Тихо внутри нас

— Как смешон человек, отчаянно продолжающий всем грубить. — Я не грубил, понял? — ответил Сокол, отошедший на достаточное расстояние от церкви. — Он сам напросился! — Чем же? — усмехнулся Ахерон, появляясь перед человеком и преграждая ему путь. — Такой сострадающий святой отец, божий голос! Что же он тебе сделал, идиотина? Может, это он разбил тебе нос? Или, дай подумать, он обозвал тебя «старпёром» и показал средний палец? О-о, ничтожество, список твоих грешков растёт не по дням, а по часам. Сокол нахмурился, на всякий случай обернулся, будто священник, как бы это глупо не звучало, следовал по пятам. Он сбежал из церкви резко, хаотично — как и всё, что с ним связано, — и с жутким страхом, сравнимым только с эмоциями, возникающими, когда появлялась злополучная тульпа. Чёртов Ахерон. Чёртов падре! — Сука, — ругнулся Сокол, массируя переносицу. — Он меня до чёртиков напугал. Что Медея в нём нашла? Сокол не знал, почему ему поплохело внутри здания, почему святой отец, толком не нарушив личные границы, всё равно будто затмил собой всякое пространство, отчего возникло противное чувство: Сокол заперт в ловушке, в которую пришёл добровольно. Неужели Стриго почувствовал то же самое, поэтому испугался? Но почему тогда такой же ассоциации не возникло у Медеи, других людей? Вдруг Сокол наговаривал лишнего? Он не особо жаловал, когда к нему приближались. Не любил оставаться с незнакомцами наедине. Саму церковь он раньше тоже избегал — просто потому. И выходило так, что в тот момент все красные флажки невольно соединились, вызвав сильное отторжение к месту. Вероятно, Сокол просто поспешил. Не следовало исповедоваться настолько внезапно, стоило хотя бы изучить обстановку, определиться со словами, а уже потом действовать. В спонтанности есть определённые плюсы, однако в случае Сокола она всегда приносила ему одни сплошные проблемы. Сейчас — тоже, ведь он, спасая шкуру от собственных тараканов в голове, снова нагрубил священнику, и уже теперь двери церкви точно навсегда для него закрыты. Кто будет ждать человека, только и делающего, что всех оскорбляющего? Он, придурок, ляпнул совершенную глупость про Сандальфа — и ради чего? Сокол и так плохо соображал, а когда падре начал втирать какую-то дичь, промямлил ересь, а уже потом глупо и несдержанно пошутил. Позорище. Будь Сокол находчивее, он бы решил: в тот момент позволил вести Ахерону. Совсем немного. Самую капельку. А так Сокол был убеждён, что во всём виноваты Сандальф, утро и ссора с Медеей. Без всяких сомнений. Ведь именно эти факторы стали стимулом прийти в церковь. Прийти к святому отцу. Он посмотрел на тульпу, забыв про улицу и возможное появление людей. Неловко. А с другой стороны, не так уж и важно, как о нём будут думать; запишут его в сумасшедшие или нет — тоже ерунда. Почему-то Сокол вспомнил иного Ахерона, человечного, мягкого и нежного, всегда готового поддержать в трудную минуту. А теперь перед ним находилось… это. Такой же монстр, как и он сам. — Вдруг твоя никчёмная подружка просто любит постарше, м? — Ахерон посмеялся, приближаясь к Соколу — ровно так же, как сделал недавно священник. — Поэтому нахваливала, поэтому восхищалась. Знаешь ли… Сокол отпрянул от тульпы, ощущая, как уже постепенно утихший страх заменяется гневом. Никто не имел права унижать Медею, говорить в её адрес нелестные комментарии. Даже он. Это табу. Медея для него священна — Сокол уважал её, пускай действия зачастую противоречили сердцу. — Не смей, — процедил Сокол. — Ты можешь говорить говно про меня, но не про неё, ублюдский ты выродок. В лучшие времена он называл его по имени, иногда использовал прозвища — более приятные, чем сейчас. Сокол никогда не прибегал к оскорблениям в адрес Ахерона, когда тульпа ещё отличалась добросердечностью. Печально, что всё рано или поздно меняется. — А иначