Тихо внутри нас

Соколу не нравилось ездить в чужих машинах в качестве попутчика или в любом существующем общественном транспорте. Он вовсе не ненавидел людей, только вот терпеть чьё-либо присутствие всё равно оказывалось труднее, чем быть в одиночестве, без пустой болтовни про умершую собачку, погибшего деда, скончавшегося попугая или сгнившее дерево на лужайке. Сокол любил, когда никто до него не докапывался, когда он, нацепив на голову наушники и слушая Metallica или Nine Inch Nails — классика рока всегда была его главной страстью, — наслаждался, ну или пытался, однотипными видами за окном. Сокол находил в этом что-то уникальное — вот так путешествовать по бескрайним зелёным просторам, чтобы в итоге добраться до заветного пункта назначения, где тебя либо отчитают по самое не хочу, либо примут с распростёртыми объятиями. На самом деле, Сокол до сих пор не знал, зачем согласился на авантюру. Зачем позволил друзьям вытащить свою ленивую задницу со съёмной квартиры в Орландо, где он обучался на археолога, в забытый всеми Брукер с населением чуть больше трёхсот человек. Наверное, всё дело в банальной усталости от унылого существования в четырёх стенах, где даже сидение за компьютером пресытилось, от телефона тошнило, а лето и каникулы, протекающие до ужаса медленно, вызывали только головную боль. Ещё изрядно доставали постоянные сообщения от отца, которые Сокола не радовали, а лишь раздражали. Он игнорировал их по несколько дней и отвечал только в том случае, когда ему уже настойчиво трезвонили, когда вместо: «Сынок, как у тебя дела?» — говорили: «Я всё понимаю, у нас не самые тёплые отношения, но твоё неуважение ко мне печалит». Каждый раз Сокол лишь отмахивался, предпочитая побыстрее перейти к сути. И каждый раз эти идиотские звонки затягивались на час. На, чёрт возьми, целый час, а иногда и вовсе больше. Он терпеть не мог разговаривать по телефону. Ненавидел впустую тратить время, ненавидел слишком мягкие подушки, подгорелые чипсы, настоявшиеся в молоке хлопья, ненавидел… Пожалуй, легче сказать, что он любил, ведь список «Всё говно и отстой» имел огромную протяжённость. Сокол ехал больше часа с каким-то странным молчаливым мужчиной, согласившимся за кругленькую сумму довезти, и Сокола уже, кажется, начинало укачивать. По крайней мере, самочувствие из-за неудобного и жёсткого сиденья оставляло желать лучшего. Он мечтал завалиться на любую, даже самую дешёвую, кровать, распластаться на ней и больше никогда не вставать. Одно радовало — его не донимали. Мужик слушал свою музыку на старом шипящем радиоприёмнике в такой же ужасно старой машине. Если Сокол не ошибался — это Nissan Stanza 1990, а он, стоит заметить, худо разбирался в автомобилях и лишь помнил картинки в энциклопедии для детей, где дегенеративным языком рассказывали про компании, производящие машины, про их первые экземпляры и последние. Книга ему досталась от отца на двенадцатый день рождения. Тот, видимо, наивно подумал, что морги на четырёх колёсах будут пацану в самом расцвете сил интереснее, чем новенькая PlayStation. Он никогда не понимал, чего желал его сын. Сокол фыркнул, глядя в экран телефона, где двигались полоски — в такт музыке, игравшей в наушниках. Он зевнул, прикидывая в голове время оставшегося пути. Получилось негусто — где-то ещё чуть больше получаса. Полный отстой. Чувствуя сильную сонливость, Сокол откинулся на спинку сиденья. Вся дорога оказалась для него более утомительной, чем предполагалось изначально. Хотя нет. Он и так осознавал, через какое дерьмо пройдёт, прежде чем его нога ступит на землю Брукера, однако, как и у любого человека, у него имелась маленькая, прямо-таки малюсенькая надежда, что пронесёт. Не пронесло. Как жаль. Возможно, стоило всё-таки воспользоваться кредиткой отца и заказать машину чуть более... современную. Только тогда сразу же последует куча вопросов, звонков, сообщений... Боже, к чёрту. Сокол лучше помрёт, чем будет обращаться к нему. Отец вовсе не являлся гнидой, каких ещё поискать, или тем самым придурком, ушедшим и никогда не вернувшимся. Ну, почти не являлся, если не учитывать кучу деталей, оставшихся в далёком прошлом. К тому же Сокол — самостоятельный мальчик, способный без посторонней подачки разобраться с делами. Тем более это всего-то нелепая поездка к друзьям. Двухчасовая поездка по платной, мать её, дороге. Чудесное ощущение пустующего кошелька, в котором и так повесилась не только мышь, а ещё кошка, собака, какая-нибудь плешивая птица и, конечно, нервы Сокола. Как славно (и одновременно с тем паршиво), что он останется у них на долгое время. Не придётся ещё терпеть два кошмарных часа, длящихся очень долго, словно Сокол попал в Ад, где черти зациклили одно событие и прокручивали его, прокручивали, насилуя мозги бедного грешника. Весёлая вырисовывалась картина. Может, подумать об этом на досуге? А зачем?.. Сокол зевнул, без особого интереса смотря в окно, где мелькали лесные массивы, и даже не заметил, как задремал. А проснулся он лишь тогда, когда водитель резко остановился и грубо окликнул своего пассажира. Этого мужика явно пёрло на старину, ведь даже одет он был в какую-то потёртую джинсовую