Lingua Proibita

      — Не отставай, — улыбается отец, увлекая Гарри сквозь толпу.       Солнце тяжело клонится к горизонту, заливая холмы Тосканы расплавленным золотом с прожилками розового. Стоит сделать вдох — и лёгкие наполняются ароматом свежеиспечённого хлеба и лаванды; тёплый ветер приносит его вместе с приглушённым гулом голосов. Узкие улочки Борго оживают столь же незнакомо для Гарри, сколь ожидаемо: вспыхивают уличные фонари, лавочники выглядывают из распахнутых окон, перекликаясь через улицу; кто-то громко смеётся, волшебники неспешно прогуливаются — кто куда.       Гарри ступает на мощёную улочку и вдыхает глубже.       Снова этот аромат: такой… южный?       Всё верно: он больше не в Англии. Не только запахи и чужая певучая речь, но и сама магия ощущается иной.       — Гарри? — оглядывается отец.       Пусть тот держится уверенно, но от внимания Гарри не ускользает то, как он украдкой осматривается. Напряжённо оценивает новое место, как и положено аврору, пусть и бывшему.       Гарри тоже смотрит вокруг. Сначала взгляд цепляется за витрину книжной лавки, переливающуюся мягким магическим светом: в глубине угадываются стопки манускриптов и артефакты — надо бы как-нибудь заглянуть. Потом он замирает у кофейни. Вывеска оживает каждые пару секунд, и терпкий аромат кофе щекочет ноздри — Гарри предпочитает чай и всё же он не прочь был бы прямо сейчас выпить чашку крепкого напитка. Стоит представить горький вкус, как он вздрагивает: на балконе прямо над головой кто-то включает музыку. Что-то быстрое, на итальянском.       Здесь… приветливо — ответил бы он именно так Гермионе на вопрос «как там?». И тем не менее Гарри чувствует себя чужим. Пусть прохожие кивают как старому знакомому, но он никого не знает и его тоже никто не знает. Эти жесты — обыкновенная вежливость.       Отец оглядывается, и Гарри подавляет вздох, ускоряя шаг.       Будь его воля, плёлся бы вечность.       На окраине площади уже ждёт карета. И тоже непривычная: корпус из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска, напоминает формой тыкву. Вдоль дверей извиваются замысловатые резные узоры, пульсирующие бледным светом, — защитные чары. Два запряжённых пегаса мерно переступают с ноги на ногу, нетерпеливо встряхивая серебристыми гривами.       Гарри останавливается, с толикой скепсиса разглядывая экипаж.       — Должно быть, дорогое удовольствие, — бросает взгляд на отца.       Тот усмехается и, распахивая дверцу, широким жестом приглашает внутрь:       — Это привилегия студентов Академии. Каждый год они отправляют кареты за первокурсниками и новенькими. Считай, тебе повезло.       Повезло так повезло.       Гарри с трудом сдерживает желание закатить глаза, сжимая зубы.       Ну-ну, вот уж точно удача — сменить школу на последнем курсе и очутиться в чуждой стране, среди людей, которых он даже не понимает.       Гарри исключили — в его словаре слово «везение» по определению теперь зачёркнуто жирными красными чернилами.       Он до сих пор не понимает, в какой момент всё покатилось под откос. Может, когда Малфой со своей фирменной мерзкой ухмылкой вытащил палочку, уверенный, что папочка отмажет его от чего угодно? Или когда заклинание Рона сорвалось, срикошетило и ударило не туда? А может, всё решилось в ту секунду, когда он сам, не думая, шагнул вперёд и сказал: «Это я»? Просто чтобы прикрыть друга.       Директор Дамблдор в тот момент выглядел бесконечно усталым и даже капельку виноватым, но от этого было ни жарко ни холодно. Он всё ещё разводил руками со словами:       — Я ничего не могу сделать для тебя, Гарри. Совет попечителей уже вынес вердикт…       А в Совете, разумеется, заседал отец треклятого Малфоя, будь он трижды неладен.       — Ты, конечно, можешь подать апелляцию, — сказал Дамблдор, поправляя очки на переносице; блеск стёкол скрыл выражение глаз. — Но пока ждёшь решения, придётся вернуться домой. В любом случае… ты не сможешь сдать экзамены.       Гарри уловил намёк сразу. Совет попечителей будет тянуть время, решение затянется на месяцы, и всё закончится так же. Только он потеряет год.       Абсурд.       Он помнил, как в висках застучала кровь.       Рон тогда метался по спальне, бледный, с красными пятнами на лице; каялся, захлёбывался словами, уверял, что пойдёт к Дамблдору прямо сейчас, что всё расскажет. Гарри его остановил. Он знал: исключат Рона — пострадает вся семья Уизли. Что касается его истории, что ж…       Отец как раз получил назначение в Италию, очередная дипломатическая миссия вроде как. Конечно, он не собирался тащить с собой Гарри — зачем выдёргивать его? — но обстоятельства внезапно изменились. Гарри ещё мог попасть в итальянскую Академию Волшебства Фиренталь, а Рон? Он бы остался сидеть дома, не сдал бы экзамен и не поступил бы в Академию авроров — о которой прожужжал им с Гермионой все уши за последние два года. Эта мечта… Когда Гарри думал о ней, она казалась такой хрупкой и стеклянной, что он просто не мог позволить ей разбиться. Может, это был его личный опиум. Спасти друга — наверное, это был его способ чувствовать себя менее виноватым за то, что поддался улюлюканьям Малфоя.        — Поспеши, — голос отца вырывает из липкой паутины памяти.       Гарри нехотя залезает в карету и проваливается в мягкое сиденье. Отец садится напротив, коротко стучит по стенке, и экипаж плавно трогается. Плавно, но Гарри едва не теряет равновесие от неожиданности: колёса не грохочут по мостовой, а скользят над ней или же и вовсе парят.       За окном смазанными пятнами проносятся каменные улочки Борго. Свет фонарей разливается золотой пылью по брусчатке, а тени прохожих тянутся вслед за каретой, удлиняются и исчезают. Они более не кажутся странными. Странным себя чувствует сам Гарри, пока пристально вглядывается в окно: цепляется за мазки картины, с которой ещё не свыкся, пытаясь найти в ней место для себя.       — И куда ж солнышко ушло? — вдруг спрашивает отец.       Гарри отводит взгляд от окна и встречается с тёплым, пусть и чуть озабоченным взглядом.       — За тучами скрылось.       Так уж повелось с детства, их личный шифр: отец никогда не спрашивал в лоб, почему Гарри так мрачен. На их языке солнышком была улыбка, а тучами — то, что грызло изнутри.       — Грозовые, сизые или затяжные дождевые? — уточняет он полушутя.       — Да всё просто, пап: я не знаю, чего ожидать, — Гарри пожимает плечами.       — И это естественно, — тихо говорит отец, наклоняясь и касаясь плеча. — Новое место, чужой язык, люди… они тут такие шумные порой, — отвлекается он и улыбается. — Всё это оглушает вначале. Но страх пройдёт. Ты справишься, Гарри.       — А если нет?       — Тогда я найду управу на этот чёртов Совет и добьюсь пересмотра, — говорит он, нахмурившись.       Голос звучит твёрдо, но взгляд выдаёт: он сам в это не верит.       Да и Гарри знает: всё не так просто, ведь в результате инцидента пострадал студент. Заклинание, пусть и отскочило от стены, но не возникло из ниоткуда. И это была уже не школьная шалость. Он до сих пор слышит тот звук — глухой, влажный удар тела о каменную колонну. Гарри помнит, как на секунду-другую испытал облегчение, граничащее с мстительным восторгом: наконец-то. Наконец-то этот рот закрылся и поток грязи иссяк. Страх пришёл потом. Холодной волной, когда дым рассеялся, и он увидел Гермиону. Та держала голову Драко и шептала что-то побелевшими губами, а тот лежал куклой. Неподвижно.       Гарри усмехается и опускает взгляд на свои руки.       — Я и сам не хочу возвращаться… Не хочу снова через всё это проходить. Мне нужно… время?       — Ты меня спрашиваешь или себя?       — Вдруг тебя снова закинут по работе отсюда куда-то ещё, — ворчит Гарри, уходя от ответа. — И снова всё по кругу.       — Не закинут. Время у тебя есть, — отвечает отец, убирая руку с его плеча, но оставляя ощущение тепла. — Никто не ждёт, что ты станешь лучшим сразу. Да и я, если честно, никогда этого не требовал.       Гарри фыркает, качая головой.       — Ко всему можно привыкнуть, правда?       Отец не отвечает. Повисает тишина, нарушаемая лишь странным шелестящим звуком парящих колёс. Во взгляде отца замирает та самая сложная смесь заботы и застарелой грусти, что красноречивее любых слов напоминает Гарри: нет, привыкнуть можно не ко всему.              

***

      

      Карета, доставившая их к воротам, скрывается за поворотом, унося отца обратно в сторону деревни. Кажется, он всё ещё видит его макушку в окне, и хочется крикнуть, чтоб тот его не позорил.       Чрезмерную опеку воспринимают по разному.       Гарри шумно выдыхает и медленно оборачивается. Перед ним вырастает замок, и он совершенно иной: удивительно светлый, сияющий даже в сумерках — словно вырезан из лунного камня; от этого вида на мгновение перехватывает дыхание.       — Фиренталь, — Гарри пробует название на вкус, и оно текуче-воздушное.       Под стать самой Академии: над землёй парят массивные острова. Они соединены между собой тонкими, ажурными арками и лестницами, висящими над пустотой. Парочка плавает в воздухе прямо над ним, лениво покачиваясь, словно на невидимых нитях. Но прочных ли?       Шея затекает смотреть вверх, но оторваться невозможно. К головокружению примешивается липкий страх: ощущение, что эти клочки земли в любой момент могут сорваться вниз. Превращаться в лепёшку в планы Гарри не входит, и сердце начинает биться чаще — пульсация отдает в ушах. Он лихорадочно ищет взглядом что-то понятное и находит: на крайнем острове угадываются очертания стадиона. Три кольца. Это немного успокаивает: Квиддич везде одинаков.       — Benvenuto, signor Potter.       Гарри вздрагивает и оборачивается.       Позади стоит высокая волшебница; прямая, как шпиль на фоне темнеющего неба. Седые волосы уложены в сложную причёску, а серые глаза, обрамлённые паутинкой морщинок, изучают его с пронизывающим интересом.       — Я директриса Фиренталя: Виолетта Дзамбони, — певуче выговаривая каждое слово. — Добро пожаловать.       Затем протягивает узкую ладонь, и Гарри пожимает её.       — Спасибо… — начинает он, но замечает, как во взгляде директрисы что-то меняется.       — Grazie, — поправляет она с лёгкой улыбкой и добавляет: — У нас принято уважать язык страны, в которой находишься. Но не переживайте: вы ещё успеете полюбить не только Фиренталь, но и итальянский.       Гарри есть что возразить — слова уже вертятся на языке, — но он благоразумно сглатывает их. Спорить с директрисой спустя минуту знакомства? Прослыть невежей и бунтарём прямо с порога не очень-то охота. Хватит с него неприятностей. Поэтому остаётся лишь коротко кивнуть.       — Следуйте за мной.       Дзамбони разворачивается и уверенно шагает вперёд — прямо по широкой каменной дорожке, висящей над пропастью без всяких перил. Гарри замечает это не сразу, только когда под ногами остаются одни гладкие плиты и ничего больше: внизу — густеющая тьма и резкие порывы ветра, треплющие полы мантии.       Сердце пропускает удар, но дыхание остаётся ровным.       Почти как полёт… только без метлы.       — Фиренталь основан ещё во времена Древнего Рима, — говорит Дзамбони, не оборачиваясь. — Его возвели маги, стремившиеся стереть грань между искусством и колдовством. Мы чтим древние традиции, но не отвергаем новые веяния. Здесь вы прикоснётесь к тому, чего Хогвартс, при всём уважении, вам дать не сможет.       Вновь хочется поспорить — встать на защиту родных стен, — ведь магия есть магия. Разве она не везде одинаковая?       Гарри, тем не менее, прикусывает щёку, пытаясь не спешить с выводами. И позволяет виду увлечь себя: башни Академии поднимаются над парящими островами, уходят шпилями ввысь. На одном из балконов, висящем над самой пропастью, мерцают огоньки — там двое студентов оживлённо жестикулируют, наклоняясь друг к другу, и их смех звоном разносится в воздухе. Будто и не замечают бездны под собой.       Сила привычки, видимо.       — Вам весьма повезло, — продолжает директриса, не сбавляя шага. — Вашим куратором станет один из наших младших преподавателей. Он… прозорлив, внимателен и пугающе одарён для своих лет.       Дзамбони всё же слегка поворачивает голову, бросая на него красноречивый взгляд через плечо. Явно ждёт реакции.       Нужно ли снова поблагодарить? За то, что ему как бы «повезло»?       — Grazie, — ломко тянет он.       Директриса, удовлетворённо кивнув, поворачивается и идёт дальше.       Вскоре тропа обрывается у края пропасти, отделяющей их от массивного центрального корпуса. Дзамбони останавливается, и пространство оживает. Каменные плиты, до этого парившие в хаотичном беспорядке, с низким гулом приходят в движение. Они перестраиваются, сцепляясь друг с другом, как детали гигантского механизма, и формируют ровную дорожку над бездной прямо на глазах.       Гарри замирает.       Если в Хогвартсе его сбивали с толку своенравные лестницы, то здесь…       — Вы привыкнете, — уверенно говорит директриса. — Главное — не ступайте за край.       Когда мост достигает противоположной стороны и последняя плита с глухим стуком встаёт на место, Дзамбони делает приглашающий жест рукой.       — Venga, signor Potter.       Гарри набирает в лёгкие побольше воздуха и ступает на первую плиту. Она едва заметно вибрирует под подошвой, отзываясь на вес.       Пути назад уже нет.                     

***

             Коридор петляет между высокими сводами, и чем дальше они идут, тем отчётливее становится гул: голоса, взрывы смеха, звон посуды. Гарри пытается свыкнуться с мыслью, что через минуту окажется лицом к лицу с новой реальностью. К которой, быть может, совершенно не готов.       — Мы направляемся в самое сердце Академии в этот час, — поясняет директриса, коротко взглянув на него. — В это время студенты ужинают.       Гарри оглядывается.       Стены тянутся вверх, но несмотря на час, витражи горят, переливаясь на камне живыми, подвижными мазками.       — Сегодня отдохните, — Дзамбони не сбавляет шага. — А завтра утром состоится распределение по Орденам. Это первый настоящий шаг в вашу новую жизнь здесь.       — Можно спросить… — Гарри чуть ускоряется, чтобы не отставать. — Что это за «Ордена»?       — Вы не читали буклет?       Гарри чувствует неловкость. По правде говоря, он совершенно забыл со всей этой вознёй переезда. Кажется, он даже забыл его дома, в Англии.       Дзамбони плавно сворачивая за угол, никак не комментируя оплошность.       — Ордена Волка, Совы, Медведя и Змеи, — буднично перечисляет она. — В отличие от Хогвартса, где учеников распределяют по факультетам, у нас акцент делается не только на личностных качествах — хотя и они важны, — но главным образом мы смотрим на магическую предрасположенность. Посему, мистер Поттер, каждый Орден представляет одну из великих школ волшебства: школу Инвокации, Прорицания, Преобразования и Иллюзии.       — И как это… то есть как происходит распределение?       — Завтра вам предстоит собеседование. Мы изучим ваши сильные и слабые стороны; взглянем на то, как вы чувствуете магию, что в вас звучит сильнее, а что — требует огранки. Так мы поймём, где именно вы сможете раскрыться по-настоящему.       Похоже, всё куда запутаннее, чем просто плюхнуться на трёхногий табурет и ждать вердикта потрёпанной Шляпы. Здесь, судя по всему, судьбу вершат люди. Без артефактов-легилиментов. Мысль о том, что в его внутренностях будут копаться волшебники, а не кусок заколдованной ткани, вызывает смешанные чувства, но Гарри благоразумно оставляет их при себе.       — А если я не соглашусь с выбором? — спрашивает.       В конце концов, со Шляпой можно было договориться — он тому живое доказательство. Почему бы не попробовать здесь?       Они останавливаются у высоких двустворчатых дверей. За ними гул голосов, смех и звон приборов сливаются в единый поток, который кажется почти оглушающим на контрасте с тишиной коридора.       — У каждого студента есть возможность оспорить выбор коллегии, — отвечает Дзамбони. — Мы открыты к диалогу, если вы сможете аргументированно доказать, что вам ближе иной путь. Кроме того, существует испытательный срок — месяц. Если несоответствие станет очевидным, коллегия рассмотрит вопрос о переводе. — Она делает паузу, и взгляд становится серьёзнее. — Это случается редко. Но если причина веская — мы не станем чинить препятствий.       Она вопросительно приподнимает брови, ожидая реакции, и Гарри коротко кивает:       — Понял.       Наверное.

      

***

      

      Перед Гарри распахиваются створки дверей, и он на мгновение теряется. Здесь ярко, слишком шумно — громче, чем в Хогвартсе — и воздуха много. Купол тянется так высоко, что взгляд не находит предела и скользит дальше, туда, где камень растворяется в темноте. Впрочем, видал Гарри чудеса и похлеще, но масштаб всё равно впечатляет.       В центре — фонтан из белого мрамора, а вокруг — четыре длинных стола расходятся лучами, словно части огромной звезды. Каждый уникален, и это бросается в глаза сразу. Ближайший словно грубо высечен из цельной скалы, а тот, что слева, — из тёплого светлого дерева; справа — из массивного красного дерева, в то время как самый дальний — кажется, из чёрного камня.       — В Фирентале мы видим в различиях путь к единству, — говорит Дзамбони, ведя Гарри внутрь. — Пусть Ордена идут разными дорогами, мы не возводим между ними стен. Вы будете работать вместе, учиться друг у друга и, разумеется, соперничать. Но поддержка между Орденами — фундамент, на котором стоит Академия.       Гарри молчит, наблюдая: студенты разных возрастов смеются, спорят, переговариваются через столы. Всё выглядит даже привычным.       Дзамбони ненадолго останавливается. Её взгляд скользит по рядам, пока не находит цель. Лицо директрисы чуть проясняется, и она делает приглашающий жест рукой.       К ним тут же подлетает девушка с толстой тёмно-каштановой косой. На вид — ровесница Гарри, может, на год младше. Она улыбается так тепло и открыто, что Гарри невольно замирает, засмотревшись на ямочки на щеках.       — Синьорина Фьорелла Ренци, — жестом представляет её директриса. — Старшекурсница Ордена Медведя. Училась в Хогвартсе по обмену, так что поможет вам освоиться здесь.       — Приятно познакомиться! — восклицает девушка с певучим акцентом. Она порывисто тянется к Гарри — явно намереваясь обнять или расцеловать в обе щеки, — но в последний момент, словно вспомнив, кто перед ней, спохватывается и с неловким смешком просто протягивает руку.       — Взаимно, — отвечает он, пожимая тёплую ладонь. — Гарри Поттер.       — Можешь звать меня Элла.       — Тогда я просто Гарри.       — Отлично. Пойдём, я покажу, где можно сесть, — она продолжает улыбаться, а затем обращается к директрисе: — Grazie, signora Zamboni.       Дзамбони коротко кивает, задерживает на Гарри внимательный взгляд и оставляет их вдвоём. Фьорелла — или Элла — поворачивается пружинисто и указывает на правый стол: тот самый, из тяжёлого красного дерева, возможно отполированного сотнями локтей.       — Это стол Ордена Медведя, — поясняет она, уже увлекая его вперёд. — Пока тебя не распределили, можешь садиться где хочешь, но у нас тут… — она понижает голос до заговорщического шёпота, — самый дружелюбный угол. Новеньких всегда берём под крыло.       — А я думал, у вас тут тишь да гладь, без подковёрных игр, — в тон шепчет он, криво усмехаясь.       Элла фыркает.       — Если слушать директрису — мы одна большая дружная семья. Со всеми вытекающими.       Гарри идёт следом, держа банальную благодарность за её прямоту наперевес. А здесь царит хаос: несколько студентов живо, даже яростно спорят по-итальянски. Руки взлетают в воздух, они перебивают друг друга, смеются и стучат кубками.       — Attenzione, tutti! — звонко объявляет Фьорелла. Она хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Это Гарри Поттер. Он только что приехал. Пожалуйста, будьте с ним поласковее, va bene?       Гул стихает, сменяясь любопытной тишиной. Десятки глаз устремляются на него. Кто-то улыбается, кто-то приветливо кивает; на скамье тут же теснятся, освобождая место.       — Садись, — предлагает Элла, подталкивая его к скамье. — Если что-то будет нужно — соль, вода, объяснение, почему Бертолини орёт на котёл, — сразу спрашивай.       Гарри неловко и даже грузно опускается на скамью, и Элла плюхается рядом, плечом к плечу. Остальные продолжают наблюдать за ним с нескрываемым любопытством, пауза длится секунду, а затем несколько ребят снова переходят на скорую итальянскую речь.       — Non parla italiano, ragazzi, — со смехом говорит Элла, постукивая вилкой по кубку.       — О чём они говорят? — шёпотом спрашивает Гарри, наклоняясь к ней, чтобы перекричать общий гул.       — Спрашивают, откуда ты и каким ветром тебя сюда занесло, — усмехается она. Затем поворачивается к столу и громко объявляет: — Harry ha studiato a Hogwarts prima di venire qui.       — Hogwarts? — тут же оживляется парень с коротким ёжиком тёмных волос и бойким взглядом. Он подаётся вперёд, чуть не опрокидывая кубок. — Come mai sei qui, allora?       Фьорелла наклоняется к самому уху Гарри:       — Он спрашивает, почему ты перевёлся.       Вдаваться в детали не хочется. Совершенно. Меньше всего Гарри желает начинать знакомство с истории об исключении и побитом Малфое.       Он неопределённо пожимает плечами, стараясь выглядеть равнодушным:       — Переехали из-за работы отца.       Элла кивает и быстро переводит. Парень, услышав ответ, довольно хмыкает.       — Это Паоло, — поясняет Фьорелла. — Силен в трансфигурации, но язык у него как помело.       — Non è vero! — смеётся Паоло, шутливо поднимая руки в защитном жесте, явно поняв, о чём речь.       С другой стороны через стол перегибается миниатюрная девушка с короткими медовыми волосами. Яркие глаза не столько смотрят с любопытством, сколько оценивают.       — Quanto sono buone le tue abilità nella magia? — спрашивает она.       Гарри растерянно оборачивается к Фьорелле.       — Интересуется, как у тебя с магией, — переводит та, лукаво улыбаясь. — Насколько ты крут, проще говоря.       — Сложно… кхм, сказать, — отвечает Гарри.       К лицу приливает кровь: как-то он отвык от такого явного внимания к своей персоне, не связанного со шрамом на лбу или истории родителей.       — Modesto, eh? — тянет девушка, и в её голосе звучит не то одобрение, не то насмешка.       — Это Лоредана, — поясняет Фьорелла. — И она обожает ставить других в неловкое положение. Что-то вроде хобби.       — In quale scuola di magia ti specializzi? — Лоредана приподнимает бровь, продолжая допрос.       — Спрашивает, к какой школе тяготеешь, — переводят ему тут же.       — Пока не знаю. Может, понемногу ко всем?.. — Гарри на секунду задумывается, вертя в пальцах вилку. — Что-то даётся легче, что-то со скрипом, как и у всех. Но если выделять… Защита от Тёмных искусств.       — Тогда инвокация, — кивает она и переводит Лоредане.       Та печально вздыхает, глядя на Гарри как на безвозвратно утерянное сокровище. Он даже теряется — с чего такая драма?       — Мы, Медведи, больше по преобразованию. Или, как вы говорите, по трансфигурации.       — Значит, меня к вам не определят? — хмурится он.       — Гм, — тянет Элла, задумчиво покусывая губу. Она смотрит куда-то в сторону, будто оценивая шансы. — Если ты действительно силён в инвокации, то завтра уже будешь сидеть за одним столом с ними, — она указывает подбородком на соседний стол — тот самый, высеченный из грубого серого камня. — Это Волки.       — Это… плохо?       Фьорелла подаётся к нему, прикрывая рот ладонью, и шепчет:       — Как посмотреть. Уж точно лучше, чем с Совами или Змеями. Первые задирают нос так высоко, что не видят земли, вторые… — она замолкает, похоже подбирая вежливый эпитет, но потом машет рукой.       — Коварные слизеринцы? — подсказывает Гарри со смешком.       — Что-то вроде, — соглашается. — У Волков другая беда. К новеньким они относятся настороженно — сам понимаешь, «в стае чужак». Но если примут… сплочённее Ордена не найдёшь. Они друг за друга глотки перегрызут.       Гарри переводит взгляд на «Волков».       Студенты за тем столом кажутся… громкими; они постоянно в движении: смеются, активно жестикулируют, хлопают друг друга по спинам, толкаются плечами, приобнимают соседей.       Сплошная тактильность и грубоватая энергия.       — Волки любят соревноваться, — добавляет Элла. — И иногда чересчур увлекаются.       Гарри хмыкает, разглядывая их.       Что ж, факультеты Хогвартса тоже имели каждый свой символ в виде зверя, но это казалось второстепенным: даже украшением, но не более.       А здесь… Он видит, как смех одного из парней перетекает в короткий, вибрирующий вой, а остальные отвечают ему азартным низким гулом.       Странно, конечно, даже диковато, но почему-то не отталкивает.       Разговор за столом постепенно оживляется. Паоло начинает рассказывать что-то явно уморительное, размахивая вилкой как дирижёрской палочкой; Лоредана заразительно смеётся, запрокидывая голову; остальные подхватывают, перескакивая с быстрой итальянской речи на ломаный английский и обратно, стараясь вовлечь Гарри. И пусть он понимает дай бог треть сказанного, здесь тепло и как-то легко становится на душе. Напряжение, которое тянулось за ним шлейфом с момента прибытия, понемногу отпускает, растворяясь в звоне кубков и чужом смехе.       — Видишь, не так уж и страшно, а завтра станет ещё лучше, — тихо говорит Элла, легонько толкая его плечом.       Хотелось бы верить.       — Спасибо, — от всего сердца благодарит Гарри, улыбаясь ей.       Она улыбается в ответ, а Паоло уже машет Гарри рукой, чтобы задать очередной вопрос на тему «а что у вас вместо…», который Фьорелла с готовностью переводит.              

