Багровый пик

      — Лучший друг, ага, как же, — Куроо усмехнулся, когда за последними фанатами дверь захлопнулась. — Если лучшие друзья спят друг с другом, то мы с тобой явно чем-то не тем занимаемся.       — Хочешь переспать со мной? — Ойкава растерянно проморгался, пытаясь осознать своё состояние.       Он был измучен концертом, измучен встречей с фанатами, ещё и этот симпатичный, но странноватый парень. В какой-то момент он даже жалел, что подмигнул ему.       — Если это нужно, чтобы ты не заглядывался на занятых мужиков, — да, — несмотря на сарказм в голосе, Куроо, кажется, был настроен решительно, да так, что Тоору слегка попятился, не понимая, шутит тот или нет.       — Ничего я не засматривался на него! — он почувствовал, как вспыхнули щёки.       Этот Иваизуми действительно был в его вкусе, но это не первый случай, когда фанаты кажутся настолько привлекательными; в любом случае дельные отношения с ними редко получаются.       — Меня тошнит от вас, — подал голос Кенма, выудивший из сумки приставку, пытаясь таким образом компенсировать столь наглое посягательство на своё личное пространство.       Тоору не выдержал и пустил смешок, чувствуя, как спадает напряжение — их двухмесячный тур окончен. Он плюхнулся на кресло, с наслаждением расслабляя спину. Могут себе позволить недельку отпуска. Как раз этот концерт проходил рядом с родной префектурой — голова уже приятно поплыла от одной только мысли о встрече с сестрой и племянником.       — Ну ей богу, если они окажутся друзьями, я поцелую тебя прямо на сцене, — Куроо не унимался, расхаживая по гримёрке, пока собирал свои вещи, явно не замечая бревна в глазу в виде их с Тоору «небольшого фансервиса» на сцене.       — А разве вы так не делали? — почти равнодушно уточнил Кагеяма, не отрываясь от своего салата, в ответ получив возмущённое «Нет, конечно!» от Куроо.       К подобным эмоциональным сплетням вся группа давно успела привыкнуть: некоторые вещи он воспринимал слишком близко к сердцу и подолгу не мог успокоиться.       — Ну шлёпнул он его по заднице, и что? Чего ты так перевозбудился? — пробормотал Ойкава, весь погружённый в переписку с сестрой, которая на радостях сообщила ему о том, что завтра он забирает Такеру с тренировки.       Через пару минут Куроо действительно успокоился и, пробормотав что-то вроде «С вами даже не посплетничать», заперся на балконе, чтобы покурить и не схлопотать пинка от остальной части команды, не страдающей никотиновой зависимости.

***

      Он дома. Наконец-то вернулся в то место, где провёл большую часть жизни. В Токио есть свое очарование, но металлический лязг цикад и жаркое вечернее солнце ничем не заменишь.       Ойкава шёл по пыльной дороге и чем ближе подходил к школьному залу, тем более стремительно спокойствие перетекало в привычную тревожность.       Что-то, бывшее когда-то детской мечтой, засаднило в груди. Десять лет он отдал этому спорту, но, видно, этого оказалось недостаточно — одна нелепая травма забрала у него всё, не давая шанса вернуться.       Тоору поёжился, отгоняя неприятные мысли; всё-таки он больше не маленький мальчик, у которого отобрали волейбольный мяч. Возможно, поэтому он так редко возвращался домой. В любимое место, которое так сильно напоминает о боли, а возможно, в этом и есть главная загвоздка любви — в боли.       Заусенец на левой руке с каждой секундой раздирается всё стремительней, но он заставляет себя остановиться — впрочем, не без усилий. Запах резины и тихие переклички мальчишек перемешались в голове и превратились в непонятный трепет. На языке почувствовался металлический привкус крови. Тоору облизнул нижнюю губу и сам не заметил, как успел её прикусить.       Он сверился с часами: тренировка закончилась минут как пять назад. Сделав шаг на прорезиненный пол, он поморщился — колено по привычке заныло. В первую секунду Ойкава напряжённо оглянул зал, выискивая знакомую маленькую фигуру среди детей, убирающих инвентарь, параллельно пытаясь понять, где тренер, чтобы случайно не помешать процессу. Но взрослых в зале не было.       — Тоору-кун! — откуда-то из толпы выныривает Такеру и бежит прямо на него, тараня головой живот.       Он чуть сгибается, но тут же легко подхватывает племянника под мышки, словно кота, и немного кружит его, вызывая детский восторженный смех, который заставляет его отвлечься от тревоги. Тоору тут ради него.       Он не видал Такеру полгода. Почти с отцовской лаской неверяще оглядывает его, поставив на пол.       — А это точно мой племянник? — Тоору дразнит его, треплет по волосам, — Кажется, раньше ты был ниже… и легче, к слову.       — Нечего было столько пропадать! — Такеру притворно дуется, но всё не отлипает от Ойкавы, а тот с легким шоком вспоминает слова сестры о том, что племянник стал его маленькой копией и что он испортил ребёнка.       Тоору не может удержаться от смеха, а потом наклоняется, чтобы быть с ним на одном уровне.       — Ну что, улучшил свою подачу? — он не может не задавать эти вопросы — почему-то чувствовалась неподъёмная ответственность за навыки и воспитание Такеру, хоть и разница была всего в двенадцать лет.       От детского восторга в глазах и энергичного утвердительного кивания грудь переполняется гордостью.       — А что насчёт твоего поведения? — Тоору лукаво заглядывает в глаза, понимая, что раз характером племянничек пошёл в него самого, то для тренера он явно не сахар.       Такеру чуть надулся и что-то пробубнил про то, что в семье манер нет только у дяди Тоору, вызывая у него раздражённый смешок — видно, придётся всё-таки переговорить с тренером.       Ойкава ласково потрепал Такеру по макушке, отправив его помогать убирать сетку. Этот зал не был ему знаком — он учился в другой школе, а после травмы избегал спортзалов, словно проклятый. Иногда ему казалось, что он таковым и является.       