куртку, повидавшую лучшие времена. А ещё эта отстойная кепка… Сокол, поджимая губы и подавляя очередной зевок, очень захотел показать средний палец ради собственного удовлетворения, только сонливый мозг, к счастью, этот рисковый трюк не выдал. Сокол подобрал широкий во всех смыслах рюкзак и кое-как вывалился наружу, наблюдая скучные виды Брукера. Даже Dollar General — магазин единой цены, — виднеющийся неподалёку, не спасал ситуацию. И где, спрашивается, Меде́я, обещавшая встретить? Неужели её задержал Де́леан, умоляющий не привозить Сокола? С ним всегда были натянутые отношения, в отличие от Медеи, обучающейся также в Орландо на археолога. Сокол дружил с ней с детства — так повелось. Конечно, они стали лучшими друзьями не сразу — потребовалось много детских истерик и обосранных горшков, прежде чем удалось поймать волну. Вместе они, на одном вайбе, поступили в университет, и Медея встретилась там с Делеаном, с которым переписывалась до этого по интернету. Так он и затесался в их компанию — к великому огорчению Сокола. Делеан хорошо общался с Медеей — настолько хорошо, что вступил с ней в серьёзные отношения, а вот с Соколом… Пожалуй, навряд ли они станут лучшими друганами, напивающимися до посинения в баре и заказывающими стриптизёрш на дни рождения. Грустно ли? «Три раза насрать», — так бы отреагировал Сокол. Потоптавшись пару минут на одном месте, походив кругами и лицезрев совершенно безлюдное пространство, он решил позвонить Медее и спросить, где она, зараза такая, пропадает. Сняв наушники и уткнувшись в экран телефона, Сокол неожиданно для самого себя не только услышал звякнувшую цепь, а ещё почувствовал смрад, резко ударивший в нос. Он знал, кому принадлежал этот тошнотворный запах, будто все мертвецы — будучи с конечностями и без — восстали из могил и прошествовали вальяжной походкой сюда, прямиком в Брукер. Конечно, иногда от него пахло цивильно, когда этот придурок находился в добром расположении духа, только вот сейчас, кажется, было какое-то недовольство. Злоба. Раздражение? — Сокол. — Вот же говно. — Сокол дрожащей рукой, настойчиво игнорируя незваного гостя, искал номер Медеи, но безрезультатно — всё плыло перед глазами. — Говно, говно, говно… — Не смей делать вид, что меня нет. — Рука с тремя костяными фалангами коснулась плеча Сокола, нарочито мягко провела по его уху и дёрнула серёжку, вызвав шипение и болезненный стон. — Или мне снова следует сообщить, что ты — бесполезное ничтожество, и даже твоя лучшая подружка забыла про тебя? Ой, а я ведь уже сказал. Как печально. Совсем не умею держать язык за зубами. Сокол выключил телефон и приподнял голову, встречаясь лицом к лицу с ней — тульпой, вышедшей из-под контроля, созданной когда-то из благих целей, однако заимевшей неуместный разум и ведущей себя… слишком осознанно для плода фантазии. — Завали свой рот, Ахеро́н, — раздражённо фыркнул Сокол, скрывая за показушной грубостью неподдельный страх — его всегда трясло, когда тульпа возвращалась к нему в самые уязвлённые моменты. — Она приедет, понял? Приедет. Мы с ней договорились. Она никогда меня не обманывала. — Никогда — лишь слово, необразованное животное. То, что ты воспринимаешь за желаемое, может быть лишь приятной ложью. — Ахерон, сощурив белые глаза, походил из-за своей чёрной свободной куртки и дурацкого кожаного ошейника с толстой оборванной цепью на собаку, сбежавшую с привязи. — Подумай, как можно пропустить столь важную встречу? Если бы ты был дорог, то про тебя бы не забыли. Напрашивается один ответ: ты просто жалкий человечек, надеющийся, что хоть кому-то нужен. — Если бы не костяная челюсть, ограничивающая мимику, он бы самодовольно улыбнулся. — Так отчаянно цепляющийся за людское тепло и так ничтожно падающий с небес на землю. Несчастный, беспомощный, убогий червяк. Сокол помотал головой, отрицая всё сказанное Ахероном. Почему он вообще посчитал, что имя, олицетворяющее в «Одиссее» реку мёртвых, чудовище по ирландской мифологии и зверя с огромной головой по индуистской, — отличное название для тульпы? Наверное, потому что тогда Сокол находился под впечатлением от всякого жуткого, пробирающего до костей. Он решил, такой защитник, пускай и имеющий не самые весёлые и приятные корни, будет любить его. Будет порицать любого неугодного, посмевшего как-то косо глянуть. И поначалу так действительно происходило: Ахерон выглядел иначе — более человечно и по-доброму, он дарил внимание, остро необходимое Соколу. А теперь же происходило так, что Ахерон положил на него огромный такой хер. Он наплевал на чувства, превратился в того самого монстра, не поддерживающего в трудные минуты, а только больше нагнетающего, мучающего, убивающего всё живое внутри человеческого тела, а особенно — психику. — Закройся, ок? — потребовал Сокол и стиснул зубы. — Ты ничего о ней не знаешь. — Я знаю всё, что знаешь ты. Даже знаю про того никчёмного и посредственного недотёпу. — Ахерон, сохраняя завидную осанку, подразумевал Делеана. — Неужели он действительно считает, что сможет заниматься политикой? Живя в такой глуши? Ха-ха. Идиот. — У него всё выйдет, — процедил Сокол. — Ты сам в это не веришь. Не лги хотя бы мне. Я осведомлён