Страсть к курению

— У тебя сейчас лекция? — спросил Шелленберг, когда они возвращались с перерыва. — Да, — Исаев взглянул на наручные часы, — через двадцать минут. Шелленберг кивнул. Он улыбнулся, будто что-то обдумывал. Они шли по одному из тех коридоров огромного здания университета, которыми обычно почти никто не пользовался, редко — преподаватели, студенты — никогда. — А что? — Исаев посмотрел на него, затем снова на часы, — может, покурим? Шелленберг кивнул ещё раз. Только теперь Исаев смутно узнал его улыбку — улыбку, никогда не предвещавшую ничего хорошего. — Да, — сказал Вальтер, — конечно. После. Он заметил, стоило им ещё только зайти в коридор, что в одной из дверей был кем-то оставлен ключ с болтавшейся на нём длинной-длинной верёвкой. В любое другое время он бы возмутился, но сейчас не стал — это оказалось для него как нельзя кстати. Идея родилась в его голове мгновенно. — После чего? — спросил Исаев, когда до ключа на верёвке оставалось только протянуть руку. И стоило ему это спросить, как Шелленберг быстрым сильным движением схватил его за пиджак — и оба они оказались за дверью, а ключ в пальцах Вальтера повернулся, но уже с другой стороны. Исаев ничего не успел понять, только почувствовал, как стукнулся затылком об дверь — в комнате что-то упало, посыпалось, наверняка поднялась пыль — Вальтер навалился на него — всё стихло. На секунду они замерли, и понимание происходящего вернулось к Исаеву. Он хотел возмутиться или, может, просто рассмеяться и уже открыл было рот, но тут Вальтер поцеловал его. Он казался голодным. Будто целовал его в последний раз не сегодня утром, а год назад. Исаев так и застыл, на секунду подавившись собственным дыханием, позволяя Вальтеру толкнуться языком в его рот и прижаться ещё ближе. Наконец он чуть сбавил напор, может, удивился сам себе. А Исаев улыбнулся в поцелуй, теперь уже сам притягивая его за плечи. Он закрыл глаза и на пару мгновений позволил себе ни о чём не думать: впрочем, рядом с Вальтером это всегда было просто. Погладил его по плотной ткани шерстяного пиджака, успокаивающе. Шелленберг отстранился. Исаев чувствовал его горячее, быстро ставшее тяжёлым дыхание. Как, должно быть, восхитительно выглядели сейчас его губы, блестящие от слюны и покрасневшие. Исаев не видел — в комнате, куда его затащил Вальтер, было совершенно темно, и он с трудом различал очертания его лица. На ощупь Исаев нашёл его щеку, прикоснулся к тёплой мягкой коже. Погладил большим пальцем. Вальтер с готовностью прильнул к ладони. Помещение явно было крохотным. Исаеву становилось жарко, одежда начинала липнуть к телу неприятным тяжёлым грузом. Было душно, пахло пылью. Возбуждение медленно стекало к животу. Наконец Исаев выдохнул. Он взял Вальтера за плечи и хотел было отстранить от себя, но тот мгновенно оказался к нему близко-близко, Исаев почувствовал влажное прикосновение губ к шее и непроизвольно выгнулся, снова стукнулся головой об дверь и зашипел. — Вальтер… — М-м? Снова поцелуй в шею, языком где-то под челюстью, мурашки по спине. Темно. Жарко. — Ну хватит тебе… — голос был тихим и сдавленным, настолько, что Исаев сам узнал его не сразу, — правда, Вальтер, я опоздаю, перестань… — Что перестать? — крохотный укус за мочку уха. О, он знал этот улыбающийся шёпот. Что ж. Он пытался сопротивляться. Рука Вальтера оказалась между ними. Он сжал член Исаева через брюки, одновременно с этим прикусив кожу где-то над воротом рубашки и тут же тщательно облизнув. Исаев едва не задохнулся. Он упёрся рукой в дверь, беспомощно открыл рот, глотнув воздуха. — Вальтер, нет, — сказал он в темноту, — пожалуйста. — Да ладно тебе, — прошептали на ухо из темноты, рука снова через ткань погладила член, — всё успеешь. И он снова впечатался в него горячим, влажным ртом, исключая всякую возможность ещё хоть что-нибудь сказать. Исаев только сдавлено простонал, чувствуя, с какой ужасающей быстротой внизу всё загорается, плавится и стягивается. — Ты бы хоть свет включил, — сказал он, обеими руками взяв Шелленберга за щёки и насилу отстранив от себя, — сейчас ещё споткнёшься обо что-нибудь. Вальтер