Legend

Остались только иллюзия и дорога.

– Бродский

Чуя прогуливался вдоль крайней улочки поселения, уныло жуя бруснику и наблюдая, как сумерки быстро опускаются на острые крыши яранг. Небо стремительно приобретало ржавый цвет, давило темнотой на плечи. Земля казалась почти черной – огромный пласт черного полотна до самого горизонта. Мысли о том, что до края земли вокруг нет ни души вводили в смутную тревогу. Мысли о том, что там есть кто-то без души пугали. Но Чуя привык. Привык к окружающей пустоте. К ощущению того, что из этой пустоты на тебя кто-то смотрит. К своему дому он приближался медленно, а после и вовсе остановился посреди дороги. Он привык видеть деревню тихой, умирающей. Но не мертвой. Что-то было не так. Что-то проводило его спину взглядом, когда Чуя вошел в ярангу. Под пологом как обычно дремал Мори-сан. Чуя проигнорировал женскую половину дома – толку от этого, если никаких женщин не только в их яранге – на всей улице не было. Мори ворчал, конечно, долго, но когда слег… Чуя прислушался издалека к его дыханию – с каждым днем оно становилось все тяжелее, будто какая-то хтонь сидит поверх его груди, заставляя издавать типичные старческие усталые вздохи. Чуя молился. Зная, что не обладает и каплей шаманской крови, все равно отчаянно надеясь, что Сорока-Создательница услышит его, как ему говорили в детстве. Она слышит всех, шаманы лишь слышат ее голос в ответ, но помогать она может и безмолвно. Однако с каждым днем оставалось все меньше надежды. Все меньше веры в то, что пред Ней Чуя еще хоть чего-то стоит, если Мори-сану стабильно становилось хуже. – Не смотри на меня такими глазами из угла. – Прохрипел Мори, тут же заходясь кашлем. Чуя рвано вздохнул и сам не понял – это была попытка грустной усмешки с привычной шутки – углов в яранге не было – или попытка дышать самому сквозь ком в горле. Сердце не сильно, но неприятно дрожало в груди. От того, что каждый болезненный вздох Мори приносил такую же грудную боль ему самому. Потому что Мори провел с ним все его детство и смог привязать к себе. И потому, что если Мори умрет – Чуя останется на этой пустоши совсем один.

***

Он появился в их деревне неожиданно. Пришел из ниоткуда. Устроился тенью Чуи, заставляя непривычно для себя вздрагивать в темноте, подозревать скрипящий снег и неизменное ощущение наблюдаемости. У кого-то свыше Чуя как на ладони, и каждый выход на улицу сопровождался тихим прошением, чтобы этим кем-то была Сорока, а не кто-либо еще. Но его молитвы не оправдались. Он появился неожиданно, и Чуе показалось, что он видел где-то эти глаза. Показавшиеся мельком, не давая хорошо рассмотреть, но заставляя запомнить. Глаза настолько черные, что не видно зрачков – может быть, их и не было. Глаза, выдающие не просто внутренний мрак, а пустоту. Говорящие об отсутствии содержимого. У гостя не было души. Ни одна душа не была способна показываться такой. Он пришел из ниоткуда. Но Чуя успел привыкнуть к чему-то, что даже не было чьим-то полноценным образом. Привыкнуть к идущему непонятно откуда холоду – не такому, который ему давал Север. А такому, что веял с восточной пустоши за деревней, вынуждая всех ее жителей никогда не двигаться в ту сторону. И Чуя знал, что умрет. Потому что с подобной дрожью в сердце, предчувствием могильной сырости и предзнаменованиям полноценных галлюцинаций долго не живут. С неизвестно чем больными в одной яранге тоже. Ему лишь оставалось надеяться, что Мори умрет раньше него, и своей смертью. Потому что, как не внушал себе Чуя мысли о смерти из детства – он смог бы помочь отправится в лучший мир кому угодно, кроме него. По необъяснимым неправильным для истинного чукчи причинам. Однако его опасения не оправдались. Потому что появился Он. Проклятьем налетел на их поселение сотню лет назад, разбираясь наконец с ее остатками.