обо всех твоих секретах. — Ахерон любезно заправил чужую выбившуюся прядь тёмно-русых волос, озадачив Сокола, с трудом проглотившего ком в горле. — Твоё презрение к нему слишком сильно, чтобы говорить о нём хорошо. — Нет. Заткнись. Просто заткнись! Я не хочу слушать тебя. Отвали от меня нахрен... — прикрикнул Сокол. — Сдохни в канаве, ублюдок. Уберись! Ахерон рассмеялся, тронул невзначай висевший на шее человека кулон с расколотым черепом, и Сокол невольно задрожал. Медея неоднократно просила обратиться к специалисту и пройти надлежащую терапию. Она просила позаботиться о себе. Просила… Господи, о чём она только не просила. И ведь Сокол отмахивался от подруги, считая себя умнее всех, будто самостоятельно справиться с голосом в башке — дело плёвое, если контролировать эмоции. Ни черта подобного. Ни эмоции, ни Ахерона — ничего не получалось контролировать. Он для него — как красный флаг для быка, бегущего напролом. Возникала тульпа — появлялись проблемы. Всё закономерно. Как же Сокол устал. — Эй? Сокол? Он моментально развернулся и увидел перед собой миловидную девушку с родными карими глазами и рыжими, очень пышными волосами, которые всегда восхищали Сокола мягкостью. А ещё эти прекрасные веснушки — совсем как у него, тоже умиляли. Не знай он её родословную, то решил бы, Медея — его сестра, уж слишком похожи. Сокол немного расслабился, попытался взять себя в руки и улыбнулся Медее, обеспокоенно его рассматривавшей. — Ты совсем исхудал. Ты что, экономил на еде? — Я просто… — Сокол замялся, не имея ни малейшего понятия, как признаться в правде, где не экономия повлияла, а банальное нежелание что-либо покупать и готовить. — Ничего такого, правда. Всё нормуль, не парься. — Я… — Медея поджала губы, отказываясь продолжать читать нотации. — Прости, я немного припозднилась. Долго собиралась… Как твоё, ну, самочувствие? Как отец? — Всё параша. Давай лучше не будем обсуждать личное на улице, лады? Я тут это, ну, немного не в ресурсе. Да уж... Медея с явной нервозностью почесала руку, затем — щеку. Она кивнула и растянула губы в кривой улыбке, и Сокол не сдержался от закатывания глаз. У него складывалось ощущение, будто они не виделись как минимум пару лет — всё сквозило неловкостью, какой-то натянутостью. Они друзья в конце концов или так — насрато? Что за ерунда творилась между ними? — Делеан ждёт нас в машине, — тихо произнесла Медея. — Пойдём. — Ага. Сокол поспешно огляделся, с радостью отмечая, что Ахерон к чертям собачьим перестал мелькать перед глазами. Отсутствие тульпы делало его в миллион раз счастливей. Он не мог долго терпеть общество этого маразматика, высасывавшего всю жизненную энергию. А ещё, конечно, из-за которого все считали Сокола сумасшедшим. Он быстро дошёл до машины — в этот раз приличный серебристый Toyota Prius, на который Делеан сумел накопить не без помощи конченой матери. Та стерва — Сокол не встречал её лично — по рассказам очень много кричала и мало приносила пользы, если не считать, конечно, данную сделку с сыном, вынуждающую Делеана по малейшей просьбе выполнять всю её бумажную работу, отвечать на звонки, общаться с клиентами — в общем, быть этаким бесплатным секретарём у деспотичной начальницы. И всё же этот автомобиль вызывал у Сокола, так и не сумевшего накопить на собственный, зависть. Иногда он невольно возвращался к предложению отца купить какую-нибудь спортивную машину за баснословные деньги, чтобы быть самым крутым и обеспеченным на районе. Однако Сокол послал в жопу любые излишества, предпочитая жить в съёмной квартире с не самым приличным ремонтом, обучаться не в MIT и не в Стэнфордском университете, иметь не собственный остров где-нибудь в Тихом океане, не место на Марсе. Он безуспешно пытался доказать отцу, что любовь измеряется не крутой тачкой, не огромной двухэтажной виллой с подземной парковкой — не чем-нибудь материальным. Сокол отказался от обеспеченной жизни из-за детских обид, тянувшихся с ним до сих пор — при его-то двадцати годах. — Привет, Ке… — Медея, севшая спереди, ударила Делеана по плечу, и тот тут же исправился: — Сокол, точно. Давно не виделись. — Давай, скажи, как по мне скучал, беложопый, — съязвил Сокол, устроившись сзади и скривившись от висевшего странного пера на зеркале. — Чё за шляпу ты придумал? Нахер тебе эта беспонтовая залупа? Она же весь обзор занимает, — раскритиковал он, звуча намеренно высокомерно. — Ты чё, рил записался в коренные жители Америки? А где, э-э, твоя стая таких же беложопых, о великий Вождь Хуёв? — О чём ты… — Делеан резко замолчал, он лишь спустя пару секунд осознал смысл этого неясного лепета. — Перо просто талисман, Сокол. — А ещё мой подарок, — добавила Медея с очевидным укором. — Ох ты ж бл… — Сокол примирительно поднял руки. — Ладно-ладно, это вовсе не залупа. Очень классная штука. Я б тоже себе повесил. Наверное, — поспешил исправиться он, глядя на белую макушку Делеана: страдать альбинизмом в такую жаркую погодку, наверное, гиблое дело. — Стану маркетологом, короче, и буду продавать всем такие пёрышки. Клянусь, весь мировой рынок будет моим. — Боже… — только и произнёс Делеан, так и не снявший брутальные солнечные очки, а ещё выглядевший