По словам племянника, у них недавно сменился тренер: на место доброго старика пришёл какой-то молодой, спортивный и вспыльчивый парень — впрочем, какой и нужен для того, чтобы держать в ежовых рукавицах юношеский максимализм.       Тору прошагал по всему залу по направлению к тренерской. Тут он не мог себе позволить излишнюю развязность в поведении, да и не зачем было строить образ, когда на тебя никто из публики не смотрит.       — Извините за вторжение, я бы хотел… — вежливо начал Тоору, но тут же запнулся. Из тренерской на него вышел молоденький парень с сильно знакомым лицом, которое почему-то вмиг покрылось румянцем. — А мы знакомы с вами?       Ойкава сразу же одёрнул себя за резкий, лобовой вопрос, но лицо парня казалось ему настолько знакомым и привлекательным, что он не вытерпел. Ещё и имя прямо на языке вертелось.       — Не совсем, — откашлявшись, проговорил парень. — Вчера на концерте вы…       — Ива-чан, кажется, да? — вдруг выпалил Ойкава — имя само сорвалось с языка.       Он разглядывал его с лёгким интересом — редко встречал фанатов больше одного раза, где-то вне концертного зала, кроме случаев уж откровенной слежки, но почему-то ему не хотелось приплетать этот вариант в этот раз. Кажется, его новоиспечённый фанат был даже в большем шоке, чем он сам.       Если честно, Тоору не сразу узнавали на улице. Привычный ему стиль кардинально отличался от сценического — редко кто ведь выходит в магазин в пиджаке на голое тело.       Ойкаве же нравился расслабленный кэжуал, особенно осенью: неофициальные свитеры и лонги под пальто, тёплые шарфы — в общем, вся одежда, в которую можно закутаться и не вылезать до первых тёплых весенних деньков.       Вот и сейчас он подумал о том, что его бежевая шёлковая рубашка немного смутила парня, хотя по его лицу точно можно было понять, что его узнали.       — Иваизуми, — тренер сухо поправил и скрестил руки на груди; его голос звучал немного напряжённо, но Тоору отметил для себя, что это было гораздо, даже в разы менее воодушевлённо, чем вчера на концерте. — Вы здесь зачем?       — Я пришёл за племянником, заодно решил узнать, как у него дела, — Тоору слегка нервно улыбнулся от резкого тренерского тона, на секунду вновь почувствовал себя подростком сорванцом, которого отчитывают за поведение, и чуть наклонил голову, а потом опомнился и добавил: — Такеру — мой племянник.       — Да ну, а чего я вас тогда раньше не видел? — Иваизуми говорил строго, чуть нахмурившись, так, что Тоору вдруг запереживал, как бы он не вызвал охрану, сказав, что тот хочет украсть ребенка.       Оно и не удивительно. Ойкава и вправду никогда не появлялся на тренировках у Такеру; даже когда встречал его, ждал на повороте дороги к ней, да и навряд ли бы появился тут, если бы не его психолог со своим «вы должны побороть свою тревожность». Отлично поборол, замечательно просто. Нажил для своего племянничка предвзятое отношение от тренера. В лучшую или худшую сторону — уже неважно, всё равно одинаково плохо.       — Тоору-кун, ты долго там ещё? — из зала донёсся почти спасительный окрик племянника, который, вопреки своим хулиганским привычкам, не стал заходить в тренерскую, боясь помешать разговору. Всё-таки Иваизуми чем-то заслужил уважение этих сорванцов.       Ойкава еле заметно выдохнул и пожал плечами, смотря, как на строгом лице тренера назревает чуть смущённое осознание. Странно, что он не понял этого раньше — Тоору рядом с племянником выглядел чуть ли не как родной брат.       — Мне сказали, что он перенял мой характер, вот и решил узнать, не задирает ли он других мальчишек и хорошо ли играет, а впрочем... — его голос звучал спокойно, даже могло показаться, что он оправдывается — Тоору явно потерялся под строгим взором Иваизуми. А второй наоборот так засмущался, что принял оборонную позицию. Ойкава вдруг остановился и проверил сначала карман на рубашке, а потом карманы в брюках, наконец выуживая из них чёрную визитку с красным шрифтом. На ней было несколько номеров. Он немного по-хозяйски взял ручку, валявшуюся на столе, и обвёл тот, что по центру, — не хочу тебя более отвлекать — просто позвони мне, если Такеру будет хулиганить.       Его ждал племянник — не было смысла задерживаться здесь надолго, особенно если разговор заходит в тупик. Он с лёгким манерным щелчком оставил визитку на столе и направился в зал к племяннику, освобождая от себя пространство тренерской.       Казалось бы, весь день, проведённый с тринадцатилетним ребёнком, должен был утомить его, но ведь это был Такеру. Признаться честно, Тоору напрягало только то, как сильно он на него похож: он не считал себя идеальным ребёнком. О, он и близко таковым не был, но Такеру, казалось, перенял только внешнюю заносчивость и упёртость.       Каждый раз, когда он приезжал, мама и бабушка Такеру знали, что он украдёт племянника минимум на день; для него радость, а для родственников — повод отдохнуть от маленького генератора шума.       — Дядя Тоору, ну научи меня какой-нибудь своей подаче, — Такеру висел на его руке, моляще заглядывая в глаза.       — У тебя тренер есть для этого, — Ойкава нахмурился и легко щёлкнул его по лбу, — да и рано тебе, ты ещё обычную не до конца освоил.       — Вообще-то, я тренировался для неё всё это время, — пробубнил Такеру.       И его слова вызвали странный жар по телу Тоору. Он действительно не видел его полгода. Чёртово время пролетело, как стрекоза над лужей, а он и не заметил. Вечно погружённый в свои проблемы, он совсем забыл, что несёт ответственность не только за себя.       — Тренировался, говоришь, — пробормотал Тоору, понимая, что ещё как причастен к тому, что Такеру так сходит с ума по волейболу, и сейчас он будет чёртовым мудаком, если в чём-то ему откажет. — Тогда нам придётся зайти домой…       Они были одни на огороженной сеткой площадке; рядом — небольшая лесопарковая полоса, от колыхания крон деревьев которой доносился лёгкий, приятный шелест.       