***

      Утренний свет просачивается сквозь полупрозрачные занавеси, ложась косыми полосами на деревянный пол. Гарри сонно моргает, выныривая из вязкой дремоты. Первая мысль — паническая: он проспал завтрак в Большом зале. На секунду кажется, что он всё ещё в Хогвартсе, но незнакомая колонна у изголовья, слишком высокий арочный проём окна и сюрреалистичный пейзаж с парящими островами за стеклом пинком возвращают его в Фиренталь.       Жизнь здесь, похоже, начинается рано.       Несколько парней — его новые соседи-Волки — торопливо собирают вещи, переговариваясь через всю комнату. Кто-то усмехается, натягивая мантию, кто-то морщится, пытаясь найти пару ботинок. Растрёпанный светловолосый парень, заметив, что Гарри открыл глаза, коротко кивает ему:       — Buongiorno, Potter. — И, подхватив сумку, исчезает за дверью.       Гарри садится в постели, прислушиваясь к удаляющемуся гулу голосов и непривычной речи. Ему предстоит с этим свыкнуться. И как можно скорее, если он не хочет остаться за бортом.       Вчерашнее собеседование тут же всплывает в памяти, как наяву. Директор Дзамбони и ещё четверо членов коллегии чинно восседают за длинным массивным столом, напоминающим судейскую коллегию. Всё внимание сфокусировано на нём, отчего Гарри чувствует себя, мягко говоря, неловко. Словно экзамен какой-то сдаёт.       — Допустим, вы не выспались, даже неважно себя чувствуете: болит голова и тошнит. В подобной ситуации какой предмет не потеряет своей привлекательности для вас? Иными словами: какая дисциплина вдохновляет вас больше прочих? — спрашивает Дзамбони.       Можно ответить честно: защита от Тёмных искусств. Это рефлекс. Вот только почему-то создаётся ощущение, что это прозвучит слишком просто.       Вот он — парадокс: Шляпе невозможно солгать, она видит тебя насквозь. А людям? Людям нужно говорить то, что они хотят услышать, или рассказать о том, кем ты хочешь стать, но на деле не являешься.       Гарри на секунду поднимает взгляд, невольно замирая; даже сердце, кажется, замедляется.       Что ж, время для компромиссов.       — Думаю, защита… от вампиров, дементоров и прочей нечисти; и разные контрзаклятия, — говорит он наконец. — Боевая магия мне тоже в целом интересна.       Дзамбони кивает; перо, зависшее в воздухе рядом с ней, оживает и делает быструю пометку на пергаменте.       — Ваше отношение к синергии? — вступает в разговор тёмнобородый маг в треугольных очках, сидящий справа. Он смотрит поверх линз, сверля взглядом. — Как вы справляетесь с трудностями работы в группе?       Гарри прикусывает щёку изнутри.       Если бы у него ещё был опыт… Потому что вряд ли они спрашивают о Квиддиче. Но даже если проводить параллель… Его позиция в команде — Ловец. Это парадокс: ты часть команды, от тебя зависит исход матча, но ты всегда существуешь вне игры. Ты паришь над полем в одиночестве, выжидая момент. И когда он наступает — действуешь один.       — Я умею полагаться на других, когда это необходимо, — отвечает Гарри осторожно, чувствуя, что ступает по тонкому льду.       — То есть вы склонны перекладывать ответственность на других? — с ноткой провокации уточняет маг.       Отделаться обтекаемыми фразами не выйдет.       — Нет, — твёрдо отвечает Гарри. — Я беру на себя свою часть работы, но если я вижу, что кто-то справится с задачей лучше меня, я не стану мешать из гордости. Отойду в сторону.       — А если никто не может? — резко вмешивается женщина слева.       У неё короткие, неестественно яркие волосы, уложенные в странные загогулины, и чуть косящий, пронизывающий взгляд. Она подаётся вперёд:       — Если вы единственный, кто способен действовать?       — Тогда я действую один, — отвечает он без колебаний.       Профессор кивает, но ничего не записывает. Дзамбони, до этого хранившая молчание, наклоняется вперёд, сцепив пальцы в замок.       — Покажите нам патронус, мистер Поттер.       А вот это ожидаемо.       Он достаёт палочку и закрывает глаза. Ищет воспоминание… Ищет и находит: отец впервые сажает его на метлу, поддерживая за спину, пока мама где-то на фоне в шутку (или всерьёз) ругается. Тепло, звонкий смех, абсолютное ощущение безопасности и полёта. Это чувство согревает грудную клетку изнутри.       — Экспекто патронум.       Из кончика палочки вырывается ослепительный поток серебра. Олень формируется в прыжке, приземляется на каменный пол беззвучно, гордо вскидывает рогатую голову, проходит перед столом коллегии и растворяется в сияющей дымке. Яркий свет ещё секунду отражается на лицах профессоров.       Дзамбони сдержанно улыбается.       — Благодарю вас, мистер Поттер. Этого достаточно.       Вопросы сыплются дальше — о теории, о мотивации, — но с каждым новым ответом Гарри убеждается: они уже всё решили. И он не ошибается: по окончании собеседования вердикт выносится мгновенно — Орден Волка, как и предсказывала Фьорелла.       Но на этом день не заканчивается.       Из зала его провожает директриса. Гарри хочет было спросить, что теперь, куда идти и где получить расписание, но слова застревают в горле. Он спотыкается — и взглядом, и мыслью о появившегося рядом с ней человека.       «Красивый», — первая оглушающая мысль, которая посещает его после ступора. Попытка описать скатывается в клише: молодой, высокий, темноволосый, статный — если разобрать его на прилагательные. Однако всё вместе сливается в пугающую античную гармонию, от которой Гарри становится неловко — словно смотрит на что-то слишком совершенное, на что смотреть запрещено.       Он резко отводит взгляд, утыкаясь глазами в стену, но поздно. Образ остался, въелся под веки, и теперь его не выскрести ничем.       — Позвольте представить вам вашего куратора, — говорит Дзамбони.       Незнакомец делает шаг вперёд, выходя из тени колонны. Оценивающим взглядом скользит с головы до ног; на секунду Гарри ощущает себя куском мяса на прилавке.       — Том Риддл, — представляется он негромко и протягивает ладонь.       Гарри мешкает долю секунды, а затем быстро и как-то криво пожимает её. Кожа Риддла сухая и прохладная, а хватка — неожиданно стальная. Гарри спешит вырвать свою руку, словно обжёгшись.       — С этой минуты я не только ваш куратор, но ещё и репетитор, — продолжает Риддл, не разрывая зрительного контакта. — Мне поручено помочь вам с составлением индивидуального расписания и теми дисциплинами, что могут вызвать трудности из-за разницы программ.       Он говорит подчёркнуто формально, но у Гарри почему-то начинают предательски потеть ладони. Инстинкт самосохранения, дремавший внутри, вдруг поднимает голову. Он украдкой вытирает руки о мантию, чувствуя себя глупым мальчишкой.       — Спасибо…       — Уверен, наше сотрудничество окажется… прелюбопытным, — произносит Риддл.       Перед последним словом он делает крошечную паузу, и сложно не заметить тень иронии, скользнувшую по его губам.       — Что ж, господа, у вас будет достаточно времени, чтобы познакомиться, — вмешивается Дзамбони, явно довольная. — А пока, мистер Поттер, мистер Риддл покажет вам Академию и объяснит, что вас ждёт дальше.       Она переводит взгляд с одного на другого и уходит, оставляя их вдвоём в очень неуютной для Гарри тишине. Так и хочется кашлянуть или постучать каблуком ботинка об пол…       — Итак, приступим? — спрашивает Риддл.       Гарри медлит.       Вопрос-то непритязательный, но взгляд чересчур проникновенный — он не даёт избавиться от липкого ощущения, что Риддл уже влез ему в голову, расставил по полочкам все факты жалкой биографии, взвесил все травмы и сделал наверняка неутешительные выводы.       — Да, — выдыхает Гарри, с усилием расправляя плечи.       Не хватало ещё показаться чудиком.       Риддл разворачивается, жестом приглашая Гарри следовать за ним. Высокие арочные окна слева открывают вид на парящие острова, лениво дрейфующие в золотистом утреннем свете, но пейзаж больше не успокаивает. Тишину коридора нарушает только ритмичный звук их шагов.       — Фиренталь отличается от Хогвартса не только пейзажами, — начинает Риддл. — Здесь вас не будут водить за ручку. Меньше ритуального деления по факультетам, больше реальной практики и той свободы, с которой большинству оказывается… трудно справиться. Здесь ваши результаты зависят не от количества чернил в эссе и отметок, а от проявленной инициативы.       Гарри кивает, мысленно фиксируя сказанное, хотя вопросов становится только больше.       — Инициативы, в чем именно? — уточняет осторожно.       — К примеру, при выборе специализации. Волки сильны в инвокации и боевой магии — это правда, но полагать, что вас это ограничивает — ошибка ленивых. Ваша задача — показать, чего именно вы стоите на самом деле.       — Значит, моя цель — впечатлить вас? — спрашивает он и мысленно отвешивает себе звонкую оплеуху: уж слишком дерзко-насмешливо звучит вопрос.       Чужие губы вздрагивают; ещё секунда — и, кажется, ледяная маска треснет, явив улыбку, которая может ослепить или уничтожить. Но этого не происходит. Гарри почему-то застывает в ожидании, попавшись на крючок.       — Меня не так-то просто впечатлить, мистер Поттер, — произносит Риддл тише. — Но вы можете попытаться.       Гарри чуть не спотыкается на ровном месте.       Звучит это как-то… двусмысленно. Или показалось?       В этот момент они выходят на подвесной мост, соединяющий две части Академии, и размышления обрываются. Ветер ударяет в лицо. Попытки не смотреть вниз с треском проваливаются. Взгляд сам падает в бездну, где плывут облака. Мост слегка вибрирует под ногами, и куратор наверняка замечает, как Гарри мелко потряхивает — то ли от ветра, то ли от страха, — но, хвала Моргане, никак это не комментирует. Он лишь идёт рядом, пугающе равнодушный к высоте.       — Ваш уровень знаний по теории магии выше среднего, — произносит Риддл будто между делом. — Учитывая обстоятельства.       В этом «учитывая обстоятельства» сквозит осведомлённость. Ничего удивительного, что его ввели в курс дела — до Гарри только сейчас доходит: Риддл знает причину перевода. Утаивать от Академии не имело смысла — Гарри думал, что подобный инцидент станет препятствием для поступления, но вскоре отец отдал ему письмо. И всё же он чувствует себя так, словно с него содрали кожу.       — Вы должны понимать, — продолжает Риддл, заставляя Гарри собрать разбегающиеся мысли, — что ради вас никто переходить на английский посреди урока не будет. Здесь подобных исключений не делают. Поэтому освоите язык быстро — вольётесь безболезненнее, станете тянуть и противиться — будете постоянно спотыкаться и падать. С итальянским вам поможет на первых порах профессор Лукреция Веккьо. У неё, гм, скажем так, своеобразный подход к обучению, но теми, кто не ленится, она, как правило, не закусывает.       Воодушевляющее представление.       — А нет каких-либо чар в стиле «моментальный итальянский»? Ну, чтобы сэкономить всем силы и нервы?       Попытка пошутить проваливается с треском.       — Увы, — сухо отвечает Риддл.       — А почему она будет меня учить? Почему не вы? Уровень не позволяет? — зачем-то спрашивает Гарри.       Вот чёрт.       Грубо?       Риддл оборачивается.       — Вашим языком я займусь чуть позже, — будто бы выделяет каждое слово.       Гарри аж забывает, как дышать, и вдох застревает в горле. Он незаметно щипает себя за бедро сквозь мантию, потому что чувствует, как безбожно краснеет.       Что за?.. Что он имел в виду?       — Для начала, мистер Поттер, мы с вами сфокусируемся на боевых чарах. Учитывая вашу предрасположенность и… темперамент, именно это направление для вас сейчас первостепенно.       — А почему?       — Инвокация требует большего, чем просто взмахнуть палочкой: здесь важны скорость, точность и, главное, умение держать себя в руках, — поясняет как нечто очевидное Риддл.       Они пересекают мост и входят в другое крыло; звук ударяет в уши сразу: грохот, свист рассекаемого воздуха, глухие взрывы и какофония выкрикиваемых заклинаний. Пахнет озоном и палёным деревом. Гарри приводят в просторный зал с высокими сводчатыми потолками. На стенах висят щиты и мечи, инкрустированные символами, смысл которых от него ускользает — защитные руны, скорее всего. В центре стоят тренировочные манекены, вокруг которых пульсируют сиреневые магические барьеры; несколько студентов яростно отрабатывают серии ударов, раз за разом вскидывая палочки.       — Это тренировочный зал Ордена Волка, — объясняет Риддл, убирая руки за спину. — Здесь вы будете проводить много времени.       — А вы?       — Что я?       — Где вы учились, сэр? В каком Ордене?       — Nell'Ordine del Serpente, — слова льются из его уст, как мелодия.       В этом ответе столько же изящества, сколько и скрытой угрозы. Гарри, заслушавшись этим звуком — или оглушённый смыслом? — теряет ориентацию в пространстве. Он делает неловкий шаг назад и чуть не врезается в студента, только что закончившего серию заклинаний.       — Извините, — шепчет, отшатываясь.       Парень лишь хмыкает, качает головой — ещё один недотёпа-англичанин — и, закинув мантию на плечо, выходит из зала.       Гарри, пытаясь скрыть неловкость, намеренно прилипает взглядом к тренировочным болванкам. Они не просто стоят — двигаются, уклоняются, ныряют под лучи, делают выпады и даже, кажется, отражают атаки.       — Они… живые? — вырывается у него глупый вопрос.       — Зачарованные, да, — отвечает Риддл с оттенком иронии. — Какой смысл сражаться со стеной?       Риддл плавно подходит к одному из чучел. Короткий, ленивый взмах палочкой — и манекен оживает по-настоящему: его движения становятся хаотичными, быстрыми, ловкими и оттого непредсказуемыми.       — Первая ваша задача — научиться точно попадать в цель, — Риддл оборачивается. — Вне зависимости от того, движется она, атакует вас или пытается сбежать.       Гарри едва удерживается от фырканья.       Становится даже смешно. Он что, третьекурсник?       — Хотите, чтобы я начал с основ? — с сомнением спрашивает, подходя ближе.       Это кажется пустой тратой времени.       — С основ, — жёстко акцентирует Риддл. — Без прочного фундамента, мистер Поттер, дома не построить. И насколько я помню, у вас были вполне достойные оценки по ЗОТИ. Постарайтесь их оправдать.       Гарри охватывает волна раздражения пополам с неловкостью, правда, лишь на пару мгновений.       Попасть в движущуюся цель? Серьёзно? Да он сбивал служебные записки в полёте, пока тащил подмышкой учебники, а эти соломенные истуканы раз в десять больше.       Что дальше? Попросит его зачаровать чайник?       — Попробуйте, — предлагает Риддл, видимо считывая затянувшееся молчание по-своему.       Гарри кивает. Он старается сосредоточиться, но делает это расслабленно Вскидывает руку плавным, отточенным движением — как по учебнику — и произносит заклинание. Вспышка красного света вырывается вперёд, рассекая воздух… Но манекен в последний момент дёргается и плавно откатывается в сторону. Луч ударяет в пустоту, выбивая искры из пола.       Чёрт!       — Медленно, — отмечает Риддл.       Гарри с досадой прикусывает губу и ускоряется, вкладывая в замах больше резкости. Вспышка, и снова мимо. На этот раз манекен с издевательской лёгкостью откатывается в противоположную сторону, и заклинание лишь опаляет воздух.       — Слишком предсказуемо, — следует очередной комментарий. — Вы демонстрируете намерения ещё до того, как подняли палочку.       — А кроме критики, по делу что-нибудь скажете? — спрашивает Гарри, не скрывая раздражения, и оборачивается к нему.       На лице Риддла появляется тень улыбки — едва уловимая, но от того ещё более бесящая.       — Контролируйте дыхание, — говорит он наставническим тоном. — Вы одновременно слишком мягки и поспешны. Почувствуйте направление до того, как произнесёте заклинание.       Он делает шаг в сторону, наблюдая за Гарри, как хищник за неуклюжим детёнышем.       — Не воспринимайте манекен как безликий объект. Думайте, что перед вами другой волшебник. Убийца. Тот, кто хочет вас уничтожить.       Легко сказать.       Разница в том, что записки, пусть и были шустрыми, увернуться и дать сдачи не пытались. В отличие от этих зачарованных болванок.       Гарри морщится.       Ладно. Волшебник так волшебник.       Делает глубокий вдох, задерживает на выдохе и вскидывает руку, выпуская заклинание. Попадание не идеальное — по касательной, — но луч всё же цепляет плечо манекена, заставляя того пошатнуться и задымиться.       — Лучше, — скупо хвалят его.       Внутри, вопреки логике, вспыхивает странное удовлетворение.       — И это всё?       Гарри убирает палочку, глядя на манекен с лёгким недовольством.       — Пока вы не адаптируетесь. Ведь на экзамене также будут манекены.       Гарри фыркает, но благоразумно проглатывает колкость. Толку спорить? Всё это действительно возвращает его в самый низ пищевой цепи. Он снова новичок, которому нужно доказывать право держать палочку. Приятного мало, но это отрезвляет.       — Как только отточите навык, — продолжает Риддл, — перейдём к комбинациям: атака, парирование, контратака.       Он смотрит на Гарри и будто бы сквозь него, уже планируя следующие шаги.       — Что ж, это было лишь краткое ознакомление. Пойдёмте дальше.       Риддл разворачивается на каблуках и выходит из тренировочного зала, даже не проверив, идёт ли он следом. Гарри спешит за ним в длинный коридор с едва заметным уклоном вниз. Здесь акустика иная: где-то вдали слышны звуки занятий — чья-то монотонная речь, перекрываемая глухим взрывом котла, за которым следуют дружные смешки.       — Несмотря на то, что Орден Волка специализируется на инвокации, повторюсь, ваши занятия этим не ограничатся, — бросает Риддл через плечо, не сбавляя темпа. — В Академии изучают основы всех четырёх школ и разветвления.       Гарри ускоряет шаг, чтобы не отставать.       — Напомните… — начинает он, чувствуя себя немного глупо.       Директриса вроде говорила об этом по пути, но Гарри был настолько оглушён новизной, что вроде и слушал, а вроде и нет.       — Инвокация, прорицание, преобразование и иллюзии. Даже если к чему‑то у вас нет ни склонности, ни особого интереса, основы всё равно придётся выучить.       — Звучит как расточительство, — не удерживается Гарри.       — В каком смысле?       — Тратить время на всё сразу, если половина предметов неинтересна.       Он действительно хочет понять: какой смысл гадать на чаинках или чертить руны, если у тебя интерес к этому, как у тролля к балету? Да и изучение Древних рун было уделом горстки энтузиастов, как Гермиона или Перси.       Риддл останавливается у массивной резной двери и поворачивается к нему. Смотрит как-то странно: вроде насмешливо, а вроде и строго.       — Потому что магия — это единое целое, мистер Поттер. Вы не станете хорошим дуэлянтом без понимания логики прорицателей: в бою нужно мыслить на два хода вперёд, предвидеть удар до того, как он нанесён. Вы не сможете защищаться, не владея принципами построения иллюзий — как вы отличите ловушку от реальности? И уж точно не соберёте ни одной сложной конструкции, если у вас хромают основы преобразования материи. Разве в Хогвартсе не учат видеть картину целиком?       Гарри прикусывает язык. Спор кажется заранее проигранным.       — Понял, — бурчит он.       Риддл удовлетворенно кивает и небрежно взмахивает палочкой — тяжёлые створки бесшумно распахиваются. В нос ударяет запах трав; перед ним предстаёт класс с рядами столов, алхимическими установками, множеством стеклянных колб с густыми и прозрачными жидкостями. В центре зала возвышается странный, похожий на сердце механизм, соединённый сетью медных трубок; он мерцает изнутри слабым, пульсирующим светом, отбрасывая на стены причудливые тени.       — Это лаборатория преобразования, — поясняет, вводя Гарри внутрь. — Здесь вы, надеюсь, продолжите изучать основы трансфигурации, алхимии и тонкой работы с магическими субстанциями.       — То есть кабинет зельеварения? — Гарри морщится.       Стоит услышать про «субстанции», как нос щекочет фантомный запах вареных слизней, а перед глазами встаёт масляный блеск шевелюры Снейпа.       — Здесь не жалуют термин pozioni.       — Понятно, — вздыхает Гарри.       Понятно, как всё сложно.       — Вы также будете изучать магию иллюзий, — продолжает Риддл, разворачиваясь и выходя обратно в коридор. Гарри плетётся следом, стараясь не отставать. — Создание ложной реальности, маскировка, контроль чужого восприятия… Даже если это не станет вашей специализацией — навык пригодится.       — Звучит как любимое развлечение слизеринцев, — ляпает он, не подумав.       Только потом доходит, кому он это сказал: Риддл из Ордена Змеи, а значит… то есть слизеринец.       В ответ он едва приподнимает бровь и тянет:       — Иногда именно такие навыки спасают жизнь.       Гарри стискивает зубы и отводит взгляд, цепляясь им за лепнину на стенах.       Да… неловко получилось.       Сам всегда заверял, что выше всяких там стереотипов, что не судит по факультету, только вот стоило чуть-чуть расслабиться — и пожалуйста. Слизеринцы у него по-прежнему ассоциируются с гадливыми ухмылками, сальными подколами, проклятыми лестницами в подземельях, которые пахнут сыростью, ядом и зельями, от которых мутит. И с голосом Снейпа, разумеется: «Десять баллов с Гриффиндора за отсутствие мозгов!» А ещё с виновником его незавидного положения: не будь Малфой самовлюблённым придурком и задирой, Гарри бы здесь не оказался.       — И, наконец, прорицание, — голос Риддла вклинивается в мысли, отвлекая от мрачных раздумий.       Он продолжает идти ровным шагом, и Гарри следует по пятам, глядя в спину.        — Даже если вы не обладаете врождённым даром ясновидения — что, вероятно, так и есть, — вы будете изучать анализ и стратегическое планирование, основанное на вероятностях. Умение просчитывать последствия своих действий — необходимость.       — И вы будете помогать мне со всем этим?       Риддл чуть поворачивает голову.       — Поначалу — да.             — То есть мы… — Гарри запинается, подбирая слова, — будем проводить много времени вместе?       — Вас это беспокоит?       — Нет…       Ещё как беспокоит. Почему-то едва ли не до дрожи. Странное такое чувство.       — Сейчас у вас урок итальянского с профессором Веккьо, — сообщает Риддл, словно не замечая неловкой паузы. — Я провожу вас.       Гарри остаётся лишь кивнуть. И, сделав это, он понимает, что мигрень уже не просто не за горами — она стучится в виски тупым молотком, отдавая болью в затылок. А день, чёрт возьми, только начался.       Вспоминать дальше нет желания — особенно про урок итальянского. Профессор Веккьо, надо отдать ей должное, оказалась терпеливой, но всё равно это напоминало попытку немого объясниться со слепым. Унизительно и утомительно.       Гарри резко проводит ладонью по лицу, стирая остатки сна и воспоминаний.       «Поначалу — да», — фраза жужжит в голове назойливым комаром. Да уж, проводить много времени с Риддлом… Почему-то эта мысль нервирует и даже тревожит. И что-то ещё творит с ним, чему Гарри не может дать название.        Он снова оглядывает спальню. Студенты переговариваются между собой, и он выхватывает отдельные слова, но смысл ускользает. Всё кажется приглушённым, будто он ещё не до конца проснулся и стоит открыть глаза пошире — увидит полог кровати в Гриффиндорской башне, а Рон будет трясти его за плечо, болтая о квиддиче.       Но это не сон.       Взгляд цепляется за стрелки часов.       Гарри рывком встаёт, бегом умывается, натягивает униформу, путаясь в широких рукавах, и застёгивает тёмную мантию. Пальцы касаются серебряной вышивки на правой стороне груди — оскаленная морда Волка. Чуть не споткнувшись о чей-то небрежно выдвинутый сундук, он выскакивает из комнаты и на ходу заглядывает в пергамент с расписанием:       «Lezioni di duello — 9:00       Teoria della Magia — 11:30       Storia delle Arti Oscure — 14:00       Lezione con il tutore — 16:30»       Последняя строчка заставляет невольно нахмурится — Гарри касается переносицы, пытаясь расправить складку между бровей.       «Lezione con il tutore» — занятие с репетитором. То есть с Риддлом.       Он шумно втягивает воздух, задерживает дыхание, затем медленно выдыхает и направляется в сторону Sala Magna, стараясь изо всех сил не думать о том, как и, главное, чем именно этот день закончится.                     