откровенно стрёмно в полностью закрытой одежде, из-за которой у Сокола потекла капелька пота с виска. — Чё ты божкаешь? Бога нет, есть только пёрышко. Аве. На этот раз Делеан учтиво проигнорировал, спасая себя от бессмысленного разговора, полного унижений. Сокол знал, как тот не любил прозвища, грубые словечки, маты — всё, что не входило в джентльменский набор под названием «Душнила». Только это всё равно не мешало ему прикалываться над ним, испытывать чужие нервы на прочность: было что-то в издевательстве над альбиносом увеселительное. Разумеется, будь Делеан не с белыми волосами, а с коричневыми, ничего бы не поменялось, разве что прозвище: на какое-нибудь «говножуй» или «дерьмоед». Сокол не порицал альбиносов, чуваков с манией заказывать порно с фурри, фанатов-сталкеров и прочий странный люд. Просто с Делеаном, прячущимся от солнца, вышло так. Никак, если кратко. Да и слово «беложопый» никак не связывалось с бледной и болезненной кожей. Или связывалось? Сокол не понял. Его генератор кличек работал коряво. Наверное, ему стоило называть его «слепошарой» или «очкастым» — Делеан всё же, в силу своего заболевания, имел проблемы со зрением, из-за чего носил линзы. Только Медея за подобные оскорбления точно прибьёт Сокола, а ему хотелось ещё пожить. Хотя бы немного. — Если честно, Сокол, у меня тоже есть для тебя небольшой подарок, — поделилась Медея, когда Делеан выехал на более-менее нормальную дорогу. — Спасибо, Медея. Она кивнула. И вновь решила завести не клеящийся диалог: — Так что? Как твоё самочувствие? — Зашибись, — кратко ответил Сокол и показал большой палец, на что Делеан фыркнул. — Ты ведь не поговорил нормально с отцом, да? — поинтересовалась невзначай Медея. — Ты часто упоминал его в нашей переписке. — В жопу его. Желательно, в самую поносную жопу. — Сокол, ты… Я понимаю, у вас натянутые отношения, но... — Она взяла короткую паузу. — Ты бы мог… вылечиться, если бы поделился с ним своими переживаниями. — Не начинай. — Она права, — вмешался Делеан. — Это уже походит на шизофрению. С таким нельзя шутить. — Вы, клоуны, позвали меня ради нравоучительных речей? — вопросил Сокол. — У нас есть тема покруче, не? Тем не нашлось, если только не учитывать, что Медея и Делеан, погрузившись ненадолго в тишину, начали общаться между собой. Они обсуждали раздражающую бытовуху, где Медея просила не издеваться над сливом в ванной и по возможности сразу заливать гель для труб, а Делеан же спрашивал про вечерние блюда, которые ему нужно будет приготовить. В итоге оба пришли к консенсусу и продолжили ехать в молчании. Сокол терпеть не мог бытовуху и всё вытекающее из неё. Он ненавидел поддерживать порядок и особенно готовить. Для него это — испытание на выдержку, будто заставляли пройти километровый забег с препятствиями. Только здесь было необходимо укротить отстойную плиту с жирными пятнами на поверхности, почерневшую сковороду и какие-то неясные замороженные котлеты, разваливавшиеся при прожарке, отчего те походили на кучку бледной, очень неаппетитно пахнущей фигни прямиком из игры Resident. Поэтому ещё один плюс этой поездки — возможность избавиться от всего мирского и отдать дело в руки профессионалам. В данном случае экспертом выступал Делеан, готовящий в сто раз лучше, чем Сокол или Медея. Будь он чуть поумнее, то выбрал бы карьеру повара, а не политика. Идиот, что с него взять. Не успел Сокол словить дзен в машине — они уже приехали. Делеан заезжал во двор небольшого двухэтажного синего дома с белой крышей — интересное цветовое решение — и ждал, пока откроются ворота в гараж. — Звиздец, — присвистнул Сокол и облокотился на передние сиденья. — Ну, дёшево и сердито, полагаю. — О чём ты? — К нему повернулась Медея. — Да дизайн у вас нелепый. — Я дам тебе кисти в руки и дерзай — перекрашивай, — отреагировала с обидой Медея и уже собиралась выйти наружу, когда Делеан уместил машину и заглушил двигатель. — Мне лично нравится. — Ну, если нравится, то это святое, — с умным видом покивал Сокол и взял рюкзак со всеми вещами, следуя примеру Медеи и выбираясь на улицу. — Ничего не имею против. — Правильное решение, — прокомментировал Делеан, не сумевший по первому нажатию на кнопку закрыть ворота. Медея тем временем открыла дверь, соединявшую дом с гаражом, и Сокол, не отставая, пробрался внутрь, с удовольствием замечая, что внешний вид преобразился: пускай здесь и преобладал белый цвет, тут имелся хороший, современный ремонт, сразу вызывавший уважение. Он усмехнулся собственным мыслям, коря себя за оценку чужой недвижимости. Какое ему, собственно, дело? Он что, риэлтор? Или покупатель? — Хорошо вы тут обустроились. — Да. Нам с Делеаном пришлось повозиться. — Медея улыбнулась и перевела всё внимание на Сокола. — Не ругайся с ним, пожалуйста. И не груби. Это некрасиво. — Я и не грублю. С каких пор? — Ты не слышишь себя со стороны. Ты очень плохо с ним общаешься. Он может этого не показывать, но ему неприятно. Мне тоже, поверь. — Медея скрестила руки на груди, а её выражение сделалось неожиданно хмурым. — Ты не ребёнок. Ты должен следить за своими действиями. Поэтому прекрати сквернословить и оскорблять Делеана, договорились? Мы