Ему было спокойно впервые за долгое время. В Токио сводил с ума гастрольный график, а здесь его поглощали больные детские воспоминания. Он так и не смог побороть эту обиду внутри себя. Только сейчас, гуляя с Такеру, слушая его детские возмущения про проблемы, которые решаются за пару минут, но кажутся такими огромными для подростка, Тоору успокоился. В какой-то момент ему вдруг показалось, что все его собственные проблемы — тот же детский лепет для кого-то, который решается за одно мгновение.       На улице стоял невыносимый жар. Даже закатные лучи нагревали резиновое покрытие площадки до состояния адского котла. Под вечер цикады разошлись пуще прежнего — теперь их металлический лязг практически создавал белый шум. Тоору сидел на скамейке, обматывая колено тейпом — если оно вылетит прямо на виду у Такеру, да он будет просто супергероем в его глазах, катаясь по траве от боли и пытаясь вправить коленный состав на место.       Он не любил учить племянника чему-то из волейбола — каждый раз его накрывала липкая пелена тревоги. Такеру знал о том, что дядя получил травму и больше не может играть, но никогда не видел его в том состоянии, чему Тоору был несказанно рад. Хотя на уровне детского предчувствия Такеру наверняка догадывался, что всё было не так просто.       — Навряд ли ты её освоишь за ближайшие полгода, но смотри внимательно, — после этих слов он подбросил мяч и без разбега ударил его ладонью; удар казался несильным, но мяч начал менять свою траекторию в полете, смещаясь то влево, то вправо. — Это подача «планер»: если ты хорошо её освоишь, то её будет принять сложнее, чем силовую, понял меня?       — Круть, — констатировал Такеру, заворожённо смотря на мяч.       Ещё раз объяснив суть приёма, Тоору вручил ему мяч, а сам встал на вторую сторону сетки, чтобы принимать и периодически поддразнивать его за промахи по мячу.       — Такеру-чан, — Ойкава терпеливо вздыхает и поднимает племянника на ноги; в голосе слышно беспокойство, — не убивайся из-за мяча, когда играешь на улице.       — Я же не поранился, — начал говорить Такеру, заслужив лёгкий подзатыльник и обречённый вздох.       — Это сегодня ты не поранился и не получил травму, — в голосе сквозила плохо скрываемая боль и страх: ему не хотелось, чтобы история повторилась и с племянником. Ойкава мягко помог ему отряхнуться. — Не падай больше…       Он отдал свои солнцезащитные очки Такеру, поэтому розовые закатные лучи светили прямо в глаза. Мяч с мерным звуком перелетал с одной стороны сетки на другую. Его племянника хорошо натренировали; Тоору старался не бить в полную силу, несмотря на все уговоры маленького провокатора.       — Вау, это было действительно хорошо, — внезапно откуда-то сзади донесся оклик. Голос был не то чтобы знакомый, но звучал с искренней улыбкой.       Обернувшись, Тоору едва не получил мячом по лицу, но каким-то образом смог его поймать — вот так просто, не глядя. Он не сразу узнал фигуру, что стояла по ту сторону ограждения.       — Иваизуми-сан! — довольный вопль Такеру вывел его из ступора.       Вот значит как.       — Ива-чан? — первые секунды он щурился, думая, не подвело ли его зрение; в глазах всё ещё мелькали розовые точки от солнца.       Ойкава всё равно попытался осмотреть его. Чёрная майка оголяла накаченные плечи, по шее струилась дорожка пота — видно, он недавно закончил со своей пробежкой.       — Только вспомнил его, посмотрите-ка.       Тоору на автомате начал крутить мяч в руках, всё ещё разглядывая его через ограждение и еле сдерживаясь от глупой шутки, которая вертелась на языке.       — Так что, может, присоединишься, звёздный тренер?       — Звёздный тренер? — с тихим смешком и заметным весельем в голосе проговорил Хаджиме. — Я был бы не против, но не хочу мешать вашей игре. Вы точно не возражаете?       — Мешать? — Тоору скептически вскинул брови и окинул второго взглядом: да, майка, открывающая загорелые сильные плечи, сидела на нём явно лучше, чем что-либо.       Он немного повёл коленом, чувствуя, как оно начало припухать под повязкой; скользнула мысль о том, что завтра в любом случае надо будет навестить врача, чтоб удалить жидкость из колена, а значит, пока можно ещё поиграть, пока обезбол делает свою работу.       — Думаю, Такеру уже скучно со мной — я, как видишь, и на скамейку запасных теперь не сгожусь. А может быть, просто кто-то его хорошо натренировал?       — Ну раз такое дело, — Иваизуми усмехнулся, заходя на площадку, — не могу отказать своему подопечному в ещё одной тренировке       Тоору не смог удержаться и снова взъерошил волосы племянника. Ему нравилось видеть его таким сияющим, немного запыхавшимся, в солнечных очках, которые ему немного большие.       «Надо будет купить ему свои… и форму обновить».       Сейчас Иваизуми не казался таким напряжённым, как с утра в зале, хотя по его выражению лица точно можно было сказать, что он испытывает некую неловкость — то ли от встречи кумира в подобной обстановке, то ли от подобного непринуждённого общения с ним, а вероятнее, от всего сразу.       Тоору не любил встречать фанатов в обычной жизни — почему-то ему казалось, будто, узнай они его чуточку поближе, то точно схватят разочарование. Да и он не был уверен в том, как вести себя в такие моменты, но тем не менее, Ойкава умел общаться с людьми, подобрать лёгкую шутку в нужный момент, чтобы разрядить атмосферу, или же наоборот — мог резко стать серьёзным, когда это требовалось. Лепил себя по кусочкам, идеально встраиваясь в осколки общества, хоть его поведение и не казалось каким-то странным, но нутро будто кричало:       «Любите меня. Признайте меня. Покажите, что я нужен вам, и, может быть, я пойму, что нужен себе».       