***

                    За завтраком Фьорелла встречает его сияющей улыбкой. На её румяном, тронутом загаром лице ни следа усталости. Она машет рукой, приглашая сесть рядом. Гарри на секунду заминается. Ему, наверное, следовало бы присоединиться к Волкам — начать вливаться в стаю, как ему посоветовали. Но вид громкого, толкающегося стола вызывает желание сбежать, а здесь, с Эллой, безопасно. И раз никто прямо не указал, что с этого дня сидеть там обязательно, можно позволить себе ещё немного побыть потерянным новичком.       — Hai dormito bene? — спрашивает она, деловито намазывая тосты маслом и мёдом.       Гарри задумывается, перебирая в голове варианты ответа, но решает не усложнять:       — Non molto.       Она смеётся, облизывая палец от мёда.       — Никто в первые дни не спит хорошо. Или слишком тихо, или чересчур шумно, или подушка кусается.       Сидящий рядом Паоло улыбается во весь рот; его явно забавляет произношение Гарри — или его помятый вид.       — Прогресс! — одобряет он.       — Медленный, — вздыхает Гарри. — Но всё же…       — Так всего день прошёл — чего ты ожидал? Что поспишь ночку на итальянских простынях и с утра запоёшь арии, как Каффарелли?       Гарри пожимает плечами. Шутка или нет, но он бы сейчас душу продал за какое-нибудь зелье «Мгновенного полиглота» — желательно с долгим эффектом и приятным вкусом, чтобы не чувствовать себя идиотом каждые пять минут.       — У тебя сегодня занятие с Риддлом, да? — неожиданно спрашивает Фьорелла.       Гарри давится сухим печеньем — tarallucci, как назвал его Паоло. Крошки царапают горло, и он кашляет, хватаясь за чашку чая.       — Откуда сведения? — сипит он, прочистив горло.       — Сведения, — передразнивает его Элла со смешком. — Ты что, шпион, Гарри? — Она наклоняется чуть ближе. — Ты новенький, англичанин и тебя курирует Риддл. За тобой, знаешь ли, наблюдают.       — Чудесно, — бурчит он и берёт какую-то булку, едва не лопающуюся от количества взбитых сливок.       Выглядит опасно сладко.       Заметив его замешательство, Паоло подсказывает:       — Maritozzo.       Гарри вертит булку в руках; сливки пачкают пальцы. Нет, сладкое сейчас не пойдёт — его и так мутит от нервов.       — А есть что-нибудь… солёное? — спрашивает он.       — Focaccia, — Паоло кивает на соседнее блюдо.       Гарри берёт кусок. Он откусывает, и простой, понятный вкус немного примиряет его с действительностью. Жить можно. Пока что.       — Профессор Риддл строгий и требует, — говорит Паоло на ломком английском. — Если ты лениться, он… как это? Придерётся. Сильно.       Гарри не уверен, что дело только в лени.       — Ты с ним будешь заниматься и итальянским? — уточняет Элла.       — Вроде позже.       Занятие языком — да.       При мысли Гарри ощущает, что медленно, но верно начинает краснеть. И запихивает весь кусок в рот.       — Эй-эй, piano! Тихо! — смеётся Паоло, глядя на раздутые щёки Гарри. — В Англии не кормят, что ли?       Ох, что бы Гарри сейчас отдал за обычный пастуший пирог.       — Кормят-кормят, — с трудом проглотив вязкий ком теста, бубнит он. — Риддл сказал, что сначала поможет мне с боевыми чарами и прочим.       Тост в руке Фьореллы замирает на полпути ко рту. Она смотрит в одну точку — куда-то сквозь Гарри, — словно просчитывает варианты, а затем медленно, многозначительно хмыкает.       — Будет интересно.       Говорит так, словно она предвидит катастрофу, но не прочь посмотреть на взрыв с безопасного расстояния.       — Что именно? — настораживается Гарри.       Но Элла лишь пожимает плечами, возвращаясь к еде, и больше ничего не говорит.       Гарри морщится, чувствуя, как внутри шевелится нехорошее предчувствие. Ему уже чертовски не нравится, как это звучит.                     

***

      

      После трёх занятий, из которых Гарри уловил дай бог два процента — «salve», «buongiorno» и бесконечный список того, как не надо склонять глаголы, — он чувствует себя выжатым как лимон. Мозг превратился в пудинг, извилины скрипят от напряжения, а тело почему-то ноет как после тренировки, а впереди — встреча с Риддлом.       Чудесно.       Гарри плетётся в тренировочный зал, ожидая встретить знакомую картину: ожившие болванки, свист заклинаний, гудение барьеров и кучка потных азартных студентов — но, открыв дверь, на секунду теряется.       Он ошибся временем? Или залом?       Взгляд замирает на эмблеме над дверью.       Нет, всё верно.       — Заходите, мистер Поттер, — раздаётся из глубины зала спокойный голос Риддла.       — Почему здесь никого нет? — спрашивает Гарри и одновременно ищет владельца голоса.       Риддл находится у дальней стены. Он стоит, опираясь руками о стол, и просматривает какие-то книги. Когда Гарри подходит ближе, Риддл всё же поднимает голову, и взгляд Гарри спотыкается. Тёмная, волнистая прядь выбивается из идеальной укладки и падает Риддлу на лоб. Эта незначительная деталь, этот крошечный изъян в безупречном образе приковывает внимание намертво. Гарри фокусируется на ней, переживая странную гамму чувств: от иррационального желания протянуть руку и заправить её обратно до ещё более дикого — накрутить на палец. Он настолько погружается в созерцание, что смысл сказанных Риддлом слов пролетает мимо.       — Простите, что?..       — В это время Волки заняты, — терпеливо повторяет Риддл и вопросительно приподнимает бровь, видимо заметив его рассеянность.       А что ему ответить на этот незаданный вопрос? «Извините, засмотрелся на ваши волосы»?       Гарри неловко трёт пальцы.       — Как прошёл ваш день? — захлопнув книгу, спрашивает Риддл; делает это, правда, без всякого намёка на участие или маломальский интерес.       — Теперь я умею здороваться на итальянском всеми доступными способами, — сообщает Гарри с нарочитым безразличием, пряча руки в карманы. — И прощаться тоже.       Риддл лишь кивает — мысленные пометки, что ли, делает?       — Значит, всё идёт по плану.       Ещё бы знать, по чьему именно плану и каков финал. Гарри с трудом давит желание закатить глаза.       — И что теперь? Снова буду мучить манекен, пока у него солома из ушей не полезет?       Уголок рта Риддла едва заметно дёргается — намёк на улыбку, которую он тут же гасит. Гарри даже становится жаль…       И почему это ему жаль?       — Безусловно, вы помучили его достаточно и без меня, насколько я слышал. Бедный инвентарь заслужил отдых. — Риддл обходит стол и делает шаг навстречу, оказываясь в центре зала. — Поэтому сегодня вашим оппонентом буду я.       Гарри моргает, не веря ушам.       — Это шутка?       — Разве что никудышная, — невозмутимо отвечает Риддл.       Он достаёт палочку. Пальцы прокручивают её легко, текуче, с небрежной уверенностью виртуоза, который знает, что все козыри уже у него в рукаве.       — Если вы хотите быстрее адаптироваться, вам придётся научиться думать в бою, — продолжает он наставлять ровным тоном. — Рефлексы — это хорошо, но стратегия лучше.       — А это как-то поможет с итальянским? — не удерживается от хмыканья Гарри.       — Вероятность есть, но думаю, вам будет проще, если я буду говорить с вами на том языке, который вы понимаете лучше всего. На языке магии.       Риддл резко замолкает. На секунду повисает тишина, в течение которой он явно что-то взвешивает, а затем предлагает: — Хотя, если вы настаиваете… Можем вернуть манекен.       Это похоже на вызов; вызов, брошенный в лицо перчаткой, от которого любой здравомыслящий человек отказался бы, но Гарри и здравый смысл часто расходятся во мнениях на развилке — азарт вспыхивает мгновенно. Он вскидывает подбородок, глядя прямо в эти невозможные серые глаза.       — Хорошо, — произносит твёрдо. — Только потом не жалуйтесь.       На чужих губах снова дрожит улыбка: появляется и исчезает, будто передумал улыбаться в последнюю долю секунды.       Гарри мотает головой, стряхивая наваждение.       Они расходятся, занимая позиции в дуэльном круге. Гарри наклоняется чуть вперёд, пружиня на ногах. Взгляд привычно скользит по фигуре противника, оценивая дистанцию и возможные траектории. Он собран, что даже удивительно. А Риддл стоит возмутительно расслабленно: рука с палочкой опущена, поза открыта. Будто он пришёл сюда просто подышать воздухом и не собирается ни атаковать, ни защищаться.       — Начинайте, — подгоняет он.       Гарри не заставляет себя ждать.       Первое заклинание летит прямо в грудь оппонента; оно быстрое, точное… и абсолютно бесполезное: одним небрежным движением палочки Риддл распарывает его в воздухе. Вспышка красного света рассыпается у его ног затухающими искрами, словно их и не было.       — Долго собираетесь, — комментирует он.       Гарри стискивает зубы.       Ладно-ладно. Это была разминка.       — Вердимиллиус! — он делает резкий шаг вперёд, меняя угол атаки…       И промахивается: противник легко уходит с траектории. Или движется быстрее, чем Гарри успевает думать.       — Вы целитесь туда, где я был секунду назад, — голос раздаётся не спереди, а сбоку. Риддл обтекает его бесшумной тенью. — А не туда, где я нахожусь сейчас, — шёпот касается уха, обжигая кожу, и Гарри вздрагивает, инстинктивно отшатываясь.       Он сужает глаза.       Тогда так.       Вместо лобовой атаки Гарри делает ложный выпад, резко смещается вправо, бросает ослепляющее заклинание — не чтобы поразить, а чтобы дезориентировать, — и почти одновременно применяет второе, направленное на ноги: чтобы приклеить Риддла к месту и лишить треклятой подвижности.       Тот блокирует оба, но на долю секунды щит смещается, и он раскрывает себя. Гарри бьёт. На этот раз вспышка зелёных искр находит цель. Она впивается в плечо Риддла, опаляя ткань мантии, но тот быстро гасит её, выпрямляется и смотрит на Гарри будто бы иначе.       — Уже лучше, — признаёт он с чем-то похожим на одобрение.       Гарри даже не успевает удивиться, потому что в следующую секунду Риддл атакует. Без формулы — только руку вскидывает, палочка рассекает пространство, и воздух взрывается уплотнённой силой. Гарри едва успевает отпрыгнуть, не потеряв равновесие.       Теперь всё по-настоящему.       Риддл больше не стоит на месте, держа глухую оборону, и не дразнит — он наступает. И делает это с неестественной лёгкостью и точностью, словно танцует. Впрочем, Гарри не отстаёт: тело вспоминает рефлексы, подогреваемое адреналином и азартом. Он скользит по полу, отступает, ставит блоки, бьёт в ответ. И снова. Вот только он всё время на полшага позади. Потому что Риддл будто заранее знает, куда Гарри ступит и какое заклинание сорвётся с его губ.       И это чертовски раздражает.       — Вы слишком предсказуемы, — говорит он после очередного парирования.       — Ну извините, — огрызается Гарри, рукавом стирая пот со лба.       Риддл замирает. Смотрит на него чуть дольше обычного, склонив голову. В этом взгляде не то удивление, не то неодобрение — не разберёшь, да и Гарри некогда анализировать. Он пытается восстановить дыхание.       — Я могу это исправить.       — Каким образом?       — Нападайте активнее, мистер Поттер.       Смысл до Гарри доходит с запозданием — потому что в тот же миг на него несётся ревущий столп пламени. Он едва успевает уйти в сторону, выставляя щит, как заклинание прожигает воздух в опасной близости, и внутри что-то щёлкает.       В следующий момент Риддл снова уходит в сторону, но Гарри делает финт, подстраиваясь под это текучее движение, и кидает Экспульсо — оно проносится в дюйме от чужого плеча, задев ткань его мантии.       Почти… Чёрт, почти!       Риддл резко наклоняет голову, уходя от ударной волны, блокирует следующий, уже менее уверенный выпад Гарри, и всё же останавливается.       Он опускает палочку.       — Хорошо, — произносит буднично.       Гарри тяжело дышит, не сразу воспринимая это за похвалу.       Тот выглядит возмутительно свежим — ни сбитого дыхания, ни капли пота. Он стоит совершенно спокойный, но в серых глазах плещется что-то новое. Или, может, это просто отсвет недавнего огня?       Гарри не успевает как следует отдышаться и насладиться моментом, как Риддл делает короткий взмах палочкой — и с потолка плавно опускается манекен.       — Продолжим, — говорит он, отступая на пару шагов.       — Мне казалось, сегодня мы обойдёмся без них, — хмурится Гарри.       — Я такого не говорил, — качает головой Риддл. — В отличие от меня, он не проявит к вам никакого снисхождения.       Гарри закатывает глаза, подавляя желание ответить что-то едкое, но всё же послушно принимает боевую стойку.       — Вы не слишком-то и снисходительны, — бормочет он себе под нос.       Риддл усмехается… или почти делает это, но ничего не отвечает. Он разворачивается, всем видом демонстрируя, что потерял к тренировке всякий интерес, и направляется к дальнему столу, возвращаясь к отложенной книге.       Гарри выдыхает и вскидывает палочку. Вспышка — заклинание летит в цель; следом ещё одно, но это механическая работа. Краем глаза он следит не за манекеном, а за фигурой у стены. Риддл с задумчивым, даже немного хмурым видом листает страницы.       Почему? Дуэль его разочаровала? Или написанное не веселит?       Гарри старается сосредоточиться, правда старается. Но всё равно периодически нет-нет, а поглядывает на него.       Что он там читает?       Это завораживает: одна рука Риддла расслабленно покоится на книге, шурша плотными страницами, другая всё ещё держит палочку, кончиком которой он изредка делает в воздухе едва заметные движения.       Пометки?       Гарри, отвлекшись, пускает столп искр в манекен, но тот с прытью испуганного зайца отскакивает в сторону.       Чёрт бы побрал эти чучела.       — Вы постоянно отвлекаетесь, мистер Поттер, — доносится голос Риддла, даже не оторвавшегося от чтения.       Гарри делает вид, что не понимает, о чём он, изображая невинность.       — На что?       Риддл поднимает голову, взглядом неторопливо обегает Гарри с головы до ног, а затем уголки губ чуть поднимаются в непонятной полуулыбке.       — So di essere bello, signor Potter, ma fissarmi non l’aiuterà a superare l’esame, — будто снова перекатывается на чужом языке мелодия.       Слюна во рту Гарри мгновенно густеет, в горле пересыхает. Риддл, естественно, далеко не первый, кто обращается к нему на итальянском, но почему-то именно из его уст этот язык звучит… иначе. Провокативно и даже несколько интимно.       Гарри косится в сторону, мысленно морщась от собственной реакции.       — Я ничего не понял.       — Я сказал, — Риддл чуть понижает голос, — что пялиться на меня не поможет вам сдать экзамен.       Гарри на миг теряет равновесие.       — Я не… п-пялюсь! — выпаливает он и сам слышит, насколько фальшиво звучит.       Уши начинают гореть, выдавая его с головой.       Риддл склоняет голову в явно притворной задумчивости.       — Нет?       — Нет! — отрезает Гарри.       Он резко отворачивается к манекену, вкладывая всё своё смущение и злость в замах.       — Экспульсо!       Мимо, конечно.       — Тогда какова причина каждого вашего промаха? — осведомляется Риддл.       Гарри стискивает рукоять палочки так, что слышен хруст суставов.       — Что вы там сказали про «bello»? — щурится он.       — Вероятно, вы на меня уставились, потому что я красив, — как ни в чём не бывало поясняет Риддл.       — Нет же!       — Не красив?       Диалог складывается, как будто написанный профессором Флитвиком для очередной постановки на святочном балу.       Сначала Том Риддл показался ему каким-то подозрительно спокойным и серьёзным, что было ожидаемо — пусть и младший профессор, но всё же профессор, — а сейчас что? Над Гарри явно тонко издеваются. И Гарри понятия не имеет, как на это всё реагировать. Защищаться? Нападать?       Он выдыхает, сдаваясь. Лишь бы прекратить этот допрос.       — То есть… да. Вы красивы, сэр.       Как только срывается с языка, так сразу и хочется провалиться сквозь каменный пол прямо в бездну под островом.       Ну зачем он это ляпнул? Надо было заткнуться. Или сменить тему. Или умереть. Да хоть что-то, кроме как отвешивать комплименты своему репетитору.       Задержав дыхание, Гарри косится на Риддла; тот отрывает взгляд от страниц и смотрит в ответ. На его лице мелькает чудное выражение: смесь скуки и довольства хищника, которого погладили по шерсти.       — Рад, что мы пришли к консенсусу, мистер Поттер, — отвечает он едва ли не равнодушно.       Гарри резко отворачивается к болванке. Чувствует, как пылают уже не только уши — жар заливает шею, заползая под воротник.       — Могу я спросить, чем вы заняты? — резко меняет он тему, кидая нервный взгляд в сторону стола.       — Можете.       Но пояснения не следует.       — Тогда чем вы, собственно, заняты? — не отстаёт Гарри.       — Переписываю лекционные материалы.       — Для студентов?       — Для себя.       Гарри недоверчиво щурится.       — Вы… делаете конспекты?       Риддл медленно переворачивает страницу.       — Это вас удивляет?       — То есть вы до сих пор учитесь? — фыркает Гарри, едва скрывая сарказм.       Риддл поднимает на него взгляд, и в уголках губ едва заметно дрожит насмешка.       — Парадокс, но я, представьте себе, не родился всезнающим.       Гарри прикусывает язык.       Что ж, один-ноль. Каков вопрос, таков и ответ. Не хотелось бы показаться Риддлу глупым и самонадеянным — он и так дал для этого достаточно поводов за последние пять минут.       — А что именно вы изучаете? — проявляет Гарри вежливый интерес.       Чужой взгляд становится оценивающим. Риддл явно взвешивает, стоит ли тратить слова или Гарри всё равно не поймёт.       — Магические потоки, — наконец произносит он. — Их влияние на структуру заклинаний, устойчивость чар, скорость реакции материи.       — В теории вы имеете в виду?       — И не только, — мягко уточняет Риддл. — Например…       Он взмахивает палочкой, и пространство вокруг них дрожит, идёт рябью, как вода после брошенного камня. Воздух мгновенно густеет, становится плотным и осязаемым. Гарри подаётся вперёд — и вдруг чувствует, как его движения вязнут. Он словно муха, угодившая в янтарь: рука, которую он хотел поднять, наливается свинцом, звук собственного дыхания растягивается.       — Что?.. — слово вырывается с трудом.       — Торможение потока, — поясняет Риддл, наблюдая за ним с научным интересом. — Позволяет замедлить восприятие противника, не применяя целенаправленных чар. Вы просто меняете среду вокруг него.       Гарри с невероятным усилием делает шаг. Кажется, словно он пробирается сквозь трясину.       — Любопытно, не так ли?       В этом вопросе слышится завораживающая мягкость.       Гарри пытается, преодолевая сопротивление, снова ударить по манекену. Но рука движется как в кошмарном сне — атака выходит вялой, жалкой и нерасторопной. Манекен отпрыгивает с издевательской лёгкостью, словно насмехаясь над его беспомощностью.       Короткий взмах палочки — и давление исчезает. Гарри вновь ощущает лёгкость в теле, от которой даже слегка кружится голова, и едва не падает вперёд по инерции.       — Именно поэтому разбор этого феномена обязателен не только для иллюзионистов, — замечает Риддл, снова склонившись над книгой, будто ничего не произошло. — Неподготовленные становятся беспомощными. И, как следствие, мёртвыми.       Гарри шумно выдыхает, разминая плечи. Ощущение такое, словно с них только что сняли гранитную плиту.       — Значит, вы будете меня и этому учить?       Риддл поднимает взгляд; вопрос явно его забавляет.       — Если вы будете хорошо себя вести.       В смысле прилежно учиться? Или…       Гарри поспешно возводит ментальную стену между собой и возможными домыслами.       — Это прозвучало… подозрительно.       — О, не беспокойтесь, — едва ли не ласково тянет Риддл. — Вы сами поймёте, когда время придёт.       И, не дожидаясь новых вопросов, вновь опускает глаза к учебнику, оставляя Гарри наедине с тем подозрительным ощущением, что над ним только что провели какой-то чудной эксперимент — неясно только, магический или психологический.       Что, чёрт возьми, это вообще было?                     