тихо усмехнулся, обеими руками обшарил стены у дверного проёма по сторонам от Исаева и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась единственная тускло-жёлтая лампочка. Они были в подсобке. В действительно крохотной пыльной подсобке. С двух сторон стояли шкафы, их окружали полки, ящики, к стене прислонилась стремянка. В дальнем углу, до которого свет лампы едва доходил, из ведра сиротливо выглядывала швабра. Исаев оглядел обстановку и улыбнулся. Он посмотрел на Вальтера — возбуждённого, всё ещё тяжело дышащего. Такого красивого. Потом снова на шкаф, стремянку — и тихо рассмеялся. — А я думал, тебе со мной везде хорошо, — Вальтер делано обиделся. Он сделал шаг назад, увлекая Исаева за собой. — Что ты, ну конечно, везде. Меня всё устраивает. Всё ещё улыбаясь, он потянулся к его губам, обнимая за талию. Вальтер ответил, прикрыв глаза, и всхлипнул, потеревшись о его бедро собственным возбуждённым членом. И Исаев снова упустил момент, когда Шелленберг успел усадить его на что-то — кажется, это была старая лавка из гардеробной. Впрочем, это было не так уж важно. Потому что Шелленберг снял пиджак, откинув его в сторону. И, смотря на Исаева блестящим, потемневшим взглядом, опустился на колени. Исаев глубоко вдохнул. Выдохнул. В первый раз Шелленберг сделал ему минет прямо в собственном кабинете. Исаев тогда каким-то случайным образом оказался в его кресле, а Вальтер закрыл дверь на ключ, опустился под стол, звякнул бляшкой ремня — и в следующие минуты Исаев мог только беспомощно цепляться руками за подлокотники и сдавленно, едва слышно стонать. А Вальтер только встал, вытер губы, отряхнулся, и весь день вид у него был до того довольный, что Исаеву смотреть было невыносимо. Вот и теперь он сидел в пыли в своих дорогих брюках, медленно гладил ноги Исаева, пока тот непослушными руками оттягивал галстук и расстёгивал верхние пуговицы рубашки. Губы его были чуть приоткрыты, и Исаев не мог оторвать от них взгляда. Мягкие. От поцелуев слегка припухшие и покрасневшие. Влажные. Исаев едва не вздрогнул, осознав вдруг, где они сейчас окажутся. Предвкушение затопило его с головой, и он чуть откинулся назад, разводя ноги. Вальтер только улыбнулся. Глаза его были совсем тёмными. Он двинулся ближе, медленно ведя ладонями по его бёдрам, расправил рубашку, расстегнул пару нижних пуговиц, чтобы забраться руками под майку и коснуться тут же поджавшегося живота. Затем был ремень, молния на штанах, Исаев видел только его белые руки, не помнил, как приподнялся, позволяя спустить брюки вместе с бельём. Вальтер прижался лицом к его животу, поцеловал и стал спускаться ниже, а у Исаева сердце бешено заходилось, пока он наблюдал, как медленно опускается чужая макушка. И наконец Шелленберг оказался там. Первую минуту Исаев смотрел в потолок, на качавшуюся на проводе лампочку. Он кусал губы, стараясь не застонать в голос, и мог только осторожно подаваться бёдрами вперёд, в горячий рот Вальтера. Слушал тихие, отвратительно пошлые звуки, от которых в голове что-то мутилось. Ему казалось, что вида Шелленберга между своих ног он просто не выдержит, и кончит, как только тот поднимет на него невинные глаза — а он это сделает. Но всё-таки Исаев посмотрел на него. И тут же об этом пожалел. Потому что Вальтер действительно взглянул в ответ, и в глазах его было по две чёрные дыры, по два адских пламени — и еле заметные слёзы, выступившие в уголках. Он медленно выпустил изо рта его член, скользнув языком по головке. Прижался губами к внутренней стороне бедра — Исаев чуть не дёрнулся. Прошёлся по коже поцелуями, закрыв глаза. Чуть поёрзал на коленях. И восторженно всхлипнул, когда Исаев наконец-то взял его за волосы. Он взял его за волосы и толкнулся в его рот сам; Вальтер принял с готовностью, расслабляя горло, жмурясь и смаргивая слёзы, но стараясь смотреть на Исаева. Только на него. Сквозь громкую и жаркую пелену удовольствия, которая затапливала и затапливала голову, Исаев на миг встретился с ним взглядом. В нём не было униженной покорности — ни капли, несмотря на скопившиеся в уголках глаз слёзы. Глаза Вальтера блестели, они были тёмными, взгляд их был уверенным в том, что он делал. В каждом движении языка, в каждом сдавленном стоне и в том, что рука Исаева, сжавшая волосы на его затылке, никогда не причинит ему боли. И в его глазах была влюблённость. Большая и пламенная, обжигающая, почти что юношеская. Влюблённость, которую Исаев всё ещё видел и чувствовал в нём спустя столько времени. Ведь она должна бы когда-нибудь пройти, думал он, когда Вальтер глядел на него по-мальчишески влюблённо, и удивлялся, не замечая, что и сам со стороны выглядит точно так же. Впрочем, сейчас он обо всём этом совсем не думал. Он направлял его, гладя по волосам, то и дело сбиваясь и зарываясь в них рукой, но не позволяя оттянуть слишком сильно. А Вальтер всхлипывал, насаживаясь, и тихо стонал, цепляясь руками за колени Исаева. Наконец он увидел, как Шелленберг медленно, почти неосознанно, потянулся к своим брюкам. — Вальтер. Он поднял глаза, член толкнулся за щеку, и этой картины Исаев не выдержал. Он отстранил его и поднял с колен, стараясь сам не упасть от головокружения, возбуждения и духоты. До двери был всего один шаг, и теперь уже Вальтер оказался прижат к ней грудью, едва успев опереться перед собой руками. Исаев прижался губами к его шее, расстегивая на нём брюки, поцеловал, вдыхая запах, проводя языком, чувствуя, как Вальтер задрожал и упёрся лбом в сгиб локтя, давя стон. Где-то в темноте сознания вспыхнула мысль о том, что если кто-то пойдёт по коридору, то наверняка что-нибудь заметит. Вспыхнула — и тут же погасла в новой волне возбуждения, когда он сжал рукой его член, проведя вверх-вниз, а Вальтер дёрнулся, выгнувшись навстречу. Он всё-таки не сдержал стона, и Исаев, второй рукой придерживая его за талию, зашептал: — Какая же ты блядь, Вальтер, — он перешёл на русский, ощущая непривычную сладость и текучесть родной речи, и улыбнулся, прижимаясь к уху, прикусывая мочку, — Ва-альтер-р… какая же ты всё-таки блядь. У Шелленберга от смены языка в такие моменты всегда темнело перед глазами, пусть он почти ничего не мог разобрать. Но уже от одного того, как Исаев произносил его имя, как раскатывалась на его языке русская «р», ноги едва не подкашивались. Он снова всхлипнул, плохо подавив стон, и толкнулся в руку, чувствуя, как тело напрягается всё сильнее. А Исаев всё шептал что-то, уже сам не разбирая слов, перемешивая ругательства с нежностью и укусы с поцелуями, то хрипло матерился, то сам сдавленно стонал, уткнувшись в его волосы. Он развернул его к себе, прижимаясь губами к губам, дыхание у Вальтера задрожало, когда он целовал его с закрытыми глазами, с жадностью, почти себя не помня. Исаев обхватил ладонью его и себя, пряча голову Вальтера на своём плече, что-то шепча на ухо. Несколько широких, ласкающих движений — и пыльный пол подсобки ушёл на миг из под ног, потолок отдалился, и лампочка качалась уже где-то высоко, высоко, высоко… Первым, что услышал Исаев, когда пришёл в себя, был смех Вальтера. Тихий, нежный и щекотный, куда-то ему в шею. Шелленберг заглянул ему в глаза, улыбнулся, довольный и сытый. Он скользнул взглядом по его лицу и вдруг расцеловал: в щёки, в лоб, чмокнул в кончик носа. Исаев ничего толком не успел сообразить, как он уже шагнул мимо него в комнату, нагнулся к оставленному пиджаку и вынул из внутреннего кармана пачку влажных салфеток. Тогда приятная тяжесть в голове немного рассеялась, и всё стало возвращаться на свои места. — Я прошу тебя, — он прочистил горло, — не говори, что ты всё это спланировал. — Ну… — протянул Вальтер и вмиг стал ещё довольнее, точно засветился, — не то что бы я прямо продумывал стратегию, но мысль была. Да и вообще, — он плавно открыл пачку, — всегда полезно иметь при себе. Не только салфетки. Мало ли что может… произойти. — Извращенец. Шелленберг выразительно изогнул брови. — Это я-то? Исаев промолчал. Через несколько минут он, заправив рубашку, постарался оценить масштаб трагедии, но к утешительному выводу не пришёл. Исаев вздохнул, и, поддавшись порыву внезапной тяжёлой лени, опустился на скамейку рядом с Вальтером. Волосы у того всё ещё были немного