессознательно облизнув губы, снова провёл руками по мундиру. — Пойдёмте. Сколько раз он усаживал его на этот диван — и обожал наблюдать, как всякий раз Штирлиц немного терялся. Особенно, если Вальтер усаживался к нему на колени. Но сегодня он этого не сделал. Несколько секунд он возвышался над ним, упираясь руками в плечи. Потом медленно поцеловал, чуть прикусив нижнюю губу. А затем плавно опустился на колени сам. На одно крохотное мгновение на лице Штирлица выступило такое смущение, что Вальтер едва ли не пришёл в восторг. Он провёл руками по напряжённым бёдрам, ногам, чуть сжал колени. А затем, сглотнув от волнения, посмотрел вниз — на сапоги. Они были всё так же идеально начищены. Они упирались каблуками в ковёр. Они были в его полном распоряжении. Сердце забилось в предвкушении. Всё ещё сидя на коленях, Вальтер ослабил галстук, неслушающимися руками расстегнул пуговицы и выпутался из пиджака. Штирлиц потянулся было к собственным, но Вальтер снова погладил его по ногам, пробежался пальцами по внутренней стороне бедра. — Пожалуйста, оставайтесь одетым. Ещё совсем немного. Штирлицу нечего было возразить. Потому что Вальтер взглянул на него снизу-вверх и потёрся щекой о колено. Вид его, сидящего перед ним на коленях, был настолько соблазнительным, что Штирлиц на секунду почти потерялся. — Знаете, — тихо сказал Вальтер, продолжая поглаживать его ноги, — в последнее время меня мучает одна навязчивая идея. Штирлиц откинулся на кожаную спинку дивана, с улыбкой спросив: — Какая же? И в следующий миг улыбка с его лица пропала. С каким-то почти благоговением во взгляде Вальтер спустился руками ниже, к сапогам, медленно огладил голенища — и вдруг закинул ногу Штирлица себе на плечо. Каблук сапога оказался совсем рядом с его лицом. Подбитый гвоздями, грубый — совсем рядом с белой, нежной щекой. От этого контраста что-то внутри Штирлица точно взорвалось и потекло по телу вниз горячими разрядами тока. В этой картине было что-то ужасно противоестественное. И при этом она словно представляла собой идеальный баланс. — Представляете, — сказал Вальтер, медленно поглаживая рукой голенище сапога, — у меня ведь никогда не было особого пристрастия к обуви, в отличие от одежды… Придерживая рукой ногу Штирлица, он вдруг прижался к грубой коже сапога щекой, на миг прикрыв глаза. — Но ваши сапоги… — Вальтер снова взглянул на него снизу-вверх, и в глазах его горело что-то страшное, — вы даже представить не можете, как они вам идут. И он вдруг коснулся грубой чёрной материи губами. Прижался к ней мягко, чувственно, как к живой. Штирлиц подавился воздухом. Такая волна возбуждения вдруг накрыла его, что перед глазами едва не поплыло. А Вальтер, прикрыв глаза, продолжал медленно выцеловывать сапог. Он чувствовал, какой тяжёлой была нога Штирлица на его плече, как она его болезненно оттягивала. Но от этого, кажется, было только лучше. Шелленберг открыл глаза, посмотрев на Штирлица. Тот не сводил с него растерянного, затуманенного взгляда. — Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали, — сказал Вальтер. — Чего вы хотите? — спросил Штирлиц восхитительно сдавленным голосом. Шелленберг приподнял его ногу, возвращая обратно. Он снова провёл по голенищу, огладил нос сапога. — Вы так ревностно относитесь к их чистоте, — тихо сказал он, глядя на сапоги почти влюблённо, — они всегда просто сверкают. Наверняка это очень утомительно. Вальтер поднял голову. Штирлиц смотрел на него, затруднённо дыша. — Позвольте мне сегодня вычистить их для вас, — выдохнул он. Сердце пропустило удар. Он увидел, как расширились на полсекунды глаза Штирлица, как лицо его дрогнуло. — Что вы… имеете ввиду? — наконец через силу спросил он. — Ну бросьте, — Вальтер приподнялся на коленях и с нажимом провёл руками по бёдрам Штирлица, подаваясь вперёд, — пожалуйста. А у Штирлица мутился рассудок. В паху мучительно тянуло, в форме было жарко, но он не мог позволить себе раздеться. С ним всегда было так. Это Шелленберг говорил ему «пожалуйста» — и это Шелленбергу сейчас принадлежала над ним полная власть. И всё же Штирлиц не удержался. Он протянул руку и мягко провёл пальцами по щеке