На некоторое время даже колено перестало безбожно ныть; казалось, будто он снова в начале старшей школы, снова мечтает о карьере спортсмена и каждый день тренируется с друзьями.       Он улыбнулся. Рядом с Иваизуми игра пошла как по маслу. Он играл прекрасно и с Такеру ладил тоже прекрасно. Почему-то этот парень заставлял его открыться, при этом не делая буквально ничего. Рядом с ним хотелось отбросить всё своё смятение и забыться, немного побыть обычным человеком, хотелось дурачиться и прыгать от восторга, как Такеру — не зря говорят, что подростки чувствуют хороших людей.       Под конец игры солнце уже зашло за горизонт, но на улице оставалось всё так же тепло. Цикады наконец угомонились и в пространстве стало непривычно тихо. Живя в шумном Токио, невозможно было представить, каково это — гулять вечером по улице без машинного гула, доносящегося со скоростных трасс, без шума толпы, выгуливающей себя по местным барам, без ужасной клубной музыки, доносящейся из каждого неприлично дешёвого развлекательного заведения.       Он присел на скамью, чтобы размотать бинт. Как и ожидалось, старая травма протестовала против такого активного времяпрепровождения. Тоору хмыкнул и затянул бинт потуже, обещая себе, что потом обязательно с этим разберётся.       Иваизуми, видно, тоже выдохся; Такеру — как вечный двигатель, даже после утренней тренировки умудрился задать жару им обоим.       В лучах закатного солнца тренер его племянника выглядел так… красиво? Тоору тут же мотнул головой — кажется, он не о том думает и не туда смотрит. Данная праведная мысль держалась в его голове ровно до тех пор, пока Иваизуми лёгким движением не потянул за край майки, чтобы вытереть пот со лба, случайно оголив поджарую линию пресса и лёгкую тёмную дорожку, идущую вниз по животу. Ойкава мог поклясться, что его взгляд выдал его с потрохами и Иваизуми это понял.       — Всё нормально, Ойкава-сан? Может, отдохнёте ещё немного? — вдруг мягко спросил Хаджиме, делая шаг чуть ближе к Тоору.       Его взгляд был чуть обеспокоенным, но не жалостливым — скорее, внимательным, заботливым. От этого взгляда что-то в животе сжалось. Этот парень определённо смотрит на него не как обычный фанат.       — Конечно, всё в порядке, Ива-чан, — почти не задумываясь, ответил Тоору и запустил руку в кудрявые волосы, слегка прочёсывая их пальцами.       Пару секунд назад он пытался убедить себя, что его щёки горят именно от физической нагрузки; к сожалению, врать себе у него получалось в разы хуже, чем другим.       Дом находился неподалёку — Ойкава со спокойной душой отправил племянника на ужин, уже получив полугневное сообщение от матери, что он опять его «портит». Самому домой не хотелось. Тело, отвыкшее от столь интенсивных физических нагрузок, будто пылало изнутри, а на улицу как раз опустилась приятная и такая нужная ночная прохлада.       — Кажется, мы сорвали тебе пробежку, уж прости, Ива-чан, — его вдруг пробрала небольшая тоска, которая пришла с мыслью о том, что если они не увидятся на этой неделе, то навряд ли смогут пересечься где-то ещё, если не будут поддерживать плотную связь. — Я был рад тебя встретить.       — Нет, вы вовсе её не сорвали, — произнёс Хаджиме; его голос звучал легко, непринуждённо, но так тепло и по-домашнему, что Ойкава снова бросил на него удивлённый взгляд. В тёплых карих глазах на секунду пропал озорной блеск. — Я давно не играл с кем-то покруче подростков… У вас неплохие навыки связки.       — Ива-чан, не надо льстить мне, инвалиду, по поводу моих навыках связующего, — он слегка наклонил голову, немного размышляя над сказанным. Тоору видел, как Иваизуми смотрит на него; край надежды вдруг уцепился за то, что он видит в нём не только вокалиста своей любимой группы. — И давай на «ты».       — Тогда вы… то есть, ты будешь против, если я составлю тебе компанию на прогулке?       Он и сам не понял, как согласился. Вот так просто. Хотя предложение прогуляться по старым местам было как нельзя кстати. В тени кустов изредка подавали голос сверчки, нарушая тишину с лёгким шелестом ветра. Ойкава поднял взгляд на небо: оно никак не изменилось с тех пор, как он тут жил. Словно он снова идёт домой, задержавшись на тренировке допоздна.       Иваизуми нёс пакет с парой бутылок сакэ, которые слегка полязгивали при каждом шаге. Предложение выпить появилось точно так же внезапно, как и предложение прогуляться, только в этот раз оно поступило от Ойкавы.       — Знаешь, если захочешь вдруг получить билет на наш концерт, я с радостью его тебе предоставлю, — он немного запнулся, будто обдумывая что-то. — И для твоего друга тоже.       — Я бы с радостью, честно говоря, мне это кажется нечестным. Даже по отношению к другим ребятам из вашей группы. Это ваша работа, ваш труд, — Хаджиме говорил уверенно, но сдержанно, в этот раз его тон не казался резким. — Да и я не хочу каких-то поблажек просто потому, что я тренер твоего племянника.       Тоору сначала подумал, что он это несерьёзно. Он был знаком со столькими людьми, которым только дай повод — они в трусы к тебе залезут, если им что-то там понадобится. Куроо, к слову, был одним из таких людей, хоть сейчас его наглость и использовалась на благо группы, но в обычной жизни он был страшным человеком — любого до смерти заболтает за хорошее партнёрство. Да и Тоору, чего греха таить, за пару лет туров, а особенно когда они пробивались с низов, научился выжимать рабочий максимум из людей. Это была его странная черта, которую кто-то любил, а кто-то ненавидел: он не щадил в работе себя и требовал, чтобы так же поступали и другие.       — Иваизуми… а с чего ты решил, что это поблажка? — Тоору на секунду остановился прямо напротив него, но потом снова продолжил шагать. — А может, я просто хочу, чтобы ты ездил на мои концерты.       