ведь друзья, а не бомжи с улицы. К тому же не забывай, что ты в гостях. Пожалуйста. Сокол закатил глаза. Медея нечасто отчитывала его — и всегда метко. После этого ему хотелось как подростку с юношеским максимализмом убежать в комнату, громко закрыть дверь и включить музыку на полную катушку. Увы, воплотить фантазию в жизнь не вышло. И не потому, что Сокол должен был перерасти такое состояние. Он увидел собаку палево светло-кремового цвета, кажется, до этого очень крепко спавшую и потому передвигавшуюся немного вяло. Как только она заметила Медею и в особенности Сокола, её хвост тут же замахал активнее, тёмно-карие глаза оживились, а сама она помчалась со всех лап к людям. — Стри́го! — позвал Сокол. — Привет, малыш, как я по тебе соскучился! Собака и человек побежали друг к другу — прямо как в сцене из «Мадагаскара». Стриго прыгнул на Сокола, и последний, чудом удержавшись на ногах, осторожно осел на пол. Гладкий и очень слюнявый язык коснулся кожи, и Сокол в полной мере почувствовал, как его присутствию рады, — ему облизали всё лицо, руки, даже до волос добрались. Стриго всем своим видом показывал, как он счастлив встречи с хозяином и как успел соскучиться. — О чёрт, малыш, какой ты лапулька! — Сокол почесал его шею, бока, спину — всё, до чего получалось достать, а потом звонко чмокнул в мокрый носик. — Я тоже люблю тебя, малыш! Стриго — лабрадор, и это единственный подарок отца, оказавшийся удачным, хотя поначалу у Сокола имелись на этот счёт огромные сомнения. Он никогда не встречался с щенками, грызущими всё, что плохо прибито или приклеено, а что хорошо — становилось тоже плохо. Он никогда не встречался с щенками, требующими всё человеческое внимание, ласку, заботу, нуждавшимися в регулярной активности. Он никогда не встречался с щенками и ничего не знал о них, о нюансах содержания. Все красивые сценки из фильма померкли, когда реальная собака оказалась не такой послушной, спокойной — удобной. Немудрено, что в первые месяцы Соколу хотелось либо придушить животное, либо бросить на улицу в надежде, что чистокровного лабрадора с хорошей родословной кто-нибудь подберёт. Не вышло. Зато на помощь пришёл кинолог — тоже удачная подачка от отца. И неожиданное глупое высказывание специалиста: «Собака не будет тебя слушаться, пока ты её ненавидишь. Не будет тебя любить, пока ты мечтаешь от неё избавиться. Но если ты поймёшь, что собака — не монстр, а твой друг, поверь, она будет любить тебя до самой смерти». Почему-то эта дурацкая фраза стала решающей для Сокола, пожелавшего, как и в фильмах, чтобы животное бегало хвостиком, защищало, обожало. Зависело. — Иногда я так жалею, что... Ладно, — хмыкнула Медея. — Может, пообедаем? Тебе точно пойдёт на пользу. Пора набирать массу. — Но я так соскучился по нему! — Сокол потискал лабрадора, который звонко залаял. — Всё-всё, малыш! Да, ты у меня самый прекрасный! Самый красивый, самый умный! Медея поджала губы, а Сокол рассмеялся, когда собака принялась бегать по всей комнате, виляя хвостом. Она принесла свою любимую игрушку — изрядно побитую сосиску с маленькими нарисованными очками, с большими губами и носом-картошкой. Иногда эта резиновая бурда напоминала член. — Печально, что… он так и не сумел привыкнуть, — Медея, поведя плечом, отвернулась. — Он голодал после твоего отъезда. — Совсем не дело! Теперь понятно, почему ты такой тощий, Стриго. Ну ты чего? — Лабрадор протестующе залаял. — Нет, это неправильно! Надо есть. Иначе мы будем серьёзно с тобой разговаривать. Очень. Серьёзно! Единственное, о чём Сокол действительно сильно жалел (и то не факт, ему с трудом удавалось распознавать свои эмоции): это о невозможности жить со Стриго вместе. Съёмная квартира, где дай бог поместится кровать, стол и узкий шкаф, для крупного лабрадора оказалась слишком маленькой. К тому же здесь, в Брукере, с ним легче гулять, тут он чувствовал себя свободнее. Медея постоянно ухаживала за ним, а Сокол, находясь вдали от Стриго, не мучил собаку непостоянством, не уставал от неё. Он создал для себя замечательную обстановку, и хоть Сокол любил Стриго, ему было трудно каждый день уживаться с животным, требующим гулянки, игры, внимание. А ещё его почему-то прельщала мысль, что Стриго скучал. Ждал хозяина. — Да уж, — сказал Делеан, зайдя наконец-то в дом. — Что такое? Ты чего так долго? — Ворота заело. Чинил, — ответил на вопрос Медеи Делеан и, не зацикливаясь на сидевшем на полу Соколе, прошествовал на кухню. — Сегодня будет лазанья. — Мама Миа! — выкрикнул Сокол и подорвался, пародируя пальцами движение итальянцев. — Что-что, Гэндальф без шляпы, а лазанья у тебя божественная. Даже не скажешь, что ты из Канады. — Хоббитам слово не давали, — бросил Делеан, невозмутимо повязав на талии фартук с накаченной Hello Kitty — подарок от Медеи на первое апреля, и, достав из духовки блюдо, разложил порции по тарелкам, чтобы затем запихнуть каждую по отдельности в микроволновку. Раздавшийся шум работающей техники поставил жирную точку в коротком диалоге, и Сокол, проглотив оскорбление, погладил державшегося рядышком Стриго. Медея, уже благополучно севшая за стол, с какой-то теплотой наблюдала за Делеаном, не забывавшим про