Вальтера. А тот расплылся в улыбке и, закрыв глаза, поцеловал середину ладони. А в следующий миг снова опустился и припал губами к его сапогам. Несколько раз он поцеловал их, один за другим, а потом снова взглянул на Штирлица. — Прошу, положите ногу на ногу. Штирлиц послушался. Вальтер устроился на коленях поудобней, чуть раздвинув ноги. Рукой он провёл по сапогу, оказавшемуся перед его лицом, крепко взялся за каблук. Он много об этом думал. Представлял себе, закусывая губу от удовольствия, чувствуя, как по телу бегут еле заметные электрические разряды. А теперь всё было наяву. Твёрдый нос сапога прямо перед его лицом, и послушный, почти растерянный Штирлиц. Властность и покорность. В брюках было тесно. И Вальтер приступил. Не сводя со Штирлица глаз, он медленно провёл языком по носу сапога. Затем прижался губами. И снова облизнул, точно пробуя на вкус. Сверху доносилось тяжёлое дыхание. Вальтер закрыл глаза, ощущая во рту вязкий, горький привкус. Он сглотнул, улыбаясь. Посмотрел на Штирлица, наслаждаясь видом его еле заметно покрасневших щёк. Облизнул губы. И снова вернулся к сапогу. Штирлиц готов был задохнуться. Он не понимал, что с ним творилось, да и не очень-то хотел разбираться. Но с Вальтером всегда было так. Штирлиц знал лишь одно: нужно было принимать правила его игры. И он принял. Поэтому, когда Вальтер снова отстранился, он откинулся на спинку дивана и переменил ногу. Тот выдохнул приоткрытым ртом, а затем губы его растянулись в улыбке. Второй сапог он вылизал так же тщательно, часто поднимая взгляд на Штирлица, будто бы ища одобрения. Штирлиц сидел, почти не двигаясь, и глубоко дышал, стараясь не застонать. В последний раз широко проведя языком по носу сапога, Вальтер отстранился. Он вытер губы пальцами. Во рту жгло, собственные колени уже изрядно болели, но он был доволен. Он был ужасно доволен. — Как вам кажется, штандартенфюрер, — спросил он, поглядев на Штирлица так спокойно, будто спрашивал совета по какому-нибудь рабочему вопросу, — достаточно чисто? Штирлиц упёр каблук в его плечо. Внимательно рассмотрел сапог, скрестив руки на груди. Лицо можно было бы называть невозмутимым — но внутри от вседозволенности всё трещало и взрывалось, и требовало большего. А Вальтер всё глядел на него снизу вверх. В ожидании ответа он вновь прижался к ноге щекой, мягко потёрся, прикоснулся губами. Как же Штирлиц обожал его таким. Когда Шелленберг строил из себя образец послушания, когда он заглядывал в глаза, когда просил, шептал что-то глупое, жался и ластился. И сам прекрасно понимал, что власть из его рук никуда не исчезала — и Штирлиц понимал тоже. Но создать хотя бы видимость ему было необходимо. Он нуждался в этом, он этого хотел — а Штирлиц всегда был рядом, чтобы исполнить любую просьбу, не важно, высказанную или затаённую. — Просто замечательно, Вальтер. Штирлиц улыбнулся, заметив, как от звука собственного имени Шелленберг едва не вздрогнул. Он всё сильнее возбуждался, а значит, становился всё более податливым и уже не успевал контролировать все реакции тела. Штирлиц убрал ногу, наклонился к нему. Отвёл со лба сбившиеся волосы. Погладил по щеке. Обвёл большим пальцем блестящий от слюны рот. Чуть надавил на нижнюю губу — и рот послушно открылся. Вальтер смотрел ему в глаза, взгляд темнел. Он позволил Штирлицу погладить пальцем мягкие стенки, чуть оттянуть, пустил глубже, прикрыл глаза, когда Штирлиц надавил на язык. — Вы такой молодец. Он и не заметил, как голос Штирлица оказался совсем рядом, и превратился в тихий шёпот на самое ухо. Вальтер довольно замычал, втягивая щёки, позволяя пальцу надавить на корень языка. Сердце пропустило удар, но он старательно подавил рвотный рефлекс. Открыл глаза. Штирлиц снова смотрел на него с самой спокойной улыбкой. — Хотите ещё? Вальтер закивал. Штирлиц плавно вынул большой палец, мазнул по приоткрывшимся губам, чтобы через миг во рту Вальтера оказались уже средний и указательный. Шелленберг еле слышно застонал. Он насадился ртом уже сам, заёрзал на коленях, закрыл глаза. — Нет-нет, — Штирлиц погладил большим пальцем, всё ещё влажным, его подбородок, — смотрите на меня, Вальтер. Он открыл глаза, в уголках которых скопились слёзы. Пальцы толкались в горло, Шелленберг старательно обводил их языком, солёный вкус кожи смешивался с горьким привкусом ваксы. — Вот так. Отлично. Пальцы погладили язык. Вальтер расфокусрованно смотрел ему прямо в глаза. Он вздрогнул от неожиданности и не смог сдержать стона, когда Штирлиц каблуком сапога надавил ему прямо между ног. Он постарался сделать это осторожно, но у Вальтера едва в глазах не потемнело от резко пронизавшего всё тело удовольствия. Он подался вперёд, снова заёрзав на коленях, и обхватил рукой запястье Штирлица. Но тот убрал ногу, и Вальтер разочарованно застонал, всё так же смотря ему в глаза уже совершенно поплывшим взглядом. — Тише, не нужно. Куда вы торопитесь? Он мягко извлёк пальцы изо рта, чтобы Вальтер смог ответить. Но тот в первую минуту ничего не в силах был произнести. Потому что сначала он сглатывал, привыкая к ставшей вдруг ощутимой пустоте во рту, а потом заворожённо смотрел, как Штирлиц, со всё тем же невозмутимым спокойствием на лице, медленно провёл влажными от его слюны пальцами по собственным губам. В голове было пусто. — Простите, — наконец выдавил он не своим голосом, а у Штирлица от одного этого слова что-то щёлкнуло в голове, — сделайте… Пожалуйста, сделайте так ещё раз. И он чуть откинулся назад, дрожащими руками упёршись в пол. И раздвинул колени. Штирлиц шумно выдохнул. Он расстегнул ремень, снял портупею и освободил наконец себя от мундира, расслабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, пока Вальтер ждал. Ждал, послушно сидя с раздвинутыми коленями, а сам смотрел на него жадно, то и дело неосознанно (а может, вполне сознательно) облизывая губы. Штирлиц позволил себе улыбнуться, глядя на него сверху вниз. А потом нога снова оказалась на прежнем месте, подошва упёрлась прямо в пах, и Шелленберг, чуть не задохнувшись, закрыл на мгновение глаза, перед которыми от удовольствия посыпались искры. — Да, — только и мог прошептать он, откинув назад голову и стараясь хоть немного успокоить дыхание, — да, так. Ещё. Всякий раз, когда Шелленберг начинал забываться, его фразы становились отрывистыми и напоминали короткие приказы. Штирлиц любил эту его особенность. Вальтеру всегда нужно было чувствовать, что контроль принадлежит ему — и Штирлиц никогда не был против. Ещё — значит ещё. Он расслабил ногу, а потом надавил снова, слушая, как Вальтер тихо застонал. Штирлиц стал осторожно двигать стопой, будто массируя — и Вальтер захныкал, закивал головой, уже не контролируя собственных жестов. Штирлиц опустил руку и коснулся себя сквозь ткань. Он наблюдал за Шелленбергом, за его откинутой головой, за беззащитно открывшейся шеей. Воротник рубашки сбился на сторону, галстук беспомощно болтался. Он двигался бёдрами навстречу, подаваясь вслед за движениями Штирлица, дыша приоткрытым ртом. Но через толстую грубую подошву сапога трудно было что-нибудь почувствовать. Он хотел коснуться его сам. Вальтер открыл вдруг глаза, посмотрев на него. Медленно опустил взгляд и вдруг расплылся в улыбке, заметив руку Штирлица между его ног. Он снова облизнулся, торкаясь бёдрами навстречу, и Штирлиц наконец не смог сдержать стон. Он остановился. — Идите сюда. Вальтер тяжело поднялся, он едва не пошатывался. Его била мелкая дрожь, в голове был туман, да и ноги затекли от долгого сидения в неудобной позе, но об этом он не думал. Он оказался у Штирлица на коленях. Тот почувствовал тяжесть чужого тела, и запах, и жар, и близость Вальтера, и их общее возбуждение. Пару секунд он гладил кончиками пальцев его лицо, подбородок, мягкие пухлые губы, смотрел, как дрожали ресницы. А потом поцеловал — и Вальтер обнял его ладонями за шею, улыбаясь и горячо дыша, и оказался вдруг ещё ближе, хотя это, кажется, было уже невозможно. Он двинул бёдрами, сжимая коленями его ноги, и потёрся об него, всхлипнув в поцелуй. Штирлиц чувствовал горечь на языке, вылизывая его рот. Кажется, от собственных сапог. Одну руку он положил Вальтеру на поясницу, крепче прижав к себе. Сам подался вперёд, шумно выдохнув от резких ощущений, создававшихся трением члена о ткань и давлением чужого