Он говорил в полушуточном тоне, слушая который, правда можно было подумать, что он серьёзен. Тоору говорил эти слова так легко и просто, хотя сквозь них опять сочилась его натура. Публичная жизнь его славно избаловала. Если другие люди родились с золотой ложкой во рту, то он выковал себе эту ложку, а поэтому странно переносил отказы или любое сопротивление его собственному мнению. Он старался тщательно прятать эти черты в себе, но иногда они сочились наружу из всех щелей.       — Ну… если ты позовёшь, я с радостью приеду на следующий концерт, — сказал Хаджиме тихо, почти интимно.       Слова разрезали тишину мягко; Иваизуми сразу почувствовал, как напряжение внутри него снова исчезло. Он хотел, чтобы это прозвучало легко, почти в шутку, как умел делать Тоору, но он был тем, кто редко мог спрятать истинный смысл за маской. И это звучало слишком искренне, слишком обнажённо.       Ему неприятно было признавать, что все его интрижки с фанатами заканчивались тем, что его пытались использовать самыми разными способами. До чего только не додумывались лишь бы удовлетворить свою корысть. Может быть, поэтому Куроо так скептически относится ко всем людям, к которым у Тоору есть влечение. А ведь ещё немного, и басист замок на его штаны поставит, лишь бы потом не разгребать последствия в виде разбитого депрессией вокалиста и месячного судебного разбирательства, которое обязательно прогремит на всю Японию.       Но в этот момент его вдруг будто осенило: было похоже, что Хаджиме не притворяется. Несмотря на внешнее дружелюбие и простодушность, Тоору никогда не доверял малознакомым людям, но ему хотелось довериться — эта простота притягивала его, как магнитом.       — Я позову, — его голос звучал тихо, размеренно, как никогда не звучал в обычной жизни или на концертах.       Настолько искренне, что Тоору самому стало не по себе — к этой фразе так и тянулось его жалкое мысленное «Ты только приходи», но он не мог этого выдать. Вместо этого он заглянул в лицо Хаджиме.       Когда они проходили прямо под фонарем, оно показалось странно-красноватым. Он остановился напротив него и потянулся ладонью ко лбу. Кожа была обычной, только чуть теплее, чем его собственная. Ойкава встретился с ним взглядом, не понимая, о чём тот думает.       — Мне показалось, что ты весь красный, и я подумал о температуре, извини…       Иваизуми снова сглотнул, а затем поспешно сделал шаг назад, аккуратно перехватывая руку Ойкавы за запястье.       — Нет, всё в порядке… — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он отпустил руку Тору, стараясь снова не потеряться в водовороте своих мыслей, пока последняя нервная клетка в его голове пыталась удержать штурвал управления. — Я просто плохо переношу жару — видимо, превысил свой лимит нахождения под солнцем. Я из тех людей, на которых жалуются, что они слишком горячие, как печки.       — Тогда давай найдём хорошее место, чтоб выпить, — как-то слишком просто для самого себя сказал Тоору. — Забавно, что мы с тобой жили здесь, но никогда не виделись, правда?       Он знал ответ на этот вопрос. Нельзя безвылазно сидеть в себе и иметь много друзей одновременно — он стал душой компании, только когда нашёл себя, а нашёл он себя в Токио, рядом с группой.       — Наверное, это было к лучшему, — Иваизуми осторожно поставил пакет на лавочку и тихо усмехнулся своим мыслям. — В школьные годы я был чутка замкнут и агрессивен с незнакомым людьми. Я и сейчас иногда та ещё колючка; не хотел бы, чтобы ты увидел меня в этой фазе подросткового бунта.       Тору уселся рядом на скамейку, тут же, по дурной привычке, подогнув ногу под себя. Как он ненавидел все мероприятия, где необходимо сидеть прямо. Ловко открыв сакэ, он разлил его в два бумажных стаканчика, поставив один рядом с Иваизуми.       — Странно, а мне ты кажешься милым, Ива-чан, — Тору улыбнулся и поднёс к губам стаканчик — он прекрасно понимал то, о чём говорит Хаджиме. — Хотя я бы тоже не хотел, чтобы все знали, каким я был в школе.       — Мне кажется, что ты первый человек на моей памяти, который назвал меня милым, — Иваизуми откашлялся и хлебнул нехилую порцию сакэ из стаканчика; всё происходящее и так казалось сном для него, но это фраза так и подталкивала к тому, чтобы ущипнуть себя, дабы не сильно размечтаться во сне. — Я... я могу спросить тебя о чём-то?       — Смотря о чём, — Ойкава по-лисьи улыбнулся и на секунду встретился взглядом с Иваизуми; тот выглядел и смущённым, и серьёзным одновременно.       Он сделал большой глоток и почувствовал, как спирт обжигает горло, а голову накрывает приятный туман. По телу наконец расползлось приятное тёплое чувство; ночь уже окончательно вступила в свои права, и холодный ветерок приятно обдувал волосы, принося лёгкую прохладу.       — Ты так хорош в волейболе… Мне кажется, наша команда даже выступала против твоей в средней школе, — с тихим смешком пробормотал он, поднимая взор куда-то в небо, будто пытаясь найти там свои воспоминания. — Я вспомнил это, когда увидел, как ты играешь сегодня.       — Хм… мы из одной префектуры, неудивительно, — Тоору усмехнулся: из всех тем для разговора Иваизуми выбрал именно самую ненавистную для него. — Так в чём же твой вопрос, Ива-чан?       Ойкава немного нервно сглотнул, чувствуя, как приятная тишина сгущается в плотный, пустой звон; хитрая улыбка едва не сползла с лица, но он умудрился её удержать. Пульс участился в два раза, как при пробежке; он попытался успокоить панику и, как назло, уцепился взглядом за Иваизуми. В задумчивых зелёных глазах отражались звезды — странно, но именно это зрелище заставило его успокоиться и выдохнуть.       — Почему ты перестал играть?       Вот так просто. Лобовой вопрос, который случайно попал в сердце гаденьким осколком.       