идеальную осанку и раскладывавшим, подобно официанту, столовые приборы. Он готовился не к простому обеду, а к полноценной трапезе, что естественно, ведь всё для него имело приписку «Безупречность». Таково влияние строгого воспитания матери, о которой когда-то поведала Медея, просившая относиться к Делеану менее предвзято. Не помогло. — Стриго же ел? — А… ну… да, — отозвалась с запинкой Медея, глядя на Делеана. — Да, точно. — Супер! Спасибо. Сокол, отойдя от собаки, тоже сел за стол, дожидаясь пока все лазаньи будут подогреты. Он совсем забыл, что из себя представляли семейные посиделки, сплочённость. Будучи ещё ребёнком, живущим с родителем, Сокол почти всегда ел в одиночестве — отец застревал на работе, а нянечки не позволяли себе вольностей. Лишь дворецкий скрашивал унылые деньки. Он предлагал игры, развлечения, присутствовал на всех важных для ребёнка событиях: начиная от дня рождения и заканчивая выпускным в школе. Именно дворецкий придумал всем в доме кодовые прозвища, чтобы Соколу было веселее и приятнее, чтобы он не ощущал себя запертым в клетке. Он называл себя Орлом. И он назвал ребёнка хозяина Соколом, подарив ему кулончик с расколотым черепком, который никогда больше не снимался. Дворецкий заменил ему отца. Стал роднее всех. Его чуткость и внимательность всегда вызывали в Соколе теплоту. Рядом с Орлом он чувствовал себя нужным. Как грустно, что дворецкий умер от рака крови. И как досадно, что он, подарив всё и отобрав, оставил своего подопечного совсем одного на произвол судьбы. Микроволновка раздала третье пиликанье. Делеан, продолжая отыгрывать роль официанта, мастерски взял все тарелки и расставил их на столе, а затем сам разместился на стуле. Он пожелал приятного аппетита и принялся в свойственной себе манере осторожно орудовать вилкой с ножом. Каждый кусочек, мелко разрезанный, он очень аккуратно запихивал себе в рот, будто находился на съёмке сериала, где его переодели во всё аристократическое и заставили соблюдать нормы приличия. Комичное зрелище, тем более на фоне Сокола и Медеи, привыкших есть как обычные и совершенно нормальные люди. — Слушай, Седобородый, у нас тут не программа «Съешь изящнее, иначе не выиграешь миллион», — не выдержал Сокол. — Чё ты как буржуй жрёшь? — Ему просто так удобно, — ответила вместо Делеана Медея. — Не напирай. — Да я не напираю. Мне рил интересно. Так типа вкуснее или что? — Мне так привычнее. — Делеан взял новый кусочек, прожевал и обратил внимание на нового соседа по дому. — Ну ты и странный... Тебя не били в детстве там, не роняли с первого этажа? — Меня били в детстве, — проговорил Делеан совершенно спокойно, без намёка на жалость. — Я тоже считаю тебя странным, Сокол. Но я предпочитаю молчать, чего советую и тебе. — Обосраться и не встать, вот это ты наехал. — Сокол заржал в голос. — Не, ну ты уделал меня, спору нет. Горжусь. Моя школа. — О Господи, — прошептала Медея, старающаяся насладиться вкусом лазаньи. — Вот поделись, Сокол. — Делеан отложил столовые приборы, принял ещё более горделивую позу. — Все прекрасно осведомлены, что ты не совсем стабилен. Так почему же ты такой упёртый? Почему, даже страдая, ты гнёшь своё? Кому и что ты хочешь доказать? Отцу? Плохая идея. Такой человек, как ты, не способен на что-то повлиять. Ты стараешься быть, — он показал пальцами кавычки, — крутым, как бы ты выразился, но забываешь, что ты просто отброс общества, умеющий лишь скалиться и кусаться. Ты… — …убогое создание, — взял слово Ахерон, материализовавшись вместо Делеана и очень напоминая его своими белыми волосами, контрастирующими на нежно-фиолетовой коже. — Зачем ты приехал, неудачник? Ты такой биомусор, ничтожество. Твоя жизнь бессмысленна. Лучше возьми эту вилку и воткни себе в шею. Сокол резко изменился в лице, дрожь пробрала всё тело. Он, испуганно глядя на Ахерона, подносившего к челюсти окровавленные костяные пальцы, вытер щёки, с удивлением замечая — они влажные. — Жалкий нытик. Ты ни на что не способен. Мне так противно от тебя. Ты же никто. Убей себя. — Нет, — прошептал Сокол. — Убей себя. Убей. Убей. Убей. — Нет, заткнись! — Делеан, это слишком! — крикнула внезапно появившаяся в поле зрения Сокола Медея. — Смотри, до какого состояния ты его довёл! Мы же с тобой обсуждали, чтобы ты был мягче! Сокол замотал головой, рассчитывая прогнать наваждение. Он уставился на лазанью, где почему-то ползали жирные черви, оставляющие кровавый след, подавился и закрыл рот, с трудом сдерживая порыв блевануть себе в порцию. — Я… я пойду погуляю со Стриго, — с нервным смешком пролепетал Сокол. — Да. Лучше… пойду. Простите. — Нет, Сокол, не нужно. Делеан сейчас извинится и… Сокол, не слушая её, вскочил со стула, чуть не споткнувшись и не упав. Он, перебирая одежду, оттягивая ткань белой футболки, поплёлся к выходу, всё время оглядываясь на Медею и Делеана, что-то говорившего — и впустую: вся речь проходила мимо, как в пантомиме. Сокол вперился взглядом в Ахерона, разраставшегося чёрным пятном на весь дом, и подступавшая паника, и инстинкт самосохранения кричали ему бежать. — Стриго… Стриго, пожалуйста, пойдём. Собака, прежде лежавшая возле дивана с навострёнными ушами, приблизилась