***

                    Гарри едва успевает перевести дух, как реальность Ордена Волка накрывает с головой.       Достаточно переступить порог общежития — и он мгновенно становится частью оживлённого хаоса. Волки, кажется, создают его одним своим присутствием. Они везде. Кто-то сидит прямо на полу у камина в позе лотоса, вслух зачитывая отрывок из книги, пока двое других спорят о смысле; кто-то разминается, делая растяжку; в углу группа азартно рубится в какую-то настольную игру, где фигуры, похоже, кусают пальцы игроков. Над головами летают небольшие вспышки магии — кто-то перебрасывается ими, как снежками. Само собой, всякая гостиная — это сборище студентов, но разница здесь не «сколько их», а «какие они». Гриффиндорцы были семьёй, но там каждый мог существовать сам по себе, даже находясь в группе. Волки же выглядят неким монолитом. Шумной, бурлящей рекой, в которую Гарри неосторожно ступил и которая теперь тащит его за собой. Здесь нет личного пространства — есть пространство стаи.       — Поттер! — раздаётся раскатисто.       Гарри едва успевает повернуть голову, как рядом с ним, словно из-под земли, вырастает крепко сбитый парень. Короткие тёмные волосы вьются жёсткими кольцами, над губой белеет тонкий шрам. Доменико Вальтери, если Гарри не путает.       Он тяжело, по-свойски хлопает Гарри по плечу, чуть не выбивая воздух.       — Как день?       — Да нормально… Вроде бы, — отвечает Гарри, ловя на себе десятки быстрых, оценивающих взглядов.       — Отлично. Тогда идёшь с нами.       — Куда?       — Ночная тренировка, — говорит Доменико, пожимая плечами.       Его явно оценивают как некую боевую единицу; проблема в том, что Гарри понятия не имеет, что скрывается за безобидным термином «ночная тренировка». Марш-бросок? Дуэли до первой крови? Видимо, заметив тень растерянности (или паники) на его лице, Доменико усмехается:       — У Волков есть традиция: если ты вступаешь в Орден, ты проходишь испытание.        Только не говорите ему, что это что-то вроде обряда посвящения…       — Расслабься, — фыркает Доменико. — Мы не собираемся бросать тебя в лес и заставлять сражаться с грифоном голыми руками.       — Пока, — подпевает звонкий голос.       Валерия Фоссато — светловолосая и худая как жердь; копна её волос заплетена в десятки мелких косичек, которые временами — Гарри готов поклясться — шевелятся сами по себе. Она окидывает Гарри быстрым, цепким взглядом, жуя травинку.       — Валерия задаёт темп для всех, — поясняет Доменико, кивнув на неё. — Так что советую не отставать.       «Задаёт темп». Что бы это ни значило — звучало неутешительно.       Валерия одаряет Гарри быстрой улыбкой, но в её глазах горит неприкрытый вызов, читаемый без всякого перевода: «Ты или с нами, или проваливай к чертям».       Гарри даже не удивляется, что они перешли на английский — довольно сносный, хоть и с раскатистым акцентом. Профессор Веккьо ещё на первом уроке предупреждала не увлекаться этим: многие здесь знают язык, но это ловушка. Если Гарри будет пользоваться этой поблажкой, он рискует так никогда и не заговорить на итальянском.       «Погрузишься — заговоришь, — сказала она. — А иначе что ты тут забыл?»       Гарри, с одной стороны, понимал её позицию, с другой — когда твой мозг и так плавится от перегрузок, знакомая речь — как глоток воздуха для утопающего. И чертовски сложно от него отказаться.       — Ты готов, Поттер?       Он оглядывается. Все Волки уже на ногах, словно стая, услышавшая зов. Понимает, что отказаться — значит, сделать себя изгоем. И поэтому быстро — прежде, чем успевает передумать — кивает.       — Готов.              

***

             

      Наверное, здесь всё же дышится как-то иначе.       Дом пахнет для Гарри росой, мхом и дымом (иногда сигаретным); пахнет сиренью, влажной землёй и кирпичной крошкой. Здесь же… Гарри вдыхает глубоко, наполняя лёгкие. Здесь пахнет землёй, но другой: раскалённой, сухой, выдохшейся после долгого солнечного дня; пахнет камнем, который даже ночью отдаёт накопленный жар. Под ногами хрустят сухие травы, и воздух пропитан их горечью: розмарином, тимьяном, диком шалфеем. Ветер приносит кисло-сладкий аромат виноградных лоз, обвивающих колонны Академии, и смолистый дух сосен, верхушки которых тонут в призрачном тумане.       Гарри замирает, касаясь кончиками пальцев колючего кустарника. Вглядывается в полутьму, которая ничем не уступает таинственности Запретного леса — те же тени и шорохи.       — Нам вообще разрешено тут быть? — не выдерживает он, раз уж вспомнился Хогвартс.       Доменико усмехается, заложив руки за голову.       — Здесь нет ничего, с чем бы мы не справились.       — Кроме разве что новичков, которые путаются под ногами, — парирует Валерия, нагло ухмыляясь.       Ей вообще палец в рот не клади — откусит по локоть.       — И тебя, Фоссато, — вмешивается кто-то из парней сзади, — когда ты полезла su quella scogliera e per poco non ti rompevi il collo.       Группа взрывается хохотом. Очевидно, что-то случилось, потому что Валерия мрачнеет, переводит взгляд на Гарри — не понял ли он, о чём речь? — потом фыркает, откидывая назад копну живых косичек:       — Подумаешь, оступилась. Камень был скользкий.       — В любом случае, — Доменико хлопает Гарри по плечу, — лес — это наша территория. Некоторые из нас нуждаются в нём: хотят быть ближе к природе.       — Насколько ближе? — уточняет Гарри.       Ответа не следует. Доменико делает шаг вперёд, поднимает палочку и резко вскидывает её к звёздному небу:       — Via!       И всё начинается.       Но что именно — Гарри понимает не сразу.       Сначала это лишь бег; все будто с цепи срываются. Они не разгоняются — они взрываются движением, рассекая воздух так, что в тумане образуются рваные дыры. Волны магии расходятся вихрями: многие ускоряют себя чарами, и Гарри слышит лишь эхо радостных голосов. Валерия срывается с места стрелой. Она едва касается земли, подхваченная ветром, быстрее, чем любой человек способен бежать физически.       Гарри старается не отставать, пусть лёгкие горят, а кровь стучит в ушах.       А потом… Один из бегущих рядом с Гарри Волков — рыжий, веснушчатый, с вечно перекошенной в азартной ухмылке физиономией Даниэле Варано — вдруг меняется. Вот он скалится Гарри, подмигивая на бегу — мол, круто, да? — и в следующую секунду его тело сжимается и расширяется. Силуэт расплывается, падая на четыре конечности… И через миг рядом с Гарри несётся уже волк с густой тёмно-рыжей шерстью.       Гарри чуть не спотыкается.       — Анимаги! — восклицает он.       Впереди в тумане мелькают силуэты: юркая рыжая лисица, тощий волк с острой мордой — шакал? — и ещё один крупный серый хищник.       — Некоторые из нас, — отзывается Доменико, даже не замедляясь.       Гарри стискивает зубы.       Хорошо. Пусть хоть в драконов обращаются — он не останется глотать пыль позади. Пробежка, общее сумасшествие, догонялки — плевать, что это. Кровь кипит, в ушах стоит гул ветра, заглушая мысли, и Гарри ускоряется, выжимая из себя всё.       Теперь-то он понимает смысл фразы: «Валерия задаёт темп». Это не темп — это чертова погоня за ускользающей молнией. Она — смазанный силуэт впереди. Гарри даже не уверен, Валерия ли это или кто-то другой: такая подвижная и лёгкая, что несётся впереди; та, что перепрыгивает через выпирающие узловатые корни, танцует над обрывами, использует магию, чтобы в последний момент оттолкнуться от пустоты, нагло игнорируя законы гравитации.       Слева вспышка — кто-то колдует на ходу, и из земли с треском вырываются корни, мгновенно сплетаясь в живой мост. Трое Волков проносятся по нему единым потоком — вот что значит действовать как одно целое. Справа другой Волк взлетает на валун, разворачивается в воздухе и спрыгивает, не замедляясь ни на секунду.       В груди пульсирует магия. Всё тело вибрирует от нагрузки, но ему нравится это ощущение. Оно ноет в каждой мышце и трещит — в кости; оживает, шевелится и подгоняет бежать всё быстрее. Оно хватает за шкирку и тащит вперёд вслед за стаей, не давая остановиться.       И когда впереди появляется разрыв в земле — глубокая расщелина, явно не пару дюймов в ширину, — он с ужасом смотрит, как Волки, не сбавляя скорости, один за другим взмывают над ней.       Чёрт.       Они же не серьёзно? Правда?..       Но времени на сомнения нет. Главное — не споткнуться. Не сейчас, чёрт побери!       — NON FERMARTI! — кричит кто-то сзади.       Если он сейчас замедлится, стая его просто сметёт.       Гарри напоминает себе пружину. Он делает глубокий вдох…       — Сальтус, — шепчет.       …и прыгает.       Подхваченное ветром тело несёт через обрыв; звуки исчезают, оставляя Гарри наедине с оглушительным стуком сердца, что аж болью пульсирует в висках. Кажется, оно бьётся иначе — неправильно, может. Внизу простирается пустота, и взгляд тонет в ней, пока не спотыкается о корни и зелёное покрывало, на которое он приземляется. Всего прошла пара секунд, а ощущение, что он успел поседеть. Колени подгибаются, но Гарри не падает. Уж точно не сейчас.       Он резко вскидывает голову, жадно глотая воздух, и видит Валерию. Она оборачивается, и на лице проступает сумятица.       Не ожидала? А Гарри справился.       Затем она улыбается.       — Benvenuto, Potter.       Добро пожаловать в стаю.       

***

      Возвращение в общежитие не похоже на тихий отдых после изнурительной тренировки. Гарри даже не успевает перевести дыхание, вытереть пот со лба, как на него обрушивается лавина: дружеские тычки, тяжёлые хлопки по спине, от которых выбивает остатки воздуха, и гвалт голосов.       — Hai visto il salto di Potter? Pensavo che sarebbe caduto! — кто-то кричит, давясь от смеха.       — Ha resistito bene. Davvero niente male per un novizio.       — Si è salvato per un pelo…       Гарри выхватывает только обрывки фраз, но интонации универсальны: над ним смеются. Но не зло.       — Ты справился лучше, чем я ожидала, Поттер, — бросает Валерия через плечо, забираясь пальцами в косички и тряся ими, словно гривой. — Слышала, ты был… как это… Leoni?       — Гриффиндорцем, — подсказывает Гарри.       Валерия понимающе кивает.       — Хоть leoni и быстрее, но выдыхаются тоже быстро. А ты дотянул, значит, теперь ты волк.       Мышцы гудят, налитые свинцом, но это приятная слабость: покалывающая, чуть ватная эйфория — то самое чувство, когда пальцы смыкаются на снитче после двух часов игры под дождём. Ты выжат, но ты победил.       — Это было чертовски тяжело, — признаётся он с нервным смешком.       — Зато приземлился не мордой в землю, — хмыкает Доменико. — Уже легенда. Siediti, Potter.       Он указывает на свободное место у камина, вокруг которого уже собрались Волки: потягивают кофе — ночью? — растирают мышцы, хрустят всяким разным или просто лежат, глядя на огонь. Гарри медлит секунду, наблюдая за ними, но всё же опускается на шкуру рядом. Жар огня приятно опаляет лицо, высушивая испарину. Доменико падает рядом, пятернёй взлохмачивая свой жёсткий кучерявый ёжик.       — Теперь ты один из нас, — заявляет он. — И пора бы объяснить, что это вообще значит.       Гарри невольно выдыхает.       — У нас всё просто. Мы не просто тусуемся вместе — мы стая. И если ты с нами, значит, отвечаешь не только за свою шкуру, но и за шкуру того, кто рядом. Понял?       Сердце чудно сжимается — от ответственности или от внезапного чувства принадлежности, — и Гарри кивает.       — Первый принцип, — продолжает он, подаваясь вперёд, так что блики огня пляшут в тёмных глазах. — «Стая сильнее одинокого Волка». Одиночка может выжить, но только стая способна победить. Бросил своих — считай, сам себя похоронил. Это предательство.       Он на секунду задерживает взгляд на Гарри, будто проверяя, дошло ли.       — Второй: не трусь. Волк не забивается в угол и не скулит, когда страшно. Сам видел сегодня ночью: страх есть у всех. Разница в том, что мы не даём ему рулить.       Гарри вспоминает ту самую секунду перед прыжком, когда земля ушла из-под ног, инстинкт самосохранения орал остановиться и он едва не отшатнулся.       — Третий: «Чти своих наставников и плечом к плечу стоящих». Мы учимся у тех, кто старше и сильнее, потому что однажды настанет наша очередь вести за собой.       — То есть как? — рассеянно уточняет Гарри.       — У Волков нет единственного капитана. Есть вожак, да. Но каждый из нас должен уметь вести за собой. Наступит момент — возьмёшь ответственность без соплей и отговорок.       Гарри хмурится, вспоминая про старост.       — В Хогвартсе всё было несколько иначе.       — Ты больше не в Хогвартсе, Поттер, — усмехается Доменико, но глаза остаются серьёзными. — Тут, если рухнешь, поднимать тебя будет некому, кроме своих. А если подведёшь стаю — второго шанса может и не быть.       Слова Доменико звучат беспечно под треск поленьев, но Гарри понимает: это не пустая болтовня и не страшилка для новичка. Даже не свод правил, которые нужно учитывать, но иногда можно и нарушать. Они этим живут.       И это нужно переварить.       — В Академии много анимагов? — наконец спрашивает, решив сменить тему.       Валерия горделиво хмыкает, откидываясь на локти.       — Среди нас и Медведей человек десять наберётся.       — А у Змей и Сов?       — Пара, может, — отвечает Доменико, задумчиво почесав щетину на щеке.       — Среди них больше legilimenti, veggenti e мetamorfomaghi.       Гарри улавливает смысл без перевода: легилименты, провидцы, метаморфы.       — А мой куратор… Том Риддл? — поднимает он взгляд на Доменико.       Тот, казалось, не удивлён, но всё же почему-то ухмыляется.       — Ну ты, Поттер, и вопросы задаёшь.       — В смысле?       — Он Змея, — пожимает плечами Доменико, как будто этим всё объяснил.       Валерия продолжает ухмыляться, глядя на огонь, но молчит.       — Мне казалось, в отличие от Хогвартса, здесь нет столь предвзятого отношения и деления.       Доменико на пару секунд замирает, а потом запрокидывает голову и раскатисто хохочет.       — Ты не так понял, Поттер. Дело не в предрассудках.       — Разве?       — Мы не грызёмся в коридорах, и ненависти между нами нет, — продолжается посмеиваться он. — Просто… у каждого свои заморочки.       — В каком смысле «заморочки»? — уточняет Гарри.       — В прямом, — кивает Валерия. — Мы, Волки, например, прямолинейные. Уважаем — скажем в лицо, презираем — тоже скажем, а может, и в морду дадим. Мы не строим из себя святых.       — А Змеи?       Доменико ухмыляется шире.       — Змеи — отдельная песня. С ними никто не шутит. Они тихие и не поймёшь, что у них на уме, но кусают больно. И наповал. Даже одна змея способна угробить всю стаю.       По спине Гарри пробегает холодок, контрастирующий с жаром камина.       — То есть?..       — Волк прёт напролом: ломает, крушит, давит напором. А Змея просто ждёт: она терпеливо наблюдает, ищет слабое место, выбирает идеальный момент. И когда наносит удар — это, Поттер, не начало сражения, а конец.       В голове всплывает образ Риддла: его спокойствие, его выжидающие паузы, его манера загонять в угол словами.       — Выходит, мне стоит быть с куратором поосторожнее?..       — Я бы сказал — не суйся в пасть без нужды. С любым сильным магом лучше держать ухо востро, а Риддл — возможно, один из лучших выпускников Фиренталя. Ещё и Змея.       — И этим всё сказано?       — Ещё как сказано, — кивает Валерия.       Гарри не уверен, что именно ощущает: тревогу, любопытство или всё тот же холодок. Слова Доменико не похожи на предупреждение, больше на констатацию факта. Как надпись на клетке с хищником.       Змея есть змея.       И лучше не проверять, насколько смертелен её яд.              