Ойкава почувствовал, будто ему всунули кулаком под дых, выбивая остатки кислорода. Но глаза Иваизуми выдавали странное любопытство — такое детское, с долькой возмущения. Он задал этот вопрос, потому что действительно хотел знать. Так просто и по-человечески, словно совершенно забывая и обходя стороной его карьеру.       Многие воспоминания из волейбольного прошлого были безбожно стёрты. К ним было слишком больно прикасаться; все матчи и соревнования слились в едкую массу, из которой достать что-то отдельное было практически невозможно. Ойкава точно знал, что не помнил Иваизуми, но ему хотелось его вспомнить.       — Извини, я… я не должен задавать таких вопросов тебе, ты ведь никогда нигде не говорил об этом, — Иваизуми прервал повисшее молчание, неловко потирая затылок — навряд ли бы он позволил себе такой вопрос, не будучи изрядно выпившим. — Просто ты был... — он немного замялся, будто боясь сказать что-то лишнее, — я помню, как увидел тебя на игре через сетку, и ты был так хорош... Ты давал такие пасы, о которых каждый нападающий только мог мечтать, и я...       Иваизуми снова замолчал, ловя на себе внимательный взгляд Ойкавы. Настолько пытливый, что он пробирал, кажется, до самых костей.       — Всё в порядке, — Тоору мягко улыбнулся, как он умел, через боль и все эмоции, и проследил за тем, как Хаджиме снова подносит стакан к губам. — Не стоит так волноваться из-за этого.       — Надеюсь, я не выгляжу глупо в твоих глазах из-за этого. Впервые так теряюсь рядом с кем-то, если честно, — с лёгкой улыбкой на губах пробормотал он и снова выпил алкоголь, не в силах скрыть интерес и влечение, что клубились в расширенных зрачках.       Он надеялся, что смог правильно выразить свои мысли. Дело было не в каком-то возвышенном восхищении — просто их миры, казалось, никогда не должны были пересечься таким образом. А Ойкава… Ойкава действительно был весёлым, милым, таким естественным и живым вне своего образа. Почти домашним, если можно так сказать.       — Тише, Ива-чан, — протянул Тору и осторожно остановил его руку со стаканом. — Кажется, с тебя хватит, или ты хочешь, чтобы я нёс тебя на руках?       — Не переживай, я довольно хорошо переношу алкоголь, — на губах блеснула легкая усмешка — таким Иваизуми нравился ему гораздо больше. Он всё ещё волновался, но вёл себя в разы увереннее, более раскованно, — но не отказался бы от подобного опыта.       Тоору рассмеялся. Впрочем, он готов был это сделать — всё-таки по его вине тренер юных спортсменов едва будет стоять на ногах.       Он запрокинул голову, глядя на звёзды, и не сразу заметил, что его рука всё ещё лежит поверх руки Иваизуми. Пальцы автоматически поглаживали костяшки его кисти, выводя круговые узоры. С редким человеком ему было настолько комфортно после двух дней знакомства, чтобы на автомате проявлять свою тактильную натуру. И Хаджиме действительно не соврал насчёт того, что он тёплый — его руки можно было использовать как грелку в холодные вечера.       Внезапно ему захотелось ответить на этот вопрос:       — Я получил травму колена, с ней нельзя играть, вот и всё, — Ойкава слишком беззаботно пожал плечами.       На самом деле ему хотелось рассказать всё. Вывалить правду мёртвым грузом, без прикрас и лукавства. Но не смог — лишь крепче сжал руку Иваизуми, чувствуя, как подступают неприятные воспоминания.       Он вдруг вспомнил свою комнату. Не такую, как она выглядит сейчас, — именно ту, которую он видел тогда. Душный вязкий воздух с пылью, танцующей на солнце, что умудрилось пробиться сквозь мелкую щель в плотных шторах. Уже рассвет.       Навязчивая мысль так и мелькает в голове.       Оторваться от телефона, заняться чем-нибудь ещё.       Чем. Блять. Ещё.       Он подсознательно берёт в руки мяч, лежа на футоне, подбрасывает его над головой, отбивает верхней, чувствует гладкую поверхность мяча, как он упруго отскакивает от его пальцев и возвращается вновь, точно в руки. Представляет, какой пас мог бы дать. Мог бы. Мяч проскальзывает между пальцев и ударяет в нос и будто издевательски отскакивает от лица прямиком в настольную лампу, разбивая её к чертям собачьим. И пусть. Всё равно он не прикасался к ней уже несколько месяцев.       Ойкава еле как дожил до выпускного и сдал экзамены — на удивление, успешно. Кажется, делал всё, чтобы смириться. Выбрал вуз, в который хочет поступить, подготовился к переезду, усердно корпел над учебниками, чтобы сдать все экзамены, точно так же усердно избегал спортивных залов. Любых. Избегал контактов с бывшими сокомандниками. Любых. Будь то безобидное предложение сесть вместе на ланч или сказанное по глупости, но не становящееся от этого менее болезненным предложение сходить на перемене и попасовать им в спортзале — развеяться.       Конечно. Конечно, это поможет развеяться.       Он помнил, как его накрывал истерический смех, плавно переходящий в душащие слезы. На выпускном он сидел на краю скамьи с вяло поднятым бокалом в руках, выслушивал поздравления от учителей вперемешку с сочувственным шёпотом глупых девиц-одноклассниц.       Себе посочувствуйте, дуры несчастные.       От этих взглядов и переживаний он всё больше чувствовал себя ничтожеством, будто он получил травму не ноги, а головы, делающую его пожизненным овощем с кашей в мозге.       Лично для него всё так и было.       Неправильная диагностика пустяковой травмы привела к тому, что он чуть не лишился не то что колена, а всей ноги, что ниже. Иногда проскакивала мрачноватая мысль о том, что лучше бы лишился — так хоть смог бы среди инвалидов играть, да и все сочувственные взгляды были бы оправданы.       В жопу засуньте своё сочувствие. Оно не помогает.       Ойкава не поступил в вуз. Не смог. Забрал в последний час документы, не сказав родителям. Струсил. Побоялся, что не сможет жить даже при одном упоминании волейбольной команды вуза.       