к хозяину. Сокол, так и не найдя злополучный поводок, сцапал её за ошейник и стремглав выбежал на улицу. Свежий воздух лишь немного привёл в чувства. Пускай Ахерон и остался в доме, страх всё равно продолжал разрастаться в груди, скрести и мучить так, словно Сокол лицезрел на пороге собственную смерть, пришедшую к нему с огромной блестящей косой. Его конечности не подчинялись мозгу, из-за чего он походил на тряпичную куклу, магическим образом ожившую и теперь пытающуюся пародировать движения людей. Так себе ассоциация. Стриго, даже не подозревая о состоянии хозяина, целеустремлённо двигался вперёд, иногда останавливался и нюхал траву, подмечая для себя новые запахи. Сложно было не завидовать этой безмятежности и легкомысленности. Собаке ничего не нужно, кроме еды, воды, сна и периодической активности. А человек… Пожалуй, он часто придумывал сам себе проблемы, а потом расхлёбывал их, даже если они не стоили и мизинца. Лишь Сокол виноват в существовании Ахерона, в его влиянии на психику. Ему много раз советовали не откладывать это дело в долгий ящик, а он лишь отнекивался, полагая, что делает лучше. Ха-ха. Кому, интересно? Окружающим? Себе? Ну что за дурак. Стриго продолжал отдаляться от дома, и Сокол, более-менее успокоившись, смог сосредоточиться на дороге и откровенно скудной архитектуре, не представляющей ничего уникального. Мимо него, пока он пересекал заправку, проехало пару машин, видимо, либо на время здесь остановившихся, либо держащих путь дальше. Вообще, единственное, что в городке хоть как-то скрашивало атмосферу — это Dollar General, выглядевший по сравнению со своими сородичами очень скромно. Это был одноэтажный магазин с очень низким козырьком над дверьми, визуально уменьшавшим постройку. А простенькая вывеска с названием вызывала лишь скучающий вздох. Сокол знал, с чем сравнивать. Внезапно заурчал живот. Только сейчас до него дошло: он ничего толком и не поел. За целый день. — Ладно, Стриго. Лазанья не удалась, а жрать охота. — Сокол опустился на корточки и потрепал лабрадора по шее. — Я зайду в магазин, ок? Не бушуй только, пожалуйста. Стриго наклонил голову вбок, внимая хозяину. Сокол, в ответ с прищуром глядя на собаку, только тяжко вздохнул, сомневаясь, что его поняли. — Ладно. Пошли, малыш. Он приказал сидеть рядом с самым дальним столбом и погладил ещё раз Стриго, держа крестики, чтобы тот не рванул и не начал лаять: привлекать внимание совсем не хотелось. К счастью, даже когда Сокол зашёл в магазин, ни скулежа, ни дикого рёва не раздалось, а это означало лишь одно: собака всё же уяснила. Какое счастье. Гуляя между полками с едой и различной ерундой, не относящейся к съестному, Сокол размышлял над чипсами, начос и даже сладкой дребеденью по типу хлопьев, после которых, если переусердствовать, у него всегда начинал болеть желудок. Выходит, выбор не такой уж и богатый. Навернув пару кругов, словно вор в банке, изучающий систему защиты, Сокол остановился всё-таки на Doritos и энергетике — привет, гастрит. Он расплатился на кассе, и женщина, обслужившая его, тепло улыбнулась и пожелала хорошего дня. Её искренняя доброта на короткую долю секунды растопила сердце Сокола, до этого пережившего не самый лучший эпизод в жизни. Он заторможено кивнул, помедлил и улизнул на улицу. Правда, тут его тоже ждал сюрприз. Возле Стриго расположился странный человек, одетый в чёрные брюки и в такую же чёрную рубашку. Даже его тёмные волосы, зализанные назад, сливались, что делало его похожим на какого-то агента 007, сбежавшего из фильма. Он медленно и неторопливо чем-то занимался, и сидевшая рядом собака поджимала хвост и уши, явно испытывая дискомфорт. При этом и двинуться она почему-то не могла. — Эй, чел, ты зачем мою собаку пугаешь? — Сокол, держа пачку начос в одной руке и энергетик в другой, подошёл ближе. — Отвали нахрен. Ты наркоман, что ли? Тусуйся в другом месте. Человек резко замер, а уже потом, вяло поднявшись на ноги, поправил одежду и развернулся всем телом к незваному гостю. Сокол ожидал лицезреть и маску, и боевые шрамы, и отсутствующий глаз, но только не прокля́тый белый воротничок, так контрастирующий на фоне чёрной рубашки. — Прошу прощения? — произнёс человек, мягко улыбнувшийся, и сложил перед собой руки. — О чём вы? — Ой ля-я… — протянул Сокол, скривившись от выверенной до приторной идеальности внешности пастора: его не портили даже возрастные морщинки, наоборот, те придавали свой шарм. — Как же я ненавижу священников... Пошёл ты в жопу, чувак. Святоша обрезанный. Не трогай мою собаку! Он специально толкнул плечом священника и подозвал к себе Стриго, отчего лабрадор, сильно напряжённый и взволнованный, с поджатым хвостом подобрался к хозяину. Сокол похлопал собаку по боку, и мужчина, внимательно глядя на него, молча проглотил оскорбление в свою сторону. Почему-то он даже никак не изменился в лице, хотя должен явно негодовать от грубости, а не растягивать кончики губ в полуулыбке. Сокол, окончательно наплевав на нормы приличия, на странность пастора, решил добить его, показав освободившейся рукой (энергетик пришлось скорейшим образом прижать подмышкой) средний палец. — Адьос, старпёр! Пусть Бог тебе