***

                    — Ancora una volta, signor Potter.       Гарри шумно выдыхает и расправляет плечи, пытаясь собрать остатки концентрации.       — Io… — он запинается, мучительно перебирая в голове варианты. — Sono… affamato?       Лукреция Веккьо приподнимает бровь. Серебро в её висках резко контрастирует со смуглой кожей и тёмными, проницательными глазами. Губы сжаты в тонкую, чуть подрагивающую линию. Она напоминает Гарри строгого дирижёра, который застыл с поднятой палочкой, терпеливо ожидая, когда же фальшивящий оркестр наконец попадёт в ноту.       — Almeno qualcosa, — выносит она вердикт без особого энтузиазма.       Снимает очки, аккуратно кладёт их на стол поверх стопки книг, затем отодвигает пергамент с планом урока и скрещивает руки на груди.       — Ma dovresti dire «Ho fame». Например: Ho fame, andiamo a mangiare, — Она делает паузу, убеждаясь, что он слушает. — Говорить «Sono affamato» допустимо, но лучше в обычной речи использовать другую форму, если, конечно, вы не готовы съесть собственную метлу. Например: Dopo una lunga giornata di lavoro, sono affamato.       Гарри просто кивает, едва ли не поддакивая ей и переживая тот самый критический момент в жизни каждого студента, когда мозг отключается от усталости.       Из всех предметов итальянский даётся ему хуже всего. Заклинания, боевая маги, даже гадание — пожалуйста. Но вот язык… Двойные согласные — изощрённая пытка: профессор уже устала объяснять, что «anno» и «ano» — не «каплю различаются», а принципиально разные по смыслу, один из которых не стоит произносить в Академии вслух. Гарри сам додумался перевести и, честно говоря, не видел ничего зазорного, но Веккьо смотрела на него так, будто он выругался.       Гласные нужно было произносить чётко, «как будто ты — колокол на колокольне», а не жевать их, как овсянку. Артикли медленно, но верно убивали в нём желание жить: il, lo, la, gli — Гарри всё время ловил себя на мысли, что пытается угадать, к какому «полу» относятся предметы, хотя мозг упорно отказывался понимать, почему у стола вообще есть пол. А вишенкой на торте стали ложные друзья. Когда Гарри, обрадовавшись знакомому звучанию, вообразил, что хоть что-то понимает, реальность щёлкнула его по носу. Оказалось, что «parenti» — это не родители, а родственники вообще, «libreria» — не библиотека, а книжный магазин, «educazione» — не образование, а воспитание, а «moroso» — вовсе не угрюмым. Даже дышать здесь, чудилось, нужно было как-то по-итальянски — с экспрессией.       Сплошная головная боль.       — Va bene, è abbastanza per oggi, — объявляет Веккьо.       Гарри облегчённо выдыхает — сдувается как шарик, и напряжение покидает одеревеневшие плечи.       — Grazie, professoressa, — выдавливает он, стараясь не споткнуться на последнем слове.       — Progresso lento, ma progresso — медленный прогресс, но всё же прогресс, — профессор одобрительно, пусть и сдержанно склоняет голову, а затем добавляет: — Signor Riddle поможет вам с практикой, когда будете к этому готовы.       С практикой?       — Какой именно практикой? — настораживается Гарри.       — Разговорной, конечно, — отвечает Веккьо, и её тонкие брови в лёгком недоумении сходятся на переносице. — А то иногда складывается впечатление, что вы уверенно понимаете и реагируете только на те фразы, в которых фигурирует глагол «mangiare».       — Ну, еда — универсальный язык, — бурчит Гарри, утыкаясь взглядом в столешницу.       Щёки предательски теплеют.       Лишь бы она не подумала чего лишнего.       — Надеюсь, signor Riddle сумеет расширить ваш словарный запас, — замечает она и складывает тетради. — А теперь — arrivederci!       И Лукреция смотрит на него в ожидании.       Спохватившись, Гарри поднимается, закидывает вещи в портфель и отвечает:       — Arrivederci, professoressa.              

***

                    Гарри принимает боевую стойку; палочка привычно ложится в ладонь, нагреваясь от тепла кожи и становясь продолжением руки.       Перед ним, слегка покачиваясь, висит всё тот же манекен. За последние дни этот кусок зачарованного дерева и соломы стал едва ли не родным. Гарри ловит себя на мысли, что скоро даст ему имя — может, Рон-младший? Потому что солома чуть рыжеватая — и начнёт вести с ним светские беседы, пока никто не видит. Первичное раздражение от монотонности исчезло, и на смену ему пришло почти медитативное состояние. Это больше не было каторгой.       — Снова медлите, Поттер, — раздаётся комментарий со стороны.        Именно в ту секунду, когда манекен делает обманный рывок в сторону, а Гарри опаздывает с реакцией на долю секунды.       — Знаю я, — раздражённо отвечает он, сжимая палочку крепче.       — Тогда не ведите себя так, будто вас это устраивает.       Одним небрежным движением палочки Риддл останавливает манекен. Тот замирает, покорный чужой воле, в ожидании следующего хода.       — Сегодня усложним задачу. Попробуем связку, — говорит тоном, не терпящим возражений. — Запомните последовательность: Конфундус, Экспульсо, Инкарцеро.       — Дезориентировать, отбросить и связать?       — Вижу, логика вам не чужда, — замечает Риддл. — Осталось научиться применять её на практике.       Гарри не уверен, нравится ли ему этот снисходительный тон — снисходительный в его голове, ведь слова Риддла звучат обыденно, — но он кивает. Спорить бесполезно — только время терять.       — Ладно, попробую.       Гарри выдыхает, фокусируясь на неподвижной мишени. Вскидывает палочку.       — Конфундус!       Заклинание срывается с кончика дымкой. Манекен дёргается, теряя ориентацию, и начинает хаотично вращаться.       — Экспульсо!       Гарри бьёт следом, но… спотыкается. Не физически — ментально. Он чувствует на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Риддла, и рука вздрагивает. Взрывная волна уходит мимо, лишь задев плечо манекена, и тот продолжает качаться, невредимый и свободный. Инкарцеро застревает в горле.       Досадно.       — Вы отвлеклись, — подытоживает Риддл.       — Просто… — Гарри запинается, потом, сам не понимая цели, вываливает вопрос: — Вы ведь, наверное, сильнее в других областях магии? Не в боевых?       Риддл чуть поднимает брови.       Тень удивления — или искусная имитация.       — Почему вы так думаете?       Гарри и сам не знает. Может, причина в том разговоре у камина? Слова Доменико — «даже одна змея может погубить всю стаю» — засели в голове занозой, которая нарывает. Конечно, Риддл не студент, и всё же… Вдруг Змее не обязательно шипеть и скалить зубы на публике? Вдруг её истинная сила — в умении ждать, наблюдать, позволять другим самим рыть себе яму? И Гарри сейчас роет… усердно так. Но яму ли?       — Не знаю, — вздыхает Гарри, отводя взгляд. — Ощущение, что вам больше по душе командовать… дергать за ниточки, а не лезть в драку самому.        Гарри успевает пожалеть о том, что вообще открыл рот, ровно в ту секунду, когда Риддл оказывается почти вплотную к нему.       — Боюсь спросить, — произносит он негромко, но от вкрадчивого тона по спине Гарри бежит отчётливый холодок. — это внезапная проницательность… или чужая мысль?       Гарри начинает знобить. Он нервно крутит палочку в пальцах, потирая гладкую древесину, точно ищет в ней защиту. Риддл склоняется ниже, ловя его взгляд, не давая отвернуться:       — Я прав?       — Возможно, — говорит Гарри и сам слышит, насколько жалко и неуверенно это звучит.       — Вы хотели сказать «да».       Гарри нервно сглатывает.       — Нет.       — Нет? — Риддл слегка наклоняет голову.       Он будто изучает, кто перед ним: перепуганная полевая мышь или всё-таки зверь поинтереснее, способный показать зубы? Снова эта игра в «да» и «нет», в правду и ложь. Игра, от которой лицо начинает гореть — предательский жар ползёт от шеи к скулам. Рука невольно тянется к лицу, и он прижимает прохладную ладонь к щеке, то ли пытаясь скрыть смущение, то ли желая проверить, правда ли кожа так пылает. Правда.       — Тогда зачем вы спрашиваете? — спрашивает Риддл.       — Ну… любопытно, наверное, — бормочет Гарри.       И как же глупо, как же по-детски это звучит.       — Осторожнее, мистер Поттер, Любопытство — то ещё болото. Порой достаточно одного шага, чтобы увязнуть и провалиться с головой.       Гарри отнимает руку от щеки; почти в неверии смотрит на то, как уголки губ разъезжаются в стороны и на чужом лице появляется улыбка.       — Вы… вы отвлекаете меня, — шепчет, едва слыша себя.       Да чтоб его!       — Тогда сосредоточьтесь.       Тон меняется мгновенно как щелчок хлыста. И прежде чем Гарри успевает добавить что-то ещё — наверняка ещё более неуместное и губительное, — Риддл отступает. Улыбка гаснет, словно её и не было. Но Гарри всё ещё чувствует на себе его взгляд, даже когда отворачивается. Особенно, когда отворачивается и снова поднимает палочку дрожащей рукой в отчаянной попытке заставить мозг работать, а не прокручивать раз за разом то, что только что произошло.                     

***

             Мутные эмоции множатся. Только и остаётся, что ковыряться вилкой в тарелке. Жаль, конечно, что размякшие, остывающие ньокки мало помогают в организации мыслей.       Виной тому, может, нарастающий гул: сегодня в зале как-то особенно, до мигрени шумно. Рокочет хохот, звенит посуда, даже свечи под потолком трещат громче обычного, однако Гарри не участвует в общем веселье. Сидит с остальными, вроде бы жуёт что-то (по инерции), но на деле — наблюдает. Термин «следит» ему не очень нравится, поэтому Гарри «наблюдает». Скользит взглядом по преподавательскому столу, делая вид, что разглядывает кого попало. Или всех разом.        Например, Джулио Бертолини — профессора Алхимии (или Зельеварения, что для Гарри привычнее). Вид у него, конечно, своеобразный. Ожившая ода хроническому утомлению: то ли он спит с открытыми глазами, то ли не спит вовсе — фиолетовые тени тому доказательство. Сами веки вечно полуопущены, будто вот-вот сомкнутся, но это «вот-вот» длится вечность. Мантия привычно пятнистая — и поди разбери, что на этот раз: чернила? суп, который он в прострации пролил мимо рта? или брызги какого-то ядрёного зелья? В этот момент он что-то бубнит Веккьо — она, к слову, профессор Истории магии и литературы. Та вроде слушает, сохраняя величественную осанку, но Гарри замечает, как временами брезгливо подрагивают тонкие сухие губы. Неодобрение в чистом виде.       Рядом сидит Лаура Равелли — профессор Инвокации или же боевых чар. Живое воплощение стихии огня: столь яркая, шумная, неуёмная синьорина Равелли, что заполняет собой пространство; она размашисто жестикулирует, так, что соседям впору уворачиваться, и что-то с жаром доказывает директрисе.       Но взгляд Гарри, сделав круг почёта, неизбежно возвращается туда.       Риддл держится особняком. Он словно вырезан из другой реальности — стылой и неподвижной, — возвышаясь над общей суетой. С виду он кажется почти флегматичным, безучастным к шуму зала, но Гарри понимает, что это лишь видимость: он кожей чувствует его застывший взгляд на себе.       Крепче сжимает вилку, но не отводит глаз. Злость и азарт мешаются в крови.       Если Риддл решил поиграть в гляделки, он не собирается проигрывать… Только вот уже через пару секунд он начинает жалеть, что вообще принял этот вызов.        Уголок рта Риддла медленно ползёт вверх в насмешливой полуулыбке. Он явно развлекается, наблюдая, как под его неустанным вниманием Гарри начинает терять самообладание и немножко — совсем крошку — изводиться.       И дыхание учащается, и душно как-то становится, даже невыносимо жарко…       Гарри сдаётся. Первым моргает и резко отворачивается, разрывая контакт. Рука сама тянется к кубку. Он делает слишком большой, жадный глоток, пытаясь остудить смутное волнение, и тут же вздрагивает, услышав голос над ухом:       — Ну надо же, Поттер. Ты чего это покраснел?       Валерия смотрит на него с любопытством, склонив голову набок.       — Я не… — начинает он хрипло.       — Ты не первый, кто запал на Риддла, — ухмыляется она, подпирая подбородок рукой.       Гарри чуть не давится водой.       — Чего?!       — Да брось. Не притворяйся, будто не понимаешь, о чём я, — картинно закатывает глаза Валерия.       — Он в топ-5 самых горячих преподов. Стабильное третье место, — небрежно сообщает Доменико.       Он подбрасывает в воздух виноградину, лениво запрокидывает голову и ловит её ртом с ловкостью, достойной циркового артиста.       Гарри даже не знает, что удивляет больше: сам факт существования такого списка или то, с какой пугающей невозмутимостью они его обсуждают за ужином. Если бы в Хогвартсе вздумали составлять такой рейтинг… Мерлин помилуй, кто бы туда попал? Снейп с его сальными патлами и вечным выражением брезгливости? Или профессор Стебль — в заплатках и с вечной землёй под ногтями? Локхарт, возможно, и возглавил бы его, продержись он в школе дольше пары месяцев.       — И кто тогда на первых двух? — усмехается Гарри, стараясь скрыть неловкость за скепсисом.       — Ну как кто, — фыркает Валерия, словно это очевидно даже флоббер-червю. — Numero uno — Лука Дельвеккио.       — Кто? — переспрашивает Гарри.       — Учит мелких летать, но вообще он главный тренер по квиддичу. Поймёшь, когда увидишь, — Валерия подаётся вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота. В её глазах пляшут чертята. — Дельвеккио — это… чистая харизма, пот и грязный секс. У него вечно такой вид: «я только что слез с метлы или вылез из чьей-то постели — угадай сама».       Гарри давится воздухом, стараясь сохранить лицо, но чувствует, как предательски теплеют уши. Итальянская прямолинейность бьёт наотмашь. Или это просто Волки такие?       — А кто на втором месте? — уточняет он, кашлянув в кулак, чтобы прочистить горло.       Доменико вдруг перестаёт жевать. Его взгляд становится мечтательно-туманным, и он смотрит куда-то поверх голов.       — Профессор травологии, — выдыхает с благоговением. — Изабелла Марчети.       Гарри бросает взгляд через зал.       Сложно промахнуться. Изабелла Марчети действительно выделяется: карамельно-смуглая кожа будто светится изнутри, тёмные волосы блестящим водопадом струятся по плечам — настоящая сирена. Приталенная мантия подчёркивает фигуру, а длинные перчатки придают ей вид опасной экзотической птицы.       — Ну… красивая, — признаёт он, чуть щурясь.       Но не красивее Риддла.       Вот чёрт…       Это, пожалуй, он бы предпочёл не формулировать даже мысленно, не то что признавать как факт.       — О чём это вы тут шепчетесь?       Элла и Паоло, как сговорившись, возникают с двух сторон, явно заинтересованные разговором.       — Обсуждаем топ-5, — невинно отвечает Валерия.       Фьорелла одобрительно кивает.       — Уже доложили про Дельвеккио?       — Ага, — синхронно отзываются Валерия и Доменико.       Гарри со стоном прикрывает лицо ладонью, чувствуя, как пульсирует висок.       — Почему я вообще это слушаю?       — Потому что втайне согласен, — шепчет Валерия, округляя глаза, а затем смеётся.       Можно и поспорить. Луку этого он в глаза не видел, чтобы соглашаться, Изабелла хороша, но не в его вкусе… Но дело вообще не в этом. Дело в том, что весь этот разговор лишь подкидывает дров в костёр его неправильных мыслей.       Гарри, словно против воли, снова бросает короткий взгляд в сторону преподавательского стола. И, разумеется, попадается.       Риддл как будто знает, что вся эта ерунда происходит из-за него; знает, о чём они говорят, с кем именно Гарри его только что сравнил и кто выиграл.       И Гарри отводит взгляд первым. Сдаёт позиции. Снова.                     

***

                    Гарри не писал отцу с момента прибытия в Фиренталь. Не потому, что не хотел, просто… не знал, что именно писать.       «Привет, па. Тут весело: я половину времени не понимаю, что мне говорят, зато бегаю ночью по лесу с ребятами. Ах да, тут есть рейтинг самых горячих преподавателей. Кстати, об этом: мой куратор — та ещё загадка. Бесит, но оторваться невозможно. И да, мы пялимся друг на друга за обедом. Что бы это значило?.. »       Нет, явно не то.       Он постукивает кончиком пера по краю стола, прикусывая щёку. Мысли, как мухи в банке: шумят, мечутся и раздражают. Что вообще писать, если всё и так, и не так одновременно?       «Дорогой отец,       Я пока не знаю, нравится ли мне здесь. Но одно ясно точно — это не Хогвартс…»       Гарри кривит губы, перечитывая.       Вроде нормально. Оставим.       «Меня определили в Орден Волка. Это не похоже на наш Гриффиндор. Даже близко. Они как стая; у них какая-то своя философия: единство, верность до гроба, если страшно — двигайся вперёд. И, честно говоря, в этом что-то есть. А ещё они честные, прямолинейные, свободные… Я боялся, что не найду здесь с кем поговорить, но получилось иначе — временами сложнее найти пару секунд покоя. Это даже немного пугает, но и утешает одновременно. С ними почему-то не так одиноко, хоть я и скучаю по Рону и Гермионе».       Гарри не упоминает, что написал им; не хочет обижать отца. Но рассказать им обо всем было как-то проще.       «Ритм — сумасшедший. Уроки сложнее, всё построено на практике: меньше теории, больше действий. Может, дело в том, что у нас вечно менялся профессор по ЗОТИ, и мы не успевали втянуться… Иногда мне даже кажется, что я держу палочку не тем концом. Или всё дело в том, что я половины не понимаю, поэтому практики больше».       Гарри надеется, что отец улыбнётся.       «Преподаватели тут тоже интересные. Ты же встречался с директрисой — она мне напоминает МакГонагалл. Только темперамент другой. Есть алхимик Бертолини — иногда он так увлечён, что забывает, что у него в руках ложка, а не мешалка для зелий. Не удивлюсь, если он разговаривает со своими котлами, когда никто не видит. Профессор Веккьо — помогает мне с итальянским. Она преподаёт Историю магии и литературы. Строгая, бескомпромиссная, но чертовски умная. Пусть я и не сразу всё понимаю, но мне нравится её слушать. А ещё есть Равелли… С ней всё предельно ясно: метод обучения «Пробуй, пока не получится». Не удивлюсь, если на следующем занятии она закинет нас в какой-нибудь магический замес и махнёт рукой: «Студенты, удачи! Кто выживет — тот сдал». Тут Ж.А.Б.А называют M.A.G.O. или Magie Avanzate Grado Ottimale».       Писать ли про Риддла?       Гарри морщит лоб, но рука уже сама выводит: «Чуть не забыл про моего куратора: Тома Риддла».       Он смотрит на эти слова и чувствует, как в груди что-то нехорошо сжимается, буквально содрогается.       Что именно написать? Что он его раздражает? Или же озадачивает? Что Гарри не понимает, что происходит и что чувствует?       Он поджимает губы и, в конце концов, отписывается кратким: «Он помогает мне освоиться». Кладёт перо, перечитывая письмо.       Наверное, хватит.       Складывает лист в конверт и глубоко вдыхает.       Остаётся только ждать.                     

***

             Было ещё кое-что, о чём Гарри по невнимательности умолчал в письме: вечерами Академия Фиренталь прекрасна.       Мягкий, золотистый свет магических фонарей разливается по брусчатке, рассеивая густые сумерки; воздух после недавнего дождя — Гарри бы сказал, шторма — тяжёлый, влажный, напоенный ароматом мокрого камня, прелой листвы и озона. Где-то высоко над головой, разрезая облака, проносится тень — пегас. За ним второй. Целая стая пикирует с одного парящего острова на другой. Гарри недавно узнал, что на соседнем скалистом плато гнездится дикий табун.       После дня, набитого под завязку лекциями, изнуряющими тренировками и бесконечным, выматывающим «что, чёрт возьми, они сейчас сказали?», хочется просто провалиться в блаженную тишину. Ни о чём не думать, не переводить в голове глаголы и не ждать подвоха, а лишь идти, скользя взглядом по шпилям, плывущим в полумраке, и дышать.       Но конечно же, надеяться на пару секунд одиночества внутри этих стен — верх наивности.       Гарри сначала чувствует чьё-то внимание — мурашками по коже, — потом оборачивается, замедляя шаг. И, конечно же, встречается взглядом с Риддлом. Тот стоит в тени арки, небрежно прислонившись плечом к колонне, и совершенно бесстыдно наблюдает за ним. И, судя по всему, делает это уже не первую минуту.       И как раньше не заметил?       — Подглядывать за людьми вообще-то невежливо, мистер Риддл, — бросает Гарри с нарочитой небрежностью, стараясь унять предательски ускорившееся сердцебиение.       — Какое совпадение, мистер Поттер: хотел сказать вам то же самое.       Гарри раздражённо дёргает плечом.       — Я не слежу за вами.       — Неужели? — Риддл чуть наклоняет голову, и тень падает на его лицо, делая черты ещё более резкими. — Тогда почему вы с таким завидным постоянством на меня натыкаетесь?       — Может, потому что вы слишком часто стоите у меня на пути, — парирует Гарри, не отводя взгляда.       — Или, — Риддл делает неспешный шаг вперёд, выходя из тени на свет фонарей, — это вы слишком часто выбираете направление, которое ведёт вас ко мне?       Гарри судорожно сглатывает.       — Вы себе льстите, — бурчит он, надеясь, что звучит достаточно убедительно. — Вы не настолько интересны, как вам хочется думать.       Том делает ещё один шаг навстречу.       — Нет?       Неприлично близко.       Гарри врастает ногами в брусчатку. Гордость не позволяет ему отступить, хотя инстинкт самосохранения вопит об обратном. Он остаётся на месте, выпрямляя спину, и чувствует живое тепло чужого тела, от которого в прохладном вечернем воздухе становится невыносимо жарко.       — Нет.       — Понятно.       Риддл склоняется к нему. Он не касается Гарри, но это ощущается почти как прикосновение. Пространство между ними тает, оставляя только статическое напряжение.       — Значит, я вам совершенно безразличен.       Проверка?       Внутренности скручивает болезненным узлом. Гарри подаётся вперёд, как назло.       — Абсолютно.       — Вот как, — тянет Риддл, не мигая глядя ему прямо в глаза.       И на его лице мелькает едва заметная, но очень неправильная улыбка.       — Выходит, тот очаровательный румянец за ужином был вызван тем, что вы… засмотрелись на директрису Дзамбони?       Удар под дых.       Гарри отчаянно хочет выдержать этот взгляд, хочет выиграть хоть раз в этой проклятой, непонятной игре, но… Чёрт бы его побрал! Он резко отступает назад, увеличивая расстояние, проклиная Риддла, свою реакцию и сладкое томление, что тяжёлым жаром разливается внизу живота.       Риддл в ответ лишь снова мимолётно улыбается.       — Приятной вам прогулки, мистер Поттер, — говорит мягко.       И уходит, оставляя Гарри стоять посреди пустой аллеи. Разгорячённого до дрожи, обиженного на непонятно что и, чёрт побери, окончательно запутавшегося.                     