После долгих уговоров его засунули в какой-то местный колледж, пять минут на автобусе от дома. Направление — инженер-механик, одна из самых востребованных профессий, престижная, несмотря на колледж.       Мечта.       Чья-то. Не Тоору. Не его мечта.       Его мечта растоптана костылём, с которым он ходит уже полгода — вот где его мечта, там же, где его жизнь, да и он сам в той же куче.       Оторваться от телефона. Заняться чем-то ещё.       Чем же?       Сходить погулять с друзьями, которых он сам же и вычеркнул из своей жизни вместе с любимым спортом?       Съездить в колледж, где на него будут смотреть, как на умалишенного?       Он не появлялся там с середины сентября. По правде говоря, Тоору там даже нравилось. Изучать схемы, вспоминать физику, болтать с новыми одногруппниками на перемене. Это хоть немного его отвлекало, но стоило хоть одной поганой мысли снова закрасться в его голову, как вся эта иллюзия исчезала, словно оазис, растворяющийся в воздухе.       Ведь Ойкава всегда, кажется, знал, кем он хочет быть, для чего он столько тренируется и старается. В ленте навсегда остались его, наверное, самые счастливые воспоминания. Истории с соревнований, фото с летних выездов, фото наград, фото Тоору. Счастливого Тоору. Тоору, который уверен в себе и своём будущем. Тоору, который знает, что у него всё получится.       И как, блять, убрать свои руки от телефона, в котором заморожена вся его мечта?       Происходящее кажется дурным сном, будто он ущипнёт себя и вот-вот проснётся.       Мать поздно забила тревогу. Её любимый Тоору похудел кило на десять, если не больше. Тусклый, опущенный взгляд; даже волосы, кажется, стали выглядеть блёкло. Она любила его, правда любила, но не могла понять. Думала, что само пройдёт, что он снова загорится мечтой — другой, не этой пагубной и такой, как оказалось, опасной.       Но не загорелся.       Спички, увы, не горят во второй раз.       Ойкава шумно выдохнул. Слегка пожмурился и только сейчас заметил за себе вопросительный взгляд Иваизуми. Он ещё раз втянул в себя воздух в попытках успокоить разбушевавшийся разум. Давно подобного не было — видно, алкоголь плохо на него влияет. Тёплая рука Хаджиме в моменте стала будто якорем для возвращения назад, в реальность, где всё уже прошло, где всё хорошо. Эти слова даже не нужно было говорить — они витали в воздухе, будто исходили от Иваизуми, от его взгляда и тела.       — Лучше… лучше ты расскажи мне о себе, — Тоору выдавил улыбку — получилось, на удивление, искренне и умиротворённо, несмотря на бешеный ритм сердца, — а то ведь нечестно, что ты знаешь обо мне почти всё, а я словно сижу с незнакомцем, правда? Я бы хотел что-то запомнить о тебе.       — Запомнить обо мне, да?.. — Хаджиме тихо повторил его слова, будто пробуя их на вкус, и задумчиво прикусил внутреннюю сторону щёки. — Не знаю, есть ли во мне что-то настолько запоминающееся.       Он редко говорил о себе, имея узкий круг общения — все его друзья и так знали его как облупленного. Но внимание Тоору будто бы льстило, хотя сейчас со стороны его мотивы были не то чтобы сильно понятны.       — Ну… допустим, я ненавижу изюм, — с лёгкой усмешкой начал Иваизуми, будто проверяя реакцию. Уголки его губ дёрнулись в едва заметной улыбке, которую он попытался спрятать. — А ещё всегда завязываю шнурки только на двойной узел. Просто иначе кажется, что развяжутся в самый неподходящий момент.       Подушечкой большого пальца он будто в ответ медленно провёл по косточкам Тоору, задержавшись на мгновение, словно запоминая тепло его кожи. Лёгкий озорной блеск сверкнул в расширенных зрачках, что были не в силах перестать изучать чужое лицо.       В этот момент в груди Ойкавы что-то дрогнуло — давно не заводил отношений, даже давно просто не спал с кем-то, чтобы вот так ощущать прикосновения чьего-то тела. В последнее время их группа установила даже негласный запрет на отношения — уж больно участились компрометирующие инциденты с их участием.       — А если серьёзно, то… я думаю, я обычный парень, который безумно обожает волейбол… Люблю детей, которых обучаю… Люблю музыку и живу ею так же, как и спортом… — в этот раз его голос зазвучал спокойнее и мягче. — По пятницам встречаюсь в баре с друзьями, а по субботам пытаюсь побороть свою тревожность и начать готовиться к экзамену для получения прав на вождение мотоцикла.       Обычно он занимает роль самого болтливого, но Хаджиме казался настолько простым и искренним, что Ойкава мог бы слушать его вечно.       Тоору бы хотел избавиться от этих розовых очков, но не сейчас. Только не сейчас.       Он знал, что команда взбесится, когда узнает; Куроо снова захочет его убить. В любом случае уже слишком поздно — ему было свойственно быстро наполняться интересом к человеку, а потом гореть им долгие годы, помнить запах и каждую мелочь. В каждом новом партнёре он видел кого-то другого, разрушая себя, отношения и другого человека.       Он слушал, не перебивая; в глазах таилась теплота от того, насколько ему комфортно. Он обязательно проклянет себя за это завтра, обязательно даст Куроо отчитать себя и пообещает, что больше никаких необдуманных связей.       — Вот как… — Тоору солгал бы, если сказал, что слушал и спрашивал из вежливости. Хотелось сказать, насколько он потрясающий и комфортный. Кажется, он даже затаил дыхание, слушая все это. — А ещё ты часто краснеешь, когда смущаешься, Ива-чан       Шутка вылетела сама собой — он не хотел его пугать или заставлять стесняться ещё больше, но этот румянец на его щеках, твёрдый тон, в котором сочилась уже едва заметная неуверенность и неспешное прикосновения к нему. Захотелось взять его на слабо, посмотреть на него с другой стороны.       Ойкава слушал его слишком внимательно. Слишком серьёзно. Хаджиме чувствовал этот взгляд кожей, и от этого внутри всё заворачивалось в тугой узел. Он не привык к такому вниманию — это льстило. И эти слова… будто они играли в какую-то игру, правила которой он не знал. Но почему-то хотелось продолжать.       — Я не смущаюсь… и не краснею… совсем… — тихо сказал он, прежде чем податься вперёд. И его голос был слегка хриплым и густым от эмоций.       Он поднял руку и осторожно коснулся тыльной стороной пальцев его щеки. Движение вышло медленным, осознанным. Будто он давал себе последний шанс передумать.       Ойкава не отстранился — лишь одарил его умиротворённым взглядом из-под густых ресниц, будто проверяя на прочность. Рука Иваизуми тут же сжалась чуть сильнее поверх его запястья, скользнула выше — легко, почти невесомо.       Хаджиме поймал его взгляд, почувствовал, как сердце сбивается с привычного ритма. Алкоголь приятно согревал изнутри, мысли текли плавно, но всё же одна из них билась особенно громко:       «Слишком близко».       Иваизуми раньше не позволял себе такого. Никогда. Не потому, что боялся — не любил импульсивным поступков. Но сейчас… провокация Тоору. Этот хитрый, внушающий взгляд, чуть холодные руки.       Прежде чем Ойкава успел что-то сказать, Хаджиме ещё чуть подался вперёд, закрывая оставшееся между ними расстояние. Возможно, он пожалеет об этом поступке завтра, но точно не сейчас. Поцелуй вышел мягким, осторожным, но не робким. Он был пробой, исследованием, словно Иваизуми пытался понять, насколько далеко можно зайти.       Его ладонь легла на щёку Тоору, пальцы инстинктивно мягко скользнули ниже, на шею, удерживая его ближе. Иваизуми чувствовал сладость сакэ на языке и приятный чужой одеколон, и внутри что-то приятно сжалось. Он чуть сильнее прижался к его губам; поцелуй был неторопливым, будто они невидимыми шагами переходили тонкую грань, которую раньше даже не замечали.       Но Иваизуми не спешил. Ему хотелось растянуть этот момент, прочувствовать его до конца, доказать что-то себе и Тоору. Он немного отстранился, позволив себе короткий взгляд, и в тёмном вечернем свете глаза горели от смеси тепла и страсти.       Тоору был готов раствориться от этих прикосновений, пройти сквозь них и вернуться снова. От внезапного поцелуя закружилась голова, а тело будто обмякло от жара, пробежавшего по нему. И, кажется, впервые Тоору смутился, а ведь сам подначивал его.       — Ива-чан, — Тоору усмехнулся на выдохе, чувствуя, как пульс в момент набрал скорость; в голосе чувствовалась долька удивления. Не разрывая зрительного контакта, он прошептал с легкой улыбкой: — а ты становишься таким смелым, когда выпьешь.       Так медленно и чувственно, но Тоору казалось всё мало, почему-то хотелось ещё. В глазах промелькнули весёлые искорки: секунду назад у него была возможность остановиться, но теперь он уже запустил этот процесс и терять больше нечего. Резковатый запах шампуня и какого-то неизвестного Ойкаве парфюма сводил с ума, но он всё ещё пытался убедить себя, что это обычный случай, что сейчас они разойдутся, как в море корабли, и у группы будет ещё один фанат, которого Тоору будет старательно избегать. Вот только насладится им ещё раз. Последний.       Тоору медленно переместил руку на его затылок, чуть ероша волосы. Подался вперёд и прикоснулся губами — глубоко, чувственно, давая уже себе возможность распробовать поцелуй, не перехватывая инициативу у Хаджиме.       В моменте он понял, как долго ему этого не хватало — постоянный тактильный голод был настолько сильным, что Тоору научился не замечать его, подавлять в себе и ограничиваться дружескими похлопываниями. Но сейчас не было нужды его сдерживать, сейчас можно.       Не отрываясь от поцелуя, второй рукой он твёрдо скользнул на талию Хаджиме; пальцы сжались вокруг ткани футболки, чуть собирая её к себе. Ещё чуть-чуть, совсем немного. Ойкава уговаривал себя, как маленький ребёнок упрашивает родителей. Нельзя настолько по-собственнически относиться к людям.       Он нехотя отстранился, понимая, что поцелуй длился слишком долго. Даже неприлично долго, учитывая момент того, что они знакомы пару дней.       Тоору опустил глаза и вцепился руками в скамейку, подавляя желание ещё раз прикоснуться. От долгого поцелуя чуть кружилась голова, будто весь воздух в лёгких закончился.       Под действием алкоголя он не до конца осознавал, насколько сильно попал, но знал одно: Куроо будет подкалывать его ещё пару месяцев, если не всю жизнь. Мало того, что он поцеловался с занятым парнем, так этот парень ещё и оказался тренером его племянника. Замечательно.       Он усмехнулся; воздух вокруг стал действительно холодным. Грудная клетка напряглась и чуть подрагивала — мышцы будто пытались расшевелиться, чтобы окончательно не замерзнуть. Ойкава чуть потёр плечи и поёжился, пытаясь внушить своему телу, что это просто озноб, ведь секунду назад было тепло. Было жарко. Рядом с Иваизуми.       — Прости… — голос Хаджиме заставляет оторвать взгляд от земли и посмотреть на него.       Он выглядел растерянным, чуть смущённым. По смуглым щекам растянулся румянец, еле заметный под светом фонаря.       — Ты не так плохо целуешься, Ива-чан, — Тоору пытается пошутить, а у самого зуб на зуб не попадает.       — Ты замёрз? — вдруг тревожно встрепенулся Иваизуми, пропустив мимо ушей глупую шутку.       Во взгляде читалась такая нежность, что Тоору на пару секунд потерялся.       Точно ли этот поцелуй может ничего не значить?       — Немного… Это ничего, — Ойкава не договорил — на плечи легла спортивная флисовая кофта.       Его вмиг окутал аромат одеколона. Было странно ощущать на себе это сочетание цитруса со специями, когда он уже несколько лет пользуется одним и тем же парфюмом. Но он бы соврал, если бы сказал, что это ему не нравилось. Этот запах, тёплые руки, которые сильнее кутают его в ткань, зелёные глаза, которые светятся восхищением и заботой.       — Спасибо… — только и сумел пробормотать Ойкава, теряясь в тёмном зелёном лесу глаз напротив.