отсосёт. Ну или как у вас там, католиков, принято. Он усмехнулся и перешёл на быстрый шаг, подзывая Стриго к себе. Было, конечно, удивительно, почему собака отреагировала настолько негативно на незнакомца. Неужели прежде он её ударил? Такой вариант не исключён, однако что-то Соколу подсказывало: дело в другом. Стриго просто не понравился пастор, ведь животные, как и люди, чувствуют, с кем им комфортно, а с кем — нет. В данном случае мир, дружба, жвачка не прокатили, и лабрадор решил тактично ретироваться, желая, чтобы его никогда больше не коснулись пальцы священника. По правде говоря, Сокол тоже, окажись на месте Стриго, не хотел бы находиться рядом с чужаком, тем более с верующим маразматиком. Одно слово «церковь» заставляло его кривиться и плеваться — он крайне ненавидел всё религиозное. Вероятно, Стриго тоже передалась эта «любовь». Собака, целеустремлённо двигая лапами, пришла совсем скоро к дому Медеи и Делеана. Сокол не особо рвался встречаться с друзьями, особенно так скоро и после позорного побега, однако его прельщала идея завалиться в кровать с начос и энергетиком и как следует обожраться. Ради этого стоило рискнуть и вернуться в логово, где его любезно приютили. Или нет?.. Не имея выбора, Сокол забрался по ступенькам и встал напротив двери. Борясь со страхом, что внутри окажется Ахерон, делая дыхательную гимнастику, он наконец-то коснулся ручки и вошёл внутрь. — Сокол! Я так рада, что ты в порядке, — моментально отозвалась Медея, сидевшая за столом и при появлении блудного сына подскочившая к нему. — Пожалуйста, прости Делеана. У него сейчас напряжённое расписание, и он не очень хорошо контролирует свою злость и усталость. Если хочешь, то мы сможем сейчас с ним всё обсудить. Он извинится и… — Отбой, Медея. Я не хочу. — Тогда… О, Сокол, прости меня! — Медея крепко обняла его. — Всё так ужасно вышло. Ты же наш гость. Мы не должны портить тебе настроение. — Да пофиг, — пожал плечами Сокол. — В моих глазах он просто стал ещё бо́льшим душнилой. Ничего страшного. Он немного отошёл, позволяя Стриго зайти внутрь дома, а сам невольно засмотрелся на угол, где до ухода, во время ссоры с Делеаном, разрасталось чёрное пятно. Сокол сжал руки в кулаки, внутренне смеясь над своей разыгравшейся фантазией. Конечно, ничего подобного не существовало — всё в голове, будь то Ахерон или ещё какой-нибудь недоразвитый хер. Только даже так Сокол всё равно чувствовал, как его продолжало потряхивать от осознания, что Ахерон ещё вернётся, когда ему заблагорассудится. И он снова будет лишь унижать — это его стихия и призвание. — Сокол? Помнишь, я тебе говорила про подарок? Сокол, вернувшись из размышлений в реальность, наклонил голову набок, глядя на виноватое веснушчатое лицо Медеи. Зря она связалась с Делеаном. Да и с ним тоже. Ей бы друзей поадекватнее, поздоровее, и сама она расцветёт, подобно самой яркой розе. Печально, что по итогу всё вышло… так. — Э-э, да. — Хорошо. — Медея достала из кармана джинсов нечто красное и протянула подарок. — Браслет. Для тебя. Чтобы ты всегда помнил: я рядом и помогу тебе. Пусть Делеан болтает что угодно — это не должно тебя заставлять грустить. Ты ответственен за себя. Только ты знаешь, как правильно поступить в той ситуации, в которой ты оказался. Сокол взял безделушку, замечая привязанную к красной толстой верёвке птичку, и усмехнулся. Миленько. — Спасибо, Медея. Для меня многое значат твои слова. Он надел браслет на запястье и затянул завязки. Немного всё равно болталось, однако это не так уж и важно, ведь Медея, даже находясь вдали, думала о таком глупом человеке, как он. Это согревало душу, и пускай Сокол жалел, что она вынуждена возюкаться с ним и терпеть все загоны, он не мог не радоваться. Ощущать себя особенным всегда приятно. — Где мне спать? — Ой! Точно. — Медея почесала затылок. — У меня всё сегодня вылетает из головы. Прости, пожалуйста! — Нормуль, не парься. Я не осуждаю и не ругаю. Я типа благодарен тебе за приглашение там, ну и за доброту тоже, ага. Спасибо. Она, улыбнувшись, напоследок обняла Сокола и повела его на второй этаж, в самую дальнюю комнату. В ней оказалось всё необходимое, даже рабочий стол, и Сокол, ещё раз выразив признательность, попросил об уединении. Он кинул пачку начос и энергетик на кровать, глянул в экран телефона: там красовалось число десять — это отец понаписал столько дерьма, где наверняка половина сообщений была посвящена всяким нравоучениям. Закатив глаза, Сокол вышел из комнаты, позвал Стриго, уже сторожившего его дверь, завалился на кровать вместе с собакой и включил сериал. Он не любил общество, даже если это общество — друзья. Он не хотел проводить с ними все двадцать четыре часа на семь, придумывать какие-то темы, слушать чьи-то жалобы и просто зря тратить время. Ещё Сокол не любил отца, нарушившего его идиллию. Он не любил Ахерона, каждый раз портящего настроение. Он не любил Делеана, всегда так прямолинейно высказывавшего. Сокол много чего не любил, но в данную минуту, находясь вместе со Стриго и поедая начос, он был немного счастлив. Однако день всё равно получился полным дерьмищем. Как хорошо, что скоро он закончится. И как плохо, что начнётся новый.