растрёпаны, губы оставались красными и припухшими. Но галстук был идеально подтянут, а пиджак лежал рядом, аккуратно сложенный и тщательно вытряхнутый от пыли. Вальтер потянулся к нему, поправил галстук, пригладил воротник, заботливо расправил рукава. Он улыбался. Исаев прислонился затылком к стене. Ему было жарко. Тело, расслабленное, сопротивлялось любым движениям. Ничего на хотелось делать. И он не знал, как выйдет отсюда и покажется людям в таком виде. Шелленбергу-то хоть бы что — его милая улыбка и репутация взбалмошного, экстравагантного, но всеми любимого преподавателя сглаживала всё что угодно. Исаеву было сложнее. О Боже. Точно. Он взглянул на наручные часы и, мученически закрыв глаза, съехал по стене. — Я уже опоздал на пять минут… Вальтер только расплылся в улыбке. — Ну и что? — Ещё десять, и они воспользуются своим священным правом и уйдут. Если там вообще ещё кто-нибудь меня ждёт. — Да ла-адно тебе, — Шелленберг улёгся подбородком на его плечо, — как раз проверишь, кто приходит просто так, а кто у нас действительно тянется к знаниям. Или не только к знаниям… Он мягко потянул его за галстук. Исаев чуть отодвинулся, скосив на него взгляд. Шелленберг рассмеялся. — Если честно, я не думал, что после такого у тебя останутся силы ещё и на просвещение. Может, ну его? — Ага, с чего бы? Нет, нечего их баловать, пусть не расслабляются. — Ты ужасен. Если бы я был студентом, я бы тебя ненавидел. Исаев приподнял бровь и улыбнулся уголком губ. — Я почему-то так не думаю. Вальтер, посмотрев на него, подавился воздухом, а затем засмеялся. Он помотал головой, выудил из другого кармана пачку сигарет, зажал одну в зубах и начал искать зажигалку. — Ты ещё и покурить здесь решил? А вдруг пожарная сигнализация? Шелленберг закатил глаза. — Вальтер, я серьёзно, ну ведь провоняет. Мы и так уже здесь… проявили грубое неуважение. — К кому? — спросил он с сигаретой во рту, — К швабрам? — Просто не надо, а. — Ну ладно-ладно, как скажешь, — протянул Шелленберг, заложил сигарету за ухо и встал, — тогда в курилку? Раз уж ты твёрдо решил опоздать. К тому же, я ведь тебе обещал. Исаев вспомнил его слова, когда они только зашли в этот злосчастный коридор. Он сжал губы. — Нет уж, иди один, если так хочется. Я смотрю, ты сам-то никуда не торопишься? И Шелленберг расплылся в непозволительно довольной улыбке. — А мне сегодня больше никуда не надо. Исаев задушил бы его, если б не любил так сильно. — Вальтер, блять. — Я просто обожаю, когда вы материтесь, Максим Максимович, — он нарочито по-немецки исковеркал его имя и сделал шаг назад, когда Исаев угрожающе поднялся со скамейки. — Это я понял ещё давно. Вальтер прикусил губу, спрятав на мгновение взгляд. Он взялся за ключ, всё это время торчавший в замке. Но повернуть его не успел, потому что Исаев, подойдя к нему, чуть развернул к себе за плечи и поцеловал. Вальтер вмиг растаял, глубоко задышал, обхватывая ладонями его щёки. Он отстранился и лбом коснулся его лба. Снова тихо рассмеялся. — Максим… — шепнул он, улыбаясь, — а ведь мы оба взрослые люди. И чем только занимаемся? — Рядом с тобой молодею душой. До состояния подростка. Шелленберг едва не оттолкнул его, закатив глаза, а потом прыснул со смеху. — Всё! Студенты заждались! Он повернул ключ. Вальтер смотрел, как Исаев удалялся уже ровной и спокойной походкой. Эта лекция была у него последней — Шелленберг знал, он часто напоминал ему его же собственное расписание. Коридор снова стал безлюдным. Он подождёт его здесь. А потом они вместе пойдут домой, в их маленькую, заваленную книгами квартирку, где из самых больших ценностей дорогущая кофемашина да полное собрание Пастернака. Шелленберг улыбнулся, представляя, как вечером Исаев приготовит ужин, и они сядут за крохотный, накрытый скатертью стол. Как Исаев станет что-нибудь читать, а Вальтер скажет, что это вредно, или просто будет смотреть на него, сосредоточенного. Любимого. Как каждый вечер. Как всегда. Вальтер открыл окно и достал сигарету из-за уха. Да, пожарная сигнализация, да, запах, да, для этого есть специальное место. Но, если честно — какая разница?