тела, его быстрыми, но плавными движениями, в которых они нашли наконец единый ритм. Он держал Вальтера за талию уже обеими руками, пока тот беспорядочно вылизывал его шею, целовал линию челюсти, шептал на ухо что-то неразборчивое, всхлипывал и тёрся, тёрся об него. Он цеплялся за его плечи, жался ближе, стоны его становились почти жалобными, тихими, он зажмуривал глаза, а Штирлиц целовал его в волосы, в взмокший висок, гладил бёдра, сам с силой двигаясь навстречу, и успокаивал, и шептал ему, что он молодец, молодец. Наконец Вальтер вжался в него всем телом, спрятав лицо где-то в сгибе шеи, затрясся, пальцами сжав изо всех сил плечи, бёдра его напряглись. Штирлиц закрыл глаза. Он услышал его долгий, тихий, дрожащий стон и почувствовал, как Вальтер в его руках стал сначала лёгким-лёгким, а потом весь обмяк и отяжелел. Штирлицу хватило нескольких горячих выдохов на ухо и пары движений собственной рукой, чтобы закончить самому. Несколько минут Вальтер оставался на его коленях неподвижным. Дыхание постепенно приходило в норму, комната, казавшаяся перевёрнутой с ног на голову, вернулась к прежнему состоянию. Стены кабинета стояли ровно, ножки дивана упирались в ковёр всё так же одинаково. Даже аккуратно сложенные на столе листы были совершенно неподвижны. Стало жарко и тяжело от чужого тела, на лбу и под воротником почувствовался пот. Но Исаев придерживал его за талию, его, спрятавшего лицо на чужом плече и всё ещё чуть дрожащего. Исаев готов был отдать многое за эти короткие минуты. Уже отдал. Вальтер шумно выдохнул куда-то под ухо и скатился с него на диван. Он потянулся, лениво, довольно, вытянул ноги и устроил голову на плече Штирлица, улыбаясь. Он окончательно пришёл в себя. Исаеву вдруг захотелось обнять его. Притянуть к себе за плечи, чтобы не вставал ещё хоть немного и не уходил, устроить поудобнее у себя на груди. Поцеловать в чуть влажные волосы, сказать что-нибудь простое и глупое. Он сидел неподвижно, чувствуя на своём плече тяжесть головы Вальтера. Он не мог ничего сделать — это было бы слишком. Пятнадцать минут назад Вальтер вылизывал его сапоги, невинно заглядывая в глаза — и всё было в порядке, но коснись сейчас Штирлиц губами его макушки — это было бы уже слишком. Обычно после близости, особенно если потом они лежали в чьей-нибудь постели, Штирлиц надолго затихал. Он молчал, только мягко улыбался, если Вальтер что-нибудь говорил, а взгляд его становился отстранённым. Вальтеру казалось, что в эти моменты его настигают неприятные мысли. Что он мучается их связью. Что он стыдится, или ему вдруг делается противно от самого себя — ведь это бывает. И если это действительно было так, что ж… Вальтеру было бы жаль. А может, Штирлиц просто снова начинал думать о работе, или о каких-то посторонних, но важных для него проблемах. Вальтер не считал себя вправе спрашивать. А Исаев замолкал, потому что слишком боялся что-нибудь сказать. Спросить, было ли ему хорошо. Как он себя чувствует, может, чего-нибудь хочет? Сказать, как он красив, когда лежит вот так на его плече. Или просто тихо назвать его по имени. Но разве он мог? И сердце наполнялось нежностью, которую некуда было деть. Начинало ныть. Исаев поджимал губы и всякий раз боялся, что однажды с них сорвётся что-нибудь по-русски. Он глубоко вздохнул. Вальтер рядом зашевелился, послышался его тихий смешок. — Вот чёрт, а брюки я всё-таки запачкал. Он поднялся с дивана, тяжесть головы пропала с плеча, стало пусто. Шелленберг скрылся за дверцей шкафа, у него и впрямь был запасной костюм — всё-таки он был эстетом. Застёгивая ремень, он осмотрел себя в зеркале. Поправил воротник, стянул галстук, чтобы перевязать его. Штирлиц всё это время молчал. — Я надеюсь, — начал он, приглаживая волосы, — это было… не слишком? Он обернулся через плечо, указав взглядом на сапоги, всё ещё бывшие на Штирлице. Тот нахмурился, будто пытаясь осмыслить сказанное. — А, это… Нет… Нет, нет. Вальтер улыбнулся. — Замечательно. Он посмотрел на Штирлица в зеркало, и эта ужасная, хитрая, манящая улыбка ещё ярче заиграла на его губах. Штирлицу хотелось его поцеловать. И закурить. Ему очень сильно захотелось курить.