***

             — Идёшь с нами.       Гарри не успевает ни спросить «куда», ни придумать вежливую причину для отказа: Доменико уже крепко хватает его за плечо и тянет прочь из зала, пока Валерия шагает рядом, загадочно улыбаясь       — Куда мы, чёрт возьми, идём? — упирается Гарри, едва поспевая за их широким шагом.       — На игру.       — Какую игру?       — Ты серьёзно? — Она возмущённо цокает. — Ты что, до сих пор не в курсе?       Гарри и правда не в курсе того, в курсе чего должен быть и о чём, видимо, гудит вся Академия с утра.       Он мрачно смотрит по сторонам, пока они поднимаются по крутому мосту, ведущему к одному из верхних, самых ветреных островов. Солнце только садится, но вдалеке уже ярко горят магические прожектора стадиона. Сначала доносятся звуки: гул голосов, резкие трели, разочарованные стоны толпы, ритмичные хлопки — Гарри вдруг узнаёт эту какофонию. Она родная и до боли знакомая.       — Квиддич? — выдыхает он.       — Он самый, — подтверждает Валерия, довольно щурясь.       — Тренировочный матч: Совы против Змей, — поясняет Доменико, увлекая их к трибунам.       — И мы болеем против обеих команд, — с мстительным удовлетворением добавляет Валерия.       Гарри смеётся и устраивается поудобнее на обитой кожей скамье.       — И кто сейчас в лидерах?       — Naturalmente, noi, — гордо отвечает Доменико, расправляя плечи. — И сдавать позиции не собираемся.       Гарри оглядывается. На трибунах уже полно народу — студенты из всех Орденов: Совы, Медведи, даже пара преподавателей маячит в углу. Риддла среди них нет. И слава богу.       Валерия легонько толкает его локтем в бок.       — Гляди вверх. Видишь?       Гарри поднимает глаза — на верхнем ряду сидит мужчина, расслабленно откинувшись на спинку скамьи, и наблюдает за полем с видом скучающего монарха.       — Дельвеккио, — весомо тянет Валерия, кивая своим мыслям.       Лука Дельвеккио вполне оправдывает ожидания: явно не коротышка, смуглый, с небрежной светлой стрижкой и той трёхдневной щетиной, которую обычно тщательно поддерживают чарами. Он наблюдает за игрой не моргая, но и без напряжения — вальяжно. Гарри кажется, будто он знает исход игры заранее.       — Наш горячий тренер — бывший Волк, кстати. И, по слухам, разбивает сердца с той же лёгкостью, с какой бладжеры ломают рёбра, — добавляет Валерия с лукавой усмешкой.       Гарри снова косится на верхний ряд.       — Он выглядит как…       — Как тот, кто выиграл три Кубка Лиги подряд? — перебивает она. — О да. Он у нас такой. Звезда.       — Играл профессионально? — уточняет Гарри.       — До травмы плеча, — влезает в разговор Доменико. — Теперь только тренирует. Но хватку не потерял.       Гарри снова присматривается к Дельвеккио, как к бывшему игроку — интересно ведь.       — Любопытно, — бубнит он себе под нос.       — Увы, Поттер, он только по девушкам. Без вариантов.       Гарри давится воздухом и фыркает, резко откидываясь назад на спинку скамьи:       — Он меня не интересует… в таком плане. Я вообще никогда… — он осекается, понимая, что оправдываться глупо, и машет рукой. — Короче, преподаватели — не мой тип.       Сказал и почувствовал, как ложь оседает на языке горечью.       — Пока, — сладко тянет Валерия. — Пока не станешь тем идиотом, кто признается ему в любви прямо посреди поля.       — У нас уже была одна такая в прошлом году, — подхватывает Доменико со смешком. — Призналась прямо на глазах всей команды, а он и глазом не моргнул.       — Зато мы потом отрабатывали её чувства на внеплановых пробежках, — тяжко вздыхает Валерия. — В дождь, в грязь, до мушек перед глазами.       — А Дельвеккио на какой позиции играл? — уводит Гарри тему в более безопасное русло.       — Ловцом, — отвечает Доменико с уважением. — И ещё каким. Его до сих пор вспоминают как «Фантома с юга».       Надо же.       Гарри узнаёт прозвище — оно всплывает в памяти, как обрывок газетного заголовка. Он никогда не был фанатиком в классическом смысле: не коллекционировал карточки с шоколадными лягушками, не красил лицо в цвета команды, не срывал голос у трибун. Даже в Хогвартсе квиддич был для него скорее полем боя, чем религией. Это был адреналин, чистая скорость, победа, но не культ.       — Ты играл в Хогвартсе? — спрашивает Валерия.       Гарри кивает, не отрывая взгляда от неба:       — Тоже был ловцом.       — Ого. А у нас с ловцами вечно беда, — смотрит на него внимательно Доменико. — Может, вступишь в команду?       — Я пока пас, — с сожалением отказывается Гарри. — Проблем и без этого хватает.       Учёба, язык, Риддл… Куда тут ещё тренировки впихнуть?       — Ну, смотри, — Валерия говорит это с заговорщическим видом, словно они заключают сделку. — Но если что — мы запомнили. Место придержим.       Гарри чуть улыбается, благодарный за это ненавязчивое давление, и снова смотрит на поле. Три золотых кольца парят в воздухе, залитые мягким, неестественным светом магических прожекторов. Один из загонщиков, студент Ордена Змеи, с размаху отбивает бладжер. Тот чёрным ядром проносится в дюйме от головы ближайшего игрока из Сов, едва не сбив того с метлы. Трибуны ахают.       — Жёстко играют, — комментирует Гарри, оценивая траекторию.       — Змеи всегда так играют, — разваливается на скамье Доменико. — У них квиддич — какой-то ритуал устрашения. Сначала сломать дух, потом — кости.       Гарри снова поднимает голову, щурясь от света. В просвете между лучами прожекторов что-то мелькает — едва заметная, дрожащая золотая искра.       Снитч.       Он замирает в воздухе на мгновение, дразня, а потом резко ломаной линией уходит в сторону. Ловцы обеих команд зависают, затаив дыхание. Хищники перед броском.       Гарри знакомо это чувство.       Когда всё тело, как тетива, натянутая до предела; когда ещё не видишь снитч, но уже знаешь, что он где-то рядом. Чувствуешь его вибрацию… Это сродни чутью.       Пальцы Гарри невольно сжимаются, ища древко несуществующей метлы.        А тем временем внизу, под ловцами, разворачивается драма. Совы перехватывают квоффл. Одна из их нападающих делает самоубийственный рывок, проскальзывая между двумя противниками. Она ловко разворачивается, метла уходит вбок на крутом вираже, и Сова с ювелирной точностью отправляет мяч в кольцо.       — I Gufi guadagnano dieci punti! — вопит комментатор.       Волна криков прокатывается по трибунам.       — Будь это наш матч, мы бы их уже в грязь обваляли, — азартно шепчет Валерия, вцепившись пальцами в спинку скамьи перед собой.       Гарри хмыкает, но тут же подаётся вперёд: ловцы срываются с места. Девушка из Ордена Сов резко уходит в пике, видимо заметив слабый золотой отблеск над кольцами. Ловец Змей реагирует с пугающей скоростью: маневрирует так, что их траектории едва не пересекаются в одной точке, грозя столкновением.       Гарри перестаёт дышать.       Это знакомый хмель; тот самый азарт, что жёг его на каждом школьном матче. Когда мир сужается до одного мига, одной цели, одного рывка руки, а ты летишь всё быстрее и быстрее, наплевав, что скоро столкнёшься с землёй, потому что не можешь иначе.       Снитч делает непредсказуемый рывок, поднимаясь вверх, а затем резко уходит влево. Девушка из Сов тянет руку, пальцы в перчатке скребут воздух — почти… почти! Но ловец Змей выныривает из-под неё, как акула из глубины, и его пальцы сжимают снитч на долю секунды раньше.       — La partita è finita! — кричит комментатор, и магия усиливает его голос. — I Serpenti afferrano il boccino d'Oro e vincono con un distacco di centonovanta punti!       Стадион взрывается. Одни орут от восторга, топая ногами, другие пронзительно свистят от недовольства. Валерия закатывает глаза и скрещивает руки на груди, всем видом выражая скепсис.       — Вот бы просечь их тактику к следующему матчу. Слишком они… скользкие.       — Испугалась? — Доменико косится на неё с прищуром, откровенно провоцируя.       — Ага, дрожу уже — парирует она, оскалившись. — Просто хочу, чтобы у нас был повод размазать их. Но красиво.       Гарри слушает, не встревая в их шутливую перепалку.       Игроки приземляются и пожимают руки — кто-то с триумфом, кто-то вяло. Краем глаза Гарри замечает движение на верхней трибуне. Лука Дельвеккио неторопливо поднимается, перекидывает метлу через плечо, поправляет воротник куртки и направляется к выходу, явно не особо впечатлённый игрой.       — Не слишком-то он рад, — замечает Гарри.       — Потому что это было уныло, — выносит вердикт Валерия.       — Уныло? — переспрашивает он, приподняв бровь. — Ты видела, как они чуть не врезались в воздухе?       Но никто ему ничего не поясняет, а он и не спрашивает: ловит себя на мысли, что… неплохо бы выйти на поле самому.       «Нет, — жёстко одёргивает он себя. — Ты и так ничего не успеваешь, Поттер».       И всё же эта мысль греет где-то внутри, как тлеющий уголёк.              

***

      Сычика Рона Гарри узнаёт сразу же — тот чуть не врезается в колонну, прежде чем упасть на перила. Гарри отходит к балюстраде и вскрывает конверт прямо на ходу.       «Дорогой Гарри!       Искренне надеюсь, что ты наконец начал вести конспекты. Рон утверждает, что это маловероятно, но я всё же верю в тебя (и в то, что ты не хочешь вылететь в первый же месяц). Меня, однако, больше волнует твоё туманное заявление насчёт куратора. «Слишком странный»? Что это значит?       Рон уверен, что ты вляпался во что-то подозрительное. Я же думаю, ты просто ленишься описывать детали. Это самый обтекаемый комментарий, который ты когда-либо давал о преподавателе. Он злой? Грозный? Некомпетентный? Ты не можешь просто написать такое и ничего не добавить.       Рон просит передать: «Если он как Квиррелл — беги». Честно, я не понимаю, почему он до сих пор припоминает эти глупости. Профессор Квиррелл ведёт себя вполне вежливо, а все эти сплетни про чеснок и вшей под тюрбаном — просто детские выдумки, которые в нашем-то возрасте стыдно распространять.       У нас тем временем всё вверх дном. Профессор Флитвик заболел, и его временно заменяет Трелони. Это катастрофа. Она уверяет, что наш класс проклят и что движение палочки в чарах рассеивания нарушает наши кармические потоки. У Лаванды истерика, Дин — в экстазе, а МакЛагген уже сделал три разных предсказания собственной смерти, и все начали делать ставки. Мы, между прочим, на последнем курсе, нам сдавать экзамены, а они тратят время на подобные глупости. Это просто возмутительно, честное слово!       Хогсмид снова закрыли для посещений после инцидента с Сахарными крысами (пожалуйста, даже не спрашивай, Филч до сих пор отмывает коридор)… В общем, всё как всегда.       Как твои новые друзья? И расскажи поподробнее про эти ваши ночные вылазки. Что значит «стая»? Надеюсь, это безопасно и не нарушает правил школы.       Мы по тебе очень скучаем,       Гермиона       И Рон, который сейчас кивает с набитым печеньем ртом».       Письмо вызывает и улыбку, и щемящее чувство в груди. Словно весточка с другой планеты. В Хогвартсе проблемы — это какие-то сахарные крысы и бредни Трелони. Здесь — проблемы носят имя Том Риддл и пахнут опасностью, которую Гермиона вряд ли одобрила бы. Им кажется, что они всё ещё в одном мире, но Гарри, стоя над пропастью с письмом в руке, понимает: они уже в разных реальностях.       Он сжимает пергамент, прячет его в карман и думает, стоит ли писать всё как есть.       «Том Риддл. Имя вам ни о чём не скажет», — вот и весь ответ, который у него готов. Но он, конечно, напишет другое. Пока что.

***

      — Mancano dieci minuti, signori. Stiamo per chiudere.       Гарри только и понимает, что осталось десять минут. Он хмурится, скользя пальцами по пыльным, шершавым корешкам книг, названия которых сливаются в бессмысленную кашу:       — «Teoria dell’influenza magica sulle riforme statali», «Protocolli dell’etica duellistica del XVII secolo»… Да где ж ты?       Кажется, нужный том стоит на самой верхней полке, дразня позолоченным тиснением. Гарри встаёт на цыпочки, тянется, пальцы уже цепляют корешок, но… книга выскальзывает. Тяжёлый том с громким стуком обрушивается на пол, и эхо, кажется, разлетается по всему залу.       Чёрт!       И чего он, дурак, акцио не воспользовался?       — Неудачный выбор момента, мистер Поттер, — раздаётся тихий, насмешливый голос из-за спины.       Гарри резко оборачивается.       Риддл стоит в узком проходе между стеллажами с зависшей стопкой книг. Он явно не собирался вмешиваться — но, как всегда, оказался не в том месте и не в то время. Или наоборот — именно в нужном.       — Мне нужна была книга Грейвза по нестабильным видам древней магии, — бурчит Гарри, поспешно нагибаясь и поднимая упавший том — вовсе не тот, — лишь бы не смотреть в эти проницательные серые глаза.       Хорошо, что пока ему разрешили сдавать задания на английском, иначе он провалился бы ещё на прологе.       Риддл слегка приподнимает бровь.       — Только не говорите, что вы начали писать его за день до сдачи.       — А что, так нельзя было? — зачем-то ёрничает Гарри, вставая и отряхивая мантию.       Риддл никак не комментирует этот выпад. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию, и Гарри приходится подавить желание отступить.       — Её здесь нет, — говорит Риддл, скользя длинным пальцем по корешкам книг, словно проверяя их на наличие пыли. — Оригинал давно перенесли в раздел раритетов. Доступ только по особому разрешению директрисы.       Гарри разочарованно выдыхает.       — Великолепно.       — Но, — продолжает Риддл, — у меня осталась личная копия на английском. Можете воспользоваться. — Он делает многозначительную паузу, окидывая Гарри взглядом. — Если обещаете ничего на неё не проливать.       Что, например? Чернила? Тыквенный сок? Или яд?       Гарри хочет огрызнуться, но сдерживается. Книга нужна ему позарез.       — И где… — начинает он.       Договорить он не успевает. Риддл делает лёгкое движение рукой, и из парящей рядом с ним стопки выплывает аккуратно переплетённый том в тёмной обложке. Книга плавно ложится в ладонь Риддла, и он протягивает её Гарри.       — Спасибо, — выдавливает Гарри, принимая книгу.       Их пальцы на мгновение соприкасаются. Кожа Риддла сухая и горячая, и от этого контраста по руке Гарри пробегает странный разряд.       — Рад быть полезным, — чуть тише отвечает Риддл. — Хотя мне казалось, вы стараетесь избегать этого в последнее время.       — Чего?       — Моей помощи. Или… моего общества?       — Вам показалось.       Риддл чуть склоняет голову к плечу, не разрывая зрительного контакта, и в его взгляде нет ни капли доверия. У Гарри внутри всё сжимается: тревожно и одновременно странно-сладко, до тянущей тяжести в животе.       — Правда?       — Правда, — кивает Гарри, пытаясь отвлечься на что угодно вокруг.       Ложь. Очевидная ложь.       Гарри действительно всю неделю бегал от него, как нашкодивший первокурсник, прикрываясь мнимой мигренью и занятостью. Понимал, конечно, что это не продлится вечно; что тактика детская и, откровенно говоря, жалкая. Разум твердил: иди к директрисе, попроси замену, скажи, что не сошлись характерами, попроси кого угодно… лишь бы менее Риддла. Но каждый раз, когда он почти решался, что-то внутри ставило подножку. Гарри объяснял это себе страхом. Ну а как иначе? Вдруг Риддл воспримет это как личное оскорбление? Начнёт мстить? Гарри ведь ещё учиться здесь почти год. Но в глубине души — там, куда он боялся заглядывать — жила другая причина: он боялся того, что происходило, но ещё больше боялся, что это прекратится.       — В таком случае, — тянет Риддл, — могу я рассчитывать, что на следующем занятии вы всё же удостоите меня своим присутствием?       — Если успею с эссе, — бубнит Гарри, пряча взгляд между корешками книг.       Риддл усмехается — тихий, короткий звук, от которого по спине бегут мурашки.       — Знаете, что любопытно, мистер Поттер? — продолжает он тише. — Прячетесь вы из рук вон плохо.       Гарри резко вскидывает голову, забывая об осторожности.       — Простите?       — Вы избегаете меня, Поттер. С завидным усердием, должен заметить. Но при этом вы с поразительным постоянством оказываетесь там же, где и я. Библиотека перед закрытием… Весьма избирательное время для случайных встреч.       Намёк слишком прозрачен, чтобы его игнорировать.       — Это совпадение, — отрезает Гарри. — Я пришёл за книгой. Ни за чем больше.       — О, я и не сомневаюсь.       Риддл коротко улыбается, и от этой улыбки — словно он поймал Гарри на горячем — становится только хуже. Сердце сбивается с ритма и начинает колотиться где-то в горле, перекрывая кислород.       — Мне пора, — выдыхает он. И неуклюже пятится, чуть не врезаясь в стеллаж. — Спасибо за книгу…       Ответа не дожидается. Разворачивается и почти бежит, прижимая полученный том к груди как щит — или как единственное, что удерживает рёбра от взрыва изнутри. Только оказавшись за тяжёлыми дубовыми дверями, в пустом коридоре, он останавливается и наконец делает вдох.       Да что ж такое?..