***

Он выглядел как человек, когда склонился над Мори, задумчиво водя по его груди пальцами. Чуя выронил тушки пойманных птиц, подлетая к нему и уже успевая занести над чужой головой руку с кинжалом, но замялся на полсекунды, увидев чужие глаза. Этого хватило, чтобы незнакомец мягко отобрал его оружие – не нападая, но оставляя беззащитным. Тогда Чуя полез с кулаками. Но по необъяснимым причинам ни разу не смог достать противника, пока тот нахально улыбался и уворачивался. – А ты жесток, Чуя. – Спокойно вымолвил он, ни капли не запыхавшись от резких движений. – Я тебя сейчас нам на ужин пущу, если не уберешься! – Он налетел еще раз, проворачивая какой-то маневр, которому его еще давно учил Мори-сан, но и тут не помогло. Может быть, он слишком давно не дрался с людьми. – Почему ты позволяешь ему мучиться? – Вопрос острой костью резанул по ушам, по сердцу. Чуя слишком боялся услышать это, чтобы заставить себя пытаться нанести урон дальше. Гость, довольный реакцией, продолжил. – Ты же знаешь, как сделать ему легче, неужели он не просил тебя об этом? Чуя застыл, сощурив глаза. – Тебя это не касается. – О, ошибаешься! Напрямую. – Он не выглядел злым или коварным, но был насмехающимся, что только сильнее выводило на гнев. Его действия – как минимум проникновение в чужой дом в их условиях – казались слишком подозрительными. – Ты что здесь вообще делаешь? – Очевидно, стою. – Он закатывает чернеющие глаза, которые Чуя уже определенно знает, но вот только откуда? Чуя повторяет это, сдерживаясь, чтобы не напасть снова. – А что ты делал с ним? Он убрал перебинтованные до пальцев совсем тонкими шкурками, будто кожей, руки за спину и взглянул как будто извинявшись, хоть и не искренно. Рукава его одежды даже не доходили до кистей, оканчиваясь где-то в середине предплечья. Однако картинка перед глазами становится размытой, еще совсем немного и Чуя перестанет видеть очертания. От осознания сердце екает – он и так почти безоружен перед ним. – Ты снова набросишься на меня, если я скажу, что помогал? – Чертов келе! – Чуя, конечно же, попытался. Но, кажется, споткнулся обо что-то на полу или поскользнулся – в последствии и сам не понял, что произошло, но очнулся он на земле перед пологом Мори. Без незнакомца.

***

Его слова засели в голове. Чуя вообще не был уверен в том, что видел кого-то в тот день. Состояние Мори ухудшилось – мокрота стала красного цвета. После того странного сна о госте, которого в их глуши, конечно, быть не могло. «Чертов келе» духом, конечно, тоже не являлся – Чуя осознавал это, собирая ягоды. С горяча ляпнуть такое серьезное обвинение было опрометчиво, – если бы призрак из сна оказался человеком, то страшно бы на него обиделся. Человеком он не был. Может, это была галлюцинация. Может, Чуя перепутал отвары Мори – оздоровительный, и себе – профилактический. Может, перепутал пропорцию определенных трав. Может, уснул слишком крепко и увидел слишком реалистичный сон, прерывающийся, однако, привычным кашлем под боком. Мори почему-то кроме кашля ничего не выражал – Чуя склонялся к версии о сильной боли в горле, но понимал тоже, что, возможно, с ним просто не хотят говорить. После того, как он нагло, предав не только мировоззрение своего народа, но и близкого человека, отказал Мори. Морошка горстками сыпалась в лукошко, он наблюдал за ней завороженно, думая не о будущем чае с ней, а, кажется, вообще ни о чем. У незнакомца был пронзительный взгляд. Чуя не успел обратить внимание, как-то не до того было. И с утра Мори стало хуже. Как долго он еще сможет продержаться? Как долго еще зараза будет витать в их доме? Как долго еще хоть кто-то на все его слова будет хотя бы молчать? С пустоши часто доносилось эхо голосов. Чуя не мог понять – кажутся они ему или все-таки нет. Они шептали что-то издалека, почти никогда Чуе не удавалось различить слова – по крайней мере на его языке. Иногда он думал, что это действительно галлюцинация, даже свыкнулся с этой мыслью, хоть она и вызывала поначалу смутную тревогу за свое психическое здоровье. Иногда он вспоминал сказки Мори, позволяя себе ненадолго забыть рациональность и то, что он, может, не совсем нормален. Вдруг на горизонте и правда живут духи. Вдруг это они говорят ему что-то. Зовут к себе. С целью только съесть его душу, уничтожить изнутри, ни за чем больше, но иногда, совсем-совсем редко, Чуя всматривался в пустошь, размышляя, на какой же свободе они живут. У келе нет родины. Им нечего и некого лишаться. Келе над собой имеют право уйти куда угодно, не чувствуя при этом боль потери. Оборачиваясь от пустоши и видя разрушенные улицы, Чуя на мгновение задумывался: когда деревня умрет, у него ничего не останется. Что тогда удержит, что тогда спасет его от духов с горизонта? И – что все еще страшно, но уже более будоражит – нужно ли будет его спасать? Иногда он думал, что оттуда ждет одного единственного взгляда.