***

      Гарри толкает тяжёлую дверь и шагает внутрь класса, на ходу привычно одёргивая манжеты мантии. Рот уже приоткрыт для дежурного приветствия, но фраза «Buongiorno, professoressa» так и замирает в горле, как и он сам, словно наткнувшись на невидимую стену.       За преподавательским столом сидит Риддл; сидит расслабленно, с пугающей естественностью, будто этот стул, этот стол и в целом этот кабинет принадлежали ему всегда. Пальцем перелистывает страницы какой-то книги, даже не поднимая глаз и не замечая, что в комнате появился кто-то ещё. Точно всё происходящее в пределах нормальности. Вот только это не так…       Ошибка.       — Что вы здесь делаете? — сипло спрашивает Гарри.       Риддл поднимает голову.       — Сегодня, Поттер, — произносит он, — начнётся наша с вами разговорная практика.       Замерший Гарри и вовсе каменеет. Требуется несколько секунд, чтобы уловить смысл сказанного и осознать, что это не шутка и всё же не ошибка в расписании.       Три недели. Двадцать один день после того инцидента в библиотеке, и за всё это время Риддл не делал ровным счётом ничего «такого»: никакого напряжения, звенящего в воздухе, никаких долгих взглядов исподтишка, никаких двусмысленных фраз, от которых бросает в жар, — иногда Гарри, лёжа ночью без сна, начинал думать, что он действительно всё придумал. Перегрелся на тосканском солнце, немножко спятил или принял желаемое за действительное — и желаемое ли? Никак нет, спроси его кто. Риддл наставлял его холодно и чётко, как любой другой профессор. И, что самое обидное, это работало: семь раз из десяти Гарри уже укладывал тренировочного манекена на лопатки — по сухой оценке Риддла, «отличный показатель». Вот только ощущение было чудное. Всё было правильно, по правилам, даже идеально, и при этом как-то не так — невыносимо пресно. Пропала важная часть, и Гарри не понимал какая, пусть и чувствовал отчётливо её отсутствие. И это раздражало.       Хлопок закрывшейся книги резво вырывает его из мыслей.       — Ну что ж, мистер Поттер, начнём?       Гарри сглатывает вязкую слюну. Горло сдавило, как перед прыжком в ледяную воду.       — Эм… sì?       На губах Риддла появляется тень улыбки; едва уловимая, но от этого не менее тревожащая.       — Уже лучше.       Он приглашающим жестом указывает на стул напротив себя. Гарри подходит медленно. Делает шаг, затем ещё один, и ещё. Проклятый путь от двери до стола растягивается, становясь подозрительно длинным. Возможно, это он сам медлит, подсознательно оттягивая момент. Медлит и перед тем, как сесть, но всё же опускается на стул. Ножки скрипят. Риддл пододвигает к себе тонкую папку и неторопливо перебирает листы; Гарри с тоскливым узнаванием понимает, что это его письменные задания, сданные профессору Веккьо.       — Ваши знания грамматики, — произносит Риддл, пробегая глазами по строчкам, — оставляют желать лучшего. Мягко говоря. Но надеюсь, это не предел ваших возможностей, а лишь… разогрев перед успешным забегом. И со временем вы разберётесь.       Гарри морщится, чувствуя укол обиды.       — Я вообще-то стараюсь.       — И это похвально, — бесстрастно отвечает Риддл, не отрывая взгляда от текста.       Раздражение поднимает голову, расправляя плечи.       Ну конечно. Люди учат язык годами, зубрят правила с пелёнок, а от него хотят, чтобы он за месяц чуть ли не стихи сочинял? Просто великолепно.       — Хорошо, — Гарри прищуривается, вкладывая в голос нотку вызова. — И что же мне делать, раз я так безнадёжен?       — Я не говорил, что вы безнадёжны.       — Но намекнули.       — Подчеркнул, что начало слабое. Не более.       — Так что же мне делать?       Риддл наконец отрывается от бумаг. Он медленно откидывается в кресле, сцепляя пальцы в замок, и смотрит на Гарри с нечитаемым выражением.       — Говорить.       — О чём? — напряжённо уточняет Гарри.       — Обо мне.       Гарри моргает. Ему кажется, что он ослышался. Или что итальянский окончательно перепутал все смыслы в его голове.       — Что?       — Опишите меня, — поясняет Риддл. — Используя всё, что уже знаете.       Он точно издевается.       Гарри смотрит на него исподлобья, а внутри закипает злость.       — Это очередная провокация?       — Это урок, мистер Поттер, — улыбается одними лишь глазами Риддл.       Конечно, урок. Как же.       Риддл даже не моргает и не двигается — он ждёт — Гарри будто физически ощущает это. Приходится подчиниться: в этой игре в гляделки Риддл явно не сдастся первым.       Гарри делает глубокий вдох… и медленный выдох.       — Voi… siete… — он запинается на первом же слове.       — Да?       Гарри прикусывает язык, проклиная всё на свете.       Чёрт. Как это сказать? И, главное, что сказать?       В голове вспыхивают слова, как сигнальные огни: холодный, невыносимый, краси…       Нет. Нет-нет-нет. Даже думать в эту сторону нельзя. И уж точно не произносить это вслух, глядя ему в глаза. Это самоубийство.        Гарри отчаянно перебирает в голове нейтральные определения. Хоть что-то безопасное: «высокий»? «темноволосый»? да хоть «двуногий», в конце концов.       Но в этот момент Риддл опускает подбородок на сцепленные пальцы и продолжает выжидающе смотреть. Он словно слышит, как шестерёнки крутятся в голове Гарри, и наслаждается этим скрипом.       Бесполезно. Что бы он ни сказал, это будет использовано против него. Риддл именно этого и добивается.       Гарри набирает в грудь побольше воздуха.       — …strano, — выдавливает он наконец.       Странный.       Господи, пусть ему хватит этого, пусть он отстанет.       Но уголок рта Риддла дёргается вверх, и это явно недобрый знак.       — Strano? — мягко повторяет он, будто перекатывая слово на языке.       Гарри молчит: и так уши пылают, как два факела.       Риддл чуть подаётся вперёд.       — А ещё?       Гарри не выдерживает давления и опускает голову, пряча взгляд.       Дерьмо.       Это ловушка, и он в неё угодил. Его не торопят, но в этом и заключается подвох: чем тише становится в комнате, тем оглушительнее звучит в ушах Гарри его собственное сердце. Чем дольше он молчит, тем физически тяжелее ощущает на себе этот требовательный взгляд.       — Ну же, мистер Поттер, — подначивает Риддл. — Не верю, что ваш словарный запас исчерпан.       Гарри злится.       Зачем он всё усложняет? Зачем смотрит так, нарушая все границы личного пространства? Зачем… вообще всё это?       Гарри вскидывает взгляд.       — Voi siete… intelligente.       Умный — это хотя бы безопасно. Это факт.       Риддл никак не комментирует, но в глубине его глаз что-то едва заметно меняется — проскальзывает тень тепла? интерес? скрытая усмешка? Гарри не понимает, но всё же замечает.       — Но? — уточняет он.       Чёрт. Зачем он спросил? Зачем. Он. Спросил?       И почему Гарри вдруг отвечает, словно под Сывороткой правды?       — Freddo.       Холодный.       Риддл приподнимает бровь, но не возражает и не удивляется.       — Ancora? — произносит.       Что-то не так, и это «не так» стынет в воздухе и разрастается; оно неясное, вязкое, и Гарри хотел бы прервать это первым, но слишком поздно:       — Dominante.       Контролирующий.       Слово падает как тяжёлый камень в стоячую воду. Идут круги.       Гарри застывает, чувствуя, как холодеют пальцы. Стоит сказать ещё одно слово, и треснет последняя заслонка — он просто перестанет контролировать, что несёт. Но Риддл не отступает:       — E?       Гарри стискивает кулаки под столом.       — Сarismatico…       Харизматичный.       Слово срывается прежде, чем он успевает прикусить язык, виснет в воздухе, и осознание ударяет только секунду спустя обухом по голове. Риддл даже не моргает; лицо остаётся маской, но Гарри замечает, как его зрачки едва заметно расширяются, поглощая радужку.       — Bene, — выдыхает тот, откидываясь в кресле, явно довольный результатом маленького — и жестокого — эксперимента.       Гарри сам не понимает: злиться ему или, наоборот, закопаться под стол и больше никогда не появляться на уроках. Мысли скачут в голове перепуганным табуном, но Риддл даже не пытается дать ему передышку: наклоняет голову, рассматривая Гарри так, будто разбирает его на компоненты для зелья. И прежде чем у Гарри появляется шанс выдать хоть что-то в свое оправдание — собственно, а зачем? — Риддл произносит:       — Ora io.       Гарри замолкает.       — Voi siete… — Риддл делает короткую паузу.— Testardo.       Упрямый.       Гарри рефлекторно хмурится.       — Davvero?       — Sì.       Конечно.       Гарри откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди в знак протеста — или же попытки выстроить барьер между собой и этим пронизывающим взглядом.       — E ancora? — бросает вызов.       — Impulsivo.       Импульсивный.       — Non è vero.       Риддл улыбается так, будто держит в руках ответ на вопрос, который Гарри ещё даже не успел сформулировать.       — Siete sicuro, Potter?       Он уже готов возразить, но не делает этого. Спорить — значит доказывать его правоту, а Гарри сыграет в эту игру.       — Ancora? — повторяет он, возвращая подачу.       — Coraggioso.       Смелый.       Гарри теряется, а почему — не понимает. Но именно это слово сбивает с толку. Риддл мог продолжить провоцировать, мог уколоть, но он выбрал это, и из его уст «смелый» звучит не как комплимент, а как диагноз — или как соблазн.       Дыхание перехватывает. И прежде чем он успевает осознать, что делает, Гарри парирует:       — E voi… misterioso.       Он не понимает, зачем это сказал. Это звучит глупо, но слово уже вылетело и его не поймать обратно.       Том не двигается; только губы дрожат — на самой грани улыбки.       — Curioso, — негромко произносит он.       Гарри отворачивается первым. Внутри всё сжимается и пульсирует. Может, он не до конца понимает итальянский, но интонации считывает безошибочно. Риддл делает это нарочно.       — Siete sempre così timido, o è solo con me? — небрежно спрашивает тот.       Гарри хмурится, выхватывая знакомые куски: «sempre», «timido», «me»…        — Что? — напряжённо спрашивает.       И ощущает себя птицей в клетке, за которой с интересом наблюдают, как она бьётся о прутья.       — Вы всегда такой застенчивый или только со мной? — переводит он, растягивая каждое слово.       — Я не…       Гарри прошибает жар; горло перехватывает, и слова застревают где-то на полпути. Першит.       — Oh, Potter, ma lo vedo nei vostri occhi.       — Nei miei occhi? — повторяет он эхом, инстинктивно цепляясь за знакомые звуки, и только секунду спустя до него доходит смысл сказанного.       Проклятие!       Он хочет возразить, но Риддл не даёт ему и шанса — ни капли не жалеет.       — Sì, Potter. Nei vostri occhi… vedo tante cose.       — Что?..       Что именно он видит? — спрашивать страшно. Глупо даже. Весь этот разговор — как прогулка по нашпигованному тёмными чарами полю.       — Forse la curiosità… o la voglia? — звучит как-то интимно.       Curiosità. Voglia.       Гарри касается лба, пытаясь собрать мысли в кучу.       «Curiosità» — звучит знакомо… похоже на «любопытство»? Но второе слово… «Voglia». Оно круглое, глубокое и тягучее, и ему чертовски не нравится, как оно звучит из уст Риддла. Точнее, ему слишком нравится, как оно звучит.       — Что это значит? — выдыхает он, догадываясь, что пожалеет, когда услышит ответ.       — Любопытство… или желание?       Лицо вспыхивает.       Чёрт бы его побрал — и Риддла с его проницательностью, и этот треклятый итальянский! Он должен что-то ответить. Обязан. Не может проиграть сейчас, когда уже так глупо подставился.       Гарри судорожно перебирает в голове слова, фразы, обрывки правил — всё, чему его так мучительно учили, смешалось в кашу. Но он цепляется за мысль, формулирует её и, наконец собравшись с духом, выталкивает:       — Forse… siete voi a vedere ciò che volete vedere.       Эффект достигнут: Риддл замирает на долю секунды. А Гарри чувствует мстительную искру самодовольства. Он сказал это, сказал по-итальянски и даже уверенно.       Риддл медленно поднимает голову. Взгляд его меняется: лёд в глазах тает, но не от тепла, а от чего-то тёмного, разгорающегося на дне зрачков.        — Forse, — соглашается он мягко. — Ma non posso sbagliarmi su una cosa…       Гарри глубоко вдыхает. Он точно не должен спрашивать, но, конечно же, спрашивает:       — In che cosa?       — Se vi sussurrassi qualcosa all'orecchio, rabbrividireste?       Сердце колотится как бешеное; Гарри буквально всем телом содрогается от этих ударов.       — Переведите, — просит он; не потому что не понял, а потому что хочет услышать это из его уст. Убедиться, что не сошёл с ума.       — Если бы я что-то прошептал вам на ухо… вы бы вздрогнули?       Невыносимо…       Гарри вскакивает и делает это слишком резко: стул с мерзким скрежетом отъезжает назад. Ему плевать: главное — уйти. Сейчас же.       — На сегодня хватит, — бросает, не глядя на Риддла, и стремительно направляется к выходу.       Ручка обжигает пальцы холодом металла; Он нажимает, толкает… Дверь не поддаётся. Гарри мрачнеет. Тянет сильнее… Даже не дрогнула, словно вросла в косяк.       Он резко разворачивается и едва не врезается в грудь Риддла.       Чёрт!       — La lezione non è finita, Potter. Или вы забыли, что в Академии двери блокируются на время занятия?       — В каком смысле? — по-дурацки уточняет Гарри; мысли путаются.       — Два часа профессора Веккьо сегодня мои.       И говорит он это так рассудительно, так, дьявол его раздери, обыденно, словно речь идёт действительно о расписании, а не о ловушке.       — И мы должны общаться на самые разные темы, — добавляет, чуть склоняя голову.       Гарри зло щурится, пытаясь скрыть дрожь.       — Я не думаю, что… — он ищет слово, — эта «дискуссия» мне хоть как-то помогает.       Риддл хмыкает.       — Считаете, я выбрал неудачную тему?       — Абсолютно.       — Тогда предложите другую, мистер Поттер.       Слюна превращается в комок в горле — не проглотить.       Пусть Риддл и не двигается, но пространство вокруг становится плотнее и начинает давить физически на плечи, на грудь, заставляя сердце биться где-то в горле. Воздух пахнет пергаментом и чем-то неуловимо терпким — запахом самого Тома. Гарри позволяет себе эту вольность: мысленно назвать его Томом.       — Что угодно? — проверяет Гарри.       — Qualsiasi cosa.       Гарри опускает взгляд, хмурясь.       Что-то сказать. Что угодно… Но каждый вариант кажется капканом. Потому что в голове живёт сейчас только одна мысль, от которой бросает в жар; и Риддл, чёрт возьми, это знает.       Тишина тянется и тянется чужим ожиданием. Гарри сдаётся первым, поднимая глаза:       — Perché lo fate?       — Cosa faccio?       Вопрос Риддла не удивляет. Гарри напрягается всем телом: это опасная игра. На совершенно другом уровне.       — Mi… state seducendo.       На этом всё. Он сказал это вслух и уже невозможно сделать вид, будто ничего не было; будто он ничего не понимает… и не читает между строк.       Гарри ждёт, что Том хотя бы на шаг отступит. Но тот, наоборот, делает плавный шаг вперёд, заранее решённый.       — E funziona?       Воздух застревает в груди.       Он должен сказать «нет», вот прямо сейчас выплюнуть это «нет» ему в лицо; нет и всё. Но язык не поворачивается, не может… не хочет, и Риддл ещё так смотрит, так чертовски внимательно смотрит, так цепко и голодно, будто не может не смотреть, а если уж делать это, то именно так. Да и сам Гарри не двигается: ноги приросли к полу.       Даже слов больше не нужно: Риддл, не торопясь, опускает взгляд на его губы. И Гарри рефлекторно облизывает их, чувствуя, как пересыхает во рту.       Дерьмо.       Дерьмо, дерьмо… Дерьмо!       Риддл подаётся вперёд, съедая последние дюймы своим присутствием. Впрочем, Гарри не уверен, кто из них сокращает расстояние первым. Может, тянутся одновременно, потому что уже в следующую секунду он чувствует его дыхание и губы касаются губ. Они горячие и влажные — это ново; слишком жадные, чтобы сделать вид, будто это ошибка.       Гарри не отстраняется. Он должен, обязан, но не делает этого — только вжимается сильнее, судорожно хватаясь пальцами за чужую мантию. А Том перехватывает его затылок, вплетая пальцы в волосы. Удерживает и контролирует его, и Гарри чувствует, как и без того шаткие баррикады — теперь-то он понимает — рушатся.       Искры пробегают по телу; Гарри невольно выдыхает в чужой рот, издавая приглушённый стон; Том ловит его и будто бы смакует с тихим:       — Dolce ragazzo…       Пальцы на затылке сжимаются крепче. Риддл мягко тянет, вынуждая Гарри откинуть голову и подчиниться. Он и не протестует; напротив, плавится в требовательном движении, и сердце колотится о рёбра, точно пытается проломить грудную клетку. Хочется глубже, хочется ближе, и он с ужасом вперемешку с восторгом осознаёт, что отвечает: язык Тома буквально вылизывает его рот, а он позволяет, невольно потираясь о чужое тело, придавившее его к двери.       Рука скользит вниз, очерчивает линию челюсти, и Гарри поддаётся замедленному взрыву ощущений. Треклятому фейерверку, что рассыпается искрами в животе. Он сам не свой и не узнаёт хриплый жадный вздох, что вырывается из горла хрипом, когда губы Тома спускаются ниже и прихватывают чувствительную — насколько он и понятия не имел — кожу у основания шеи. Прикосновение ощущается клеймом; оно по-хозяйски уверенное, отчего Гарри ведёт. Он знает, что должен остановить происходящее, остановить прямо сейчас…       Чёрт бы побрал эти губы!       Вместо этого пальцы сами впиваются в плечи Риддла, удерживая и притягивая.       — Quanto sei dolce… — его шёпот пьянит.       Гарри не отвечает. Он не может говорить: воздуха будто не хватает. И вздоха мало, и алчного глотка. Может, потому что он прижимается к нему бёдрами, животом, грудью — всем телом и всем своим существом. Трепещущим, как пламя свечи, что Риддл определённо чувствует.       — Tremi…       Слова обжигают интимностью тембра.       Гарри стискивает зубы, пытаясь унять дрожь, но куда там — дыхание сбито пульсирует в лёгких. Ловкие пальцы дёргают узел галстука, ослабляя; ворот рубашки распахивается, и тёплая ладонь ложится на ключицу, сдвигая ткань. Кожу тут же покалывает от прикосновения.       — Dimmi di fermarmi, — тянет Риддл.       Гарри хватается за его плечи, но не отталкивает.       — Basta?       Чужой голос — жидкий яд и тягучий мёд одновременно; проникает под кожу, отравляет кровь, заставляя сердце биться в каком-то рваном самоубийственном ритме, пока в голове мечется паническая мысль: он должен сказать «да». Ясно и чётко. Всего лишь одно короткое слово… Basta. Хватит. Остановить это безумие, пока не стало слишком поздно, пока он ещё помнит, кто он и где находится. И разум воет, что это неправильно, что это опасно, но тело… оно плавится, оно жаждет, оно молит о большем. Гарри чувствует, как воля рассыпается в прах от одной только близости этого тепла. Он запрокидывает голову, открывая горло, и шепчет, не узнавая собственного голоса:       — No.       Ощущение мазка языка от ключицы к шее отзывается разрядом тока в паху. Ноги слабеют. Риддл нарочито замедляется, точно смакуя его ответ; даёт Гарри эту бесконечную секунду, чтобы осознать всю глубину падения. Чтобы он понял, что именно сейчас позволил, чего не запретил.       — No? — уточняет вкрадчиво Том.       Ответ застревает в горле, вытесненный ощущениями: губы скользят выше, язык очерчивает острую линию челюсти, и от этой влажной полосы кожу покалывает холодом и жаром одновременно. Риддл ловит мочку уха, сжимает её зубами — не больно, но ощутимо, — тянет… дразнит.       Гарри срывается. Резкий выдох, ещё не оформившийся всхлип, вылетает из груди: он изнывает. Горит в лихорадке, потеряв всякий стыд. Пальцы судорожно комкают ткань чужой мантии, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире, который стремительно летит в пропасть, а Гарри вместе с ним. Возможно, даже быстрее.       — Il mio dolce ragazzo, по-прежнему считаешь, что эта «тема» не подходит для урока? — произносит Том хрипловато, обдавая дыханием шею.       В этом вопросе столько торжества, столько довольства, что Гарри должен бы разозлиться и оттолкнуть, но вместо этого он лишь тяжелее дышит, чувствуя себя пойманным, обнажённым и вскрытым. Пытается собрать мысли в кучу, но они рассыпаются как опрокинутая коробка с мозаикой.       — Я… — Гарри судорожно сглатывает, пытаясь смочить пересохшее горло.       Итальянский? Английский? Всё смешивается в бессмысленный шум.       — Вы… жутко непредсказуемы, — заключает он хрипло.       Слабая попытка защиты, почти капитуляция.       Том чуть отстраняется, заглядывая ему в глаза — и от этого взгляда Гарри едва ли не стонет, пока слышит:       — Mi piace sorprendere.       Пальцы Риддла бесцеремонно скользят под край рубашки, и тёплая, сухая ладонь накрывает рёбра — жар прожигает насквозь. От неожиданности — или от того, насколько это правильно ощущается, — Гарри вздрагивает всем телом, судорожно вцепляясь пальцами в жёсткое плечо. Реальность меняется, теряя привычную важность и чёткость; стены кабинета, заваленный пергаментами стол, Академия за окном — всё это теряет смысл, превращаясь в фон для прикосновения. Важно лишь оно; важен лишь человек перед ним.       — Том… — срывается с губ само собой имя, столь запретное, сколь интимное, похожее на мольбу, на заклинание.       — Sì? — Риддл вскидывает бровь, но в голосе ни капли удивления.       Его ладонь медленно оглаживает бок, пересчитывая рёбра, чертя карту мурашек, что волной тянутся от шеи к бёдрам. А сердце громыхает так, что удары отдаются в висках. Кажется, этот бешеный стук слышен даже в коридоре. Мысль о том, что в любую секунду ручка двери может дёрнуться, что кто-то может войти — а вдруг чары спадут? — должна бы отрезвить; но вместо этого она превращается в хлыст. Адреналин бьёт в голову сильнее огневиски: запрет обостряет каждую эмоцию, оставляя металлически-сладкий вкус на губах.       — Вы… — Гарри запинается; язык заплетается, а слова становятся каким-то чужеродными.       — М?       Риддл тихо усмехается, его рука скользит выше, вдоль позвоночника, заставляя Гарри выгнуться навстречу, а затем — резкая боль и вспышка удовольствия: зубы прихватывают нежную кожу на шее. И сильнее, чем раньше. Гарри не сдерживает стон — глухой и вибрирующий, он вырывается из груди. Мысли рвутся в клочья от каждого дюйма, пройденного чужой рукой. Гарри чувствует себя глиной; Гарри чувствует себя живым как никогда.       И Риддл пользуется его замешательством, губами касается уха и выдыхает:       — Non è abbastanza?       Гарри снова срывается на жалкий полустон-полувздох. Слабая, дрожащая ладонь сама собой отцепляется от плеча, скользит вверх, к шее, и задерживается там. Гарри впивается взглядом в его лицо — точёное, спокойное, пугающе красивое в этой близости, о которой он даже не мог помыслить, которую избегал, как огня — в попытке отыскать там хоть тень собственного безумия.       — В-вы… — голос предательски дрожит, а Гарри нужно отыскать хоть тень упрёка, заливая ту в тембр, как в форму для литья, — действительно собираетесь вести этот «урок» до конца?       Вот только звучит это как приглашение и в то же время вызов.       Том на секунду замирает, и в глазах тлеет всё то же удовлетворение.       — Potrei condurlo molto oltre… — шёпот огибает мочку уха обещанием и угрозой. — Но только если вы не скажете «достаточно».       Вместо ответа Гарри прижимается ближе.       К чёрту слова. Сейчас они кажутся фасадом, за которым больше нечего прятать; они всё только опошляют и портят. Превращаются в попытку обернуть бурю в набор звуков.       Его ладонь скользит вверх по шее Тома — кожа там обжигающе горячая, чуть влажная, — и пальцы нащупывают бешеный ритм чужого пульса. Эта живая, гулкая дробь под подушечками пальцев пьянит, и Гарри с нарочитой грубостью зарывается в густые тёмные волосы на затылке. Тянет, нет, он с силой дёргает Тома на себя, запрокидывая голову и перекрывая все пути к отступлению, когда запечатывает его рот поцелуем. Ни секунды заминки, ни единого мига на притворное удивление —Риддл принимает этот вызов и отвечает мгновенно. С пугающей первобытной жадностью, как если бы именно этот жест — эта внезапная вспышка смелости, граничащая с безрассудством — был единственным правильным ответом; единственным, который он был готов принять: он голодал, а Гарри наконец-то позволил ему насытиться.       Губы сплавляются в единое целое. Язык Тома вторгается в рот, уверенно исследуя нёбо и заставляя Гарри глухо простонать прямо в поцелуй. Звук тут же тонет, проглоченный и присвоенный Риддлом. Пальцы судорожно сжимаются на чужом затылке, оттягивая волосы, и в ответ тяжёлые ладони обхватывают его бёдра. Это бескомпромиссный рывок: Том дёргает его на себя с такой силой, что Гарри теряет равновесие, но не падает; лишь оказывается впечатан в крепкое тело.       Он бы соврал, скажи — нет, даже просто помысли, — что против. Ни капельки. Наоборот: его затапливает волна туманного веселья наравне с помутнением от столь тесного контакта, от ощущения, что они дышат друг другом, а нежность в поцелуе тает, уступая место треклятой страсти и впервые столь ощутимому голоду. Губы горят, даже саднят, тело ломит от фантомной боли каждого прикосновения, что внезапно становится ничтожным, потому что хочется, чтобы его ласкали всего и везде.       Гарри уже не знает, кто здесь теряет контроль. Он? Или Том? Чей разум плавится, как воск? Чья хвалёная выдержка трещит по швам? А была ли она вообще, эта выдержка?       Потому что Том вжимает его в себя с пугающей силой, а Гарри льнёт в ответ, словно кислород в комнате закончился и дышать можно только так — через поцелуй. Мир сужается до ярких фрагментов: жара чужих пальцев, скользящих под рубашку и сминающих ткань, резкого, собственнического укуса за нижнюю губу, вспышки боли, которая тут же переплавляется в тягучее, одуряющее возбуждение; и этого голода: звериного, одного на двоих.       — Maledizione, Potter! — глухо восклицает Риддл.       Он перехватывает запястья Гарри. Одно движение, и пальцы смыкаются кандалами, прижимая руки Гарри к его собственному телу или разводя их в стороны — Гарри даже не успевает понять. Он вздрагивает от того, насколько… ему это нравится. Внезапная беспомощность кружит голову.       — Sei troppo obbediente… o vuoi solo vedere fin dove posso spingermi?       Вместо очередного ответа Гарри запрокидывает голову, подставляясь и окончательно капитулируя без преждевременно вскинутого белого флага. Возможно, он и был: всё время валялся где-то в ногах, никем не видимый. Мысль ускользает столь же быстро, как и появляется, когда чужие губы дотрагиваются до ключицы. Касаются обманчиво-нежно, чтобы в следующий момент подарить Гарри болезненную дрожь жалящего поцелуя. Он скользит ниже, туда, где расстёгнутая рубашка открывает беззащитную полосу кожи, изучает, читает тело, пробует его на вкус, присваивает.       Гарри судорожно сглатывает, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами, чувствуя, как земля окончательно уходит из-под ног.       — Том, — имя молитвой срывается с губ.       — Il mio dolce ragazzo… — шепчет Том, и от этих слов у Гарри всё внутри трепещет, хотя он даже не до конца уверен в значении каждого итальянского оборота.       Интонация открывает тайный смысл: в ней плещется желание и пугающая, тёмная нежность, от которой нутро пронзает спазм. Гарри сполз бы по этой двери, если бы не Том. Длинные пальцы перехватывают его подбородок и приподнимают лицо, вынуждая смотреть прямо в глаза.       — Adesso capisci… — вкрадчиво спрашивает он, прожигая взглядом, — perché la nostra 'lezione' è così importante?       Гарри шумно сглатывает. Язык кажется тяжёлым и чужим, едва ворочается. А Том не ждёт ответа — проводит подушечкой большого пальца по нижней губе Гарри. Он оттягивает её вниз, бесстыдно касаясь влажной слизистой, проверяя податливость плоти, проверяя границы его покорности…       И Гарри, к своему жгучему стыду — или к одуряющему восторгу? — выдыхает:       — Si… capisco.       Пусть формулировка неуверенная, а голос и вовсе дрожит.       Том довольно щурится. Его губы снова находят губы Гарри и на этот раз без прелюдий настойчиво сминают их; он жарко, с нажимом целует, прямо заявляя свои права на каждый вздох, на каждый стон, на самого Гарри целиком. Здравый смысл не просто умолкает — он выгорает дотла, оставляя после себя звенящую тишину в голове. Никаких «нельзя». Нормы, правила, субординация — всё это осталось за закрытой дверью, возможно в другой реальности. Здесь и сейчас есть только гравитация, которая неумолимо тянет его в эту пугающе-маняющую бездну. И самое страшное — Гарри больше не хочет цепляться за край.       И Том продолжает: его пальцы действуют с пугающей ловкостью, застёжки мантии поддаются одна за другой, пуговицы рубашки словно сами выскальзывают из петель. Ткань распахивается, и прохладный воздух кабинета на секунду касается кожи, чтобы тут же смениться жаром чужих рук. Гарри подаётся навстречу, не в силах сдержать короткий, придушенный стон, который вибрирует в горле. Его руки дрожат, когда он тянется, чтобы ухватиться за лацканы мантии Тома, тянет тяжёлую ткань вниз, добираясь до ворота, — нужно хотя бы на мгновение выровнять этот безумный баланс сил. Непослушные пальцы касаются горячей кожи на шее Риддла, и тот резко выдыхает сквозь сжатые зубы — звук, от которого у Гарри подкашиваются колени.       Но инициатива наказуема. Или поощряема? Том перехватывает его запястья и снова вжимает их в деревянную поверхность над головой, держа одной рукой, а второй — скользит вниз. Она ложится на пах, накрывая возбуждение, и Гарри невольно подаётся бёдрами навстречу прикосновению, вымаливая о продолжении.       В горле мгновенно пересыхает, словно он наглотался песка. Гарри моргает, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на лице Тома, но картинка расплывается. Реальность сужается до пятен света, пляшущих на обратной стороне век, и оглушающего грохота собственного сердца.       — Voglio leccarti tutto, — шёпот Тома скользит по коже шеи. Он почти не касается губами, лишь дразнит дыханием, но каждое такое призрачное касание отзывается в теле Гарри волной неконтролируемой дрожи.       — Sì… — выдыхает он хрипло, закрывая глаза. Рассудок крошится, и он вслепую шарит по закоулкам сознания, собирая остатки итальянского: — Continua… per favore.       Том довольно усмехается — Гарри чувствует кожей этот тихий, вибрирующий смешок у самого уха. Ему не приходится повторять просьбу: Том без промедления накрывает его губы поцелуем, толкаясь языком так глубоко, что перехватывает дыхание, и бесстыдно имитируя фрикции, а рука на бёдрах очерчивает затвердевшую плоть сквозь ткань брюк, дразняще медленно скользя вверх и вниз. От этого трения Гарри судорожно стонет прямо в губы.       — Che reazione meravigliosa, — отрывается он от его рта, чтобы полюбоваться произведённым эффектом. Ему явно нравится ловить каждый, даже самый малейший отклик Гарри. — Dimmi, cosa vorresti?       Гарри до боли прикусывает и без того припухшую от поцелуев губу. Тело сначала напрягается, затем сжимается от силы толчка чистого вожделения. Он сглатывает вязкую слюну, пытаясь не думать о том, как опасно близко губы Тома; как жар его ладони прожигает брюки и бельё, дразня чувствительную плоть под ними.       — Я… — начинает он на выдохе.       — Не так, — тут же перебивает Том.       На итальянском… Чёрт!       — Io… io… — Гарри запинается, паникуя, потому что мысли плавятся, как сахар на огне, — non lo so…       Том хмыкает — то ли осуждающе, то ли поощряюще. И наказывает: костяшкой пальца с нажимом проводит прямо по головке члена. Гарри тут же вскидывает голову, чувствуя, как ткань белья становится влажной от выступившей смазки. Стыд смешивается с наслаждением в такой пропорции, что хочется умереть и воскреснуть одновременно.       — Non lo sai? — переспрашивает он убаюкивающей интонацией.       Гарри до боли в пальцах вцепляется в ткань его мантии, вжимаясь лопатками в твёрдое дерево двери. Это единственное, что удерживает его в вертикальном положении, пока мир вокруг ходит ходуном. А Риддл медлит. Не потому, что сомневается — о, он абсолютно уверен в своей власти (Гарри видит это по глазам), а потому, что упивается этим. Ему нравится смотреть, как зрачки Гарри расширяются, пожирая радужку; нравится слышать, как рвано, с присвистом он втягивает воздух, умирая от нетерпения — а именно так Гарри себя и представляет со стороны.       А затем Риддл наклоняется ближе, и губы почти касаются виска, когда он произносит:       — Io penso che lo sai perfettamente.       — …Non sono sicuro, — сипит Гарри.       Том смеётся, и этот звук скользит по коже как бархат.       — Sei così adorabile quando cerchi di mentire.       А в следующий миг Гарри давится собственным вздохом. Щелчок пряжки звучит в тишине как выстрел бомбарды; ремень выскальзывает из шлевок, словно змея, пуговица податливо ныряет из петли. Резкий звук расходящейся молнии бьёт по натянутым нервам. Горячая ладонь ныряет в бельё и обхватывает пульсирующую плоть. Гарри даже не пытается скрыть реакцию: вздох удовольствия вырывается из него задушенным мычанием, перерастая в протяжный стон, который он не в силах проглотить. Бёдра сами двигаются навстречу руке, а губы шевелятся:       — Ancora… Vi prego. Ancora…       В груди всё сжимается в тугую пружину, а в животе разливается жидкий металл — тяжёлое томительное напряжение ноет и едва ли не саднит. Чувства обостряются до предела: он ощущает всё до мельчайших деталей. И дыхание Тома, выбивающееся из ритма, что оставляет на его влажной коже невидимые ожоги. И руку… эта рука движется с такой болезненной, расчётливой медлительностью, будто цель — не доставить удовольствие, а заставить Гарри молить о пощаде. Гарри, впрочем, готов умолять: Риддл словно вплетается в его сознание, вытесняя оттуда всё остальное. Его взгляд жадно скользит по лицу Гарри, ловит каждую гримасу, каждый всхлипывающий вдох, присваивая их себе.       — Bravo ragazzo, — шепчет он.       И прежде чем Гарри успевает осознать смысл похвалы, его губы снова оказываются в плену, терзаемые чужими до лёгкого покалывания.       Он будто парит на грани, осознавая только накатывающее волнами удовольствие и хватку сильных пальцев. Круговое движение большим пальцем, сжатие, скольжение, шипение сквозь зубы, всего пара быстрых, рваных штрихов — и плотину прорывает. Гарри выгибается дугой, судорожно толкаясь в кулак. Он хрипит в чужой рот, чувствуя, как нутро спазмирует, скручивается и взрывается; как он содрогается всем телом, беспомощно изливаясь в руку Тома горячими толчками.       Где-то на периферии сознания, будто из-за толстого стекла, доносится довольный смешок.       Несколько долгих секунд Гарри просто не понимает, где находится и существует ли он вообще. Но кровь шумит в ушах, а сердце колотится о рёбра — значит, существует. Том не отпускает его — медленно и осторожно убирает руку, чуть сжимая напряжённые пальцы Гарри другой ладонью. Он даёт ему опереться, даёт успокоить дыхание, не прекращая изучать взглядом. И от этого внимания Гарри чувствует, как по позвоночнику снова пробегает дрожь — пламя не погасло, а лишь затаилось под кожей, готовое вспыхнуть снова.       — Не торопись, — хрипло роняет Том, проводя по влажной от испарины щеке Гарри; жест даже нежный, если бы не контекст, если бы не то, что произошло секунду назад.       С губ Гарри срывается странный звук — неловкий полусмешок. Реальность возвращается ударом под дых, особенно когда он видит, как Том поднимает испачканную ладонь к лицу. Взгляд Гарри прикипает к этому движению, не в силах оторваться оттого, как Том… показательно слизывает семя с пальцев, глядя Гарри прямо в глаза.       Да чёрт возьми!       Гарри резко закрывает глаза, втягивает воздух, но тот тяжёлый, пропитанный запахом Риддла, и пытается вернуть ясность мысли. Но ясности нет. Есть только волна жара, которая поднимается внутри от одной мысли о том, что именно сейчас сделал Том. Это унизительно? Или возбуждающе? Грань стёрта.       — Что… — Гарри приоткрывает веки и запинается, чувствуя, как чужая рука оглаживает его живот, успокаивая или запоминая рельеф. — Что теперь?       Том смотрит на него нечитаемым взглядом, разрывая контакт, но не отстраняется совсем.       — Теперь, — задумчиво произносит он, опуская взгляд на одежду Гарри, — придётся как минимум привести тебя в надлежащий вид.       Пусть тон звучит обманчиво буднично, однако в глазах пляшут насмешливые искорки. Гарри чувствует, как краска заливает лицо, шею, уши. Он только сейчас до конца осознаёт, как выглядит: расхристанный, тяжело дышащий, со спущенными брюками, прижатый к двери класса. А Риддл тем временем легко касается пальцами воротника и начинает расправлять складки. Он делает это без спешки, будто бы намеренно растягивая время между ними. Его пальцы, застёгивая пуговицу за пуговицей, будто невзначай касаются разгорячённой кожи: ключицы, ямки на шее, груди, живота. Каждое касание — напоминание. Он откровенно и напоказ наслаждается моментом, методично поправляя одежду на Гарри, что выглядит не как срочное устранение улик, а больше как эдакая церемония. Ритуал…       — Вот так, — тянет он, щёлкая последней застёжкой на мантии и слегка одёргивая её на плечах Гарри. Он отступает на шаг, любуясь делом своих рук. — Почти идеально.       Гарри хмурится.       — Почти?       Том делает вид, что задумался. Его взгляд оценивающе скользит с ног до головы, задерживаясь на лице.       — Ты всё ещё выглядишь так, будто пережил… весьма насыщенный вечер.       Жар, который только начал спадать, вспыхивает с новой силой.       — Может, потому что я пережил? — огрызается он, пытаясь скрыть смущение за дерзостью.       Риддл усмехается.       — Спорный вопрос. Но признаю, ты справился на «Удовлетворительно».       — Удовлетворительно? — Гарри оскорблённо щурится. После того, что только что было, это звучит как издёвка. — Sufficiente?       — Ты хотел бы «Превосходно»? — Том склоняет голову к плечу.       Внутри вскипает упрямство и не только оно.       — Я рассчитывал… вернуть вам любезность.       — Не будь таким жадным, — он делает плавный шаг назад, увеличивая дистанцию, но продолжает едва заметно улыбаться. — Учёба не терпит спешки. Как и некоторые другие… процессы. Всему своё время.       Гарри закатывает глаза.       — Всё с вами ясно.       Он разворачивается к двери, но обнаруживает, что она всё ещё закрыта.       — Ах да, — роняет Том за спиной. — Чуть не забыл.       Он делает короткий взмах палочкой, и замок щёлкает. Гарри бросает на него подозрительный взгляд исподлобья.       — Дело ведь не в правилах, формально это не занятие… Вы специально её заперли?       — Non pensare così male di me.       Гарри хмыкает.       — Уже поздно.       Том едва заметно приподнимает бровь.       — Что ж… — тянет он вкрадчиво. — Тогда, боюсь, завтра нам придётся приложить ещё больше усилий, чтобы улучшить ваши, кхм, навыки.       Гарри вскидывает голову, вспыхивая как спичка. В голове мгновенно всплывают картинки последних десяти минут, и рот открывается для возмущенной реплики, но Том опережает его:       — Я говорил об итальянском, Поттер, — уголок рта дёргается в насмешке. — А вы о чём подумали?       Гарри давится воздухом. Что-то буркнув себе под нос — нечленораздельное и грубое, — он наконец выскальзывает за дверь.       Но даже уходя, он физически чувствует чужой взгляд. И это ощущение остаётся с ним даже тогда, когда он окончательно скрывается за углом, заходит в уборную и резко садится на корточки, запуская руки в волосы и оттягивая те за корни в попытке отрезвить себя болью.       Что он наделал?.. Господи, что он только что наделал?       Разум в панике мечется и кричит, что это катастрофа, что это безумие, что он перешёл черту, из-за которой нет возврата. Но губы… Они горят огнём. И против воли, вопреки всему здравому смыслу и ужасу, на лице Гарри медленно растягивается совершенно глупая, счастливая улыбка.              

      ***

             Гарри вскрывает конверт, и знакомый, родной запах чернил и табака на мгновение переносит его домой. Почерк отца он узнаёт сразу. Тот всегда писал чётко, аккуратно, без лишних завитушек:              «Гарри,        Был рад получить от тебя весточку. Не переживай, что письмо вышло сумбурным — я прекрасно понимаю, каково это оказаться в чужой стране, где даже «привет» звучит как сложное заклинание, — то ещё испытание. Но зная тебя, я уверен: ты справишься. Ты всегда справляешься.       Орден Волка… Их философия напоминает мне о старых добрых временах, когда мы в стенах Хогвартса тоже бегали своей стаей. Я рад, что ты нашёл людей, с которыми не чувствуешь себя одиноким. Это самое главное, Гарри, — держись их: друзья — мощная магия в сердце каждого человека.       А насчёт учёбы не загоняй себя. И если палочка пока кажется чужой или ты «держишь её не тем концом», просто дай себе время. Практика всегда была твоей сильной стороной, так что новые методы скоро покажутся тебе не такими уж и новыми, вот увидишь. Профессора… что ж, звучит так, будто скучать тебе точно не придётся. Передавай привет этой Равелли — её подход мне уже нравится.       И касательно твоего куратора, Тома Риддла… Ты написал о нём всего одну строчку: «Он помогает мне освоиться». Звучит очень уж лаконично для человека, с которым ты, судя по всему, проводишь много времени. Надеюсь, он толковый парень и действительно помогает, а не только умничает.       Буду рад, если расскажешь больше.       С любовью, папа».              Гарри перечитывает письмо. Раз. Другой… Взгляд спотыкается о строчки в конце: «Надеюсь, он действительно помогает…» «…проводишь много времени».       Гарри нервно прикусывает губу — и тут же шипит от острой боли: саднящая, припухшая ранка напоминает о вчерашнем. Напоминает о зубах, которые её оставили и о той «помощи», которую он получил. Стыд обжигает лицо. Отец пишет с такой теплотой, с таким безоговорочным доверием, а Гарри стоит здесь, с горящими щеками и ноющей пустотой внизу живота, и понимает, что не может рассказать правду.       Что бы он сказал, узнай он, как именно Том Риддл помогает Гарри «осваиваться»? Что бы он сделал, если бы увидел, как этот «толковый парень» наслаждается тем, как Гарри теряет голову в его присутствии? Как они зачастую тренируют язык не совсем традиционными способами?       Перед глазами, перекрывая всё, вспыхивает вчерашний вечер.       — Parlami, mio dolce, di quanto stai bene.       Гарри снова физически ощущает твёрдую поверхность стола, врезающуюся в лопатки, и сводящий с ума контраст влажной, обжигающей тесноты чужого рта. Он чувствует скольжение языка; чувствует восхитительную тугость глотки, когда Том, глядя ему прямо в глаза, заглатывает по самые яйца, не давая ни шанса на вдох.       Он всхлипывает не в силах унять крупную дрожь в бёдрах. И тогда Том останавливается. Не отпускает, нет-нет — лишь замирает, удерживая его на краю пропасти.       — Racconta, e io continuerò. — Он дразняще скользит языком вверх, от основания к головке, не разрывая зрительного контакта.       Гарри вздрагивает всем телом, выныривая в настоящее. Воспоминание всё ещё тлеет перед глазами — яркое, как ожог, — и письмо отца едва не выскальзывает из ослабевших пальцев. Он осторожно кладёт пергамент на стол, подальше от себя, и смотрит на чистый лист бумаги.       Хорошо, что отец не спросил про другую сторону жизни: друзей-то он нашёл, но что насчёт того самого «может, тебе кто-нибудь нравится»? Нравится. Нравится настолько, что переворачивает его мир вверх дном одним своим присутствием.       Гарри улыбается про себя и макает перо в чернила. То зависает над пергаментом, и капля чернил срывается, падая тёмной кляксой, но Гарри быстро стирает её заклинанием. Он делает глубокий вдох и начинает писать. Почерк выходит чуть более корявым, чем обычно, но он надеется, что отец спишет это на усталость.              «Отец,       Здесь время течёт иначе — иногда кажется, что дни сливаются в один бесконечный поток, и я просто не успеваю следить за календарём.       Ты прав насчёт перемен. Фиренталь совсем не похож на Хогвартс, но я начинаю привыкать. Лучше узнаю Волков: они ещё и немного безумные (в хорошем смысле), но я чувствую себя, что странно, в безопасности. А вот касательно итальянского ничем не могу тебя порадовать: язык всё ещё даётся мне с боем, но я стараюсь.       Ты спрашивал о кураторе…»       Гарри останавливается — кончик пера царапает бумагу. Он снова невольно проводит языком по припухшей губе, чувствуя фантомный вкус чужой кожи.       «…Он — человек сложный. И очень требовательный. Вероятно, самый требовательный учитель, который у меня когда-либо был. Он не терпит лени и заставляет меня работать на пределе возможностей, а его методы специфичны. Иногда это выматывает, честно говоря. Но я не могу отрицать, что это работает. С ним я узнаю вещи, о которых раньше даже не подозревал. Так что не волнуйся: я в надёжных руках.       Надеюсь, у тебя всё хорошо на работе — сам ты тоже не особо многословен на этот счёт.       С любовью,       Гарри»       Он ставит точку, которая выходит слишком жирной, на грани с очередной кляксой, словно в неё он вложил всё то, что осталось невысказанным.       «В надёжных руках».       Гарри откидывается на спинку стула и закрывает глаза, чувствуя, как по телу снова пробегает дрожь.       Знал бы отец, насколько крепко эти руки его держат и как сильно Гарри не хочет, чтобы они его отпускали.       Он хмыкает, пряча письмо в сумку.       Что ж, отец просил правды, а Гарри подал её… под определённым соусом. Самым нейтральным из всех.       Он выходит из общежития, но едва успевает немного пройти, как слышит звук шагов в дальнем конце коридора. Гарри замирает, замечая знакомый силуэт в полумраке арок. Инстинкт срабатывает быстрее мысли: прежде чем его успевают заметить, он делает шаг назад, растворяясь в густой тени ниши.       Разумеется, он не сбегает, лишь на время затаивается, чтобы понаблюдать. А Риддл идёт спокойно, погружённый в себя и ничего не замечающий вокруг — разумеется, это видимость. Том замечает его. Всегда. Чувствует его присутствие так же, как акула чувствует кровь в воде.       Подтверждение не заставляет себя ждать: одно смазанное движение, шаг в сторону — и тень ниши укрывает уже двоих.       — Ti nascondi da me, Potter? — спрашивает он мягко.       Гарри вскидывает подбородок, делая вид, что ничуть не удивлён.       — Не всё крутится вокруг вас, сэр.       Том улыбается.       — Oh, ma certo…       И прежде чем Гарри успевает добавить хоть слово, Риддл подаётся вперёд, твёрдо вжимаясь губами в губы. Гарри вздрагивает от напора и тут же раскрывает рот, выпуская едва слышный вздох наслаждения. Каждое прикосновение, что разряд тока по оголённым нервам.       Том чуть отстраняется, но лишь на дюйм, чувствуя столь радостный приём.       — Così docile stasera.       Гарри шумно выдыхает, опаляя его губы своим дыханием.       — Скажите сразу, что скучали.       Том тихо смеётся.       — Lo ammetto, anima mia.       Прохладные пальцы мягко дотрагиваются до щеки Гарри, очерчивают скулу, касаясь пряди волос, а затем он шепчет:        — Увидимся на уроке.       И он уходит, оставляя после себя привкус чего-то запретного на губах.       Гарри остаётся в тени. Он прислоняется затылком к холодной каменной стене, пытаясь перевести дыхание и унять сердцебиение.       Anima mia?       Он медленно проводит языком по припухшим губам, где всё ещё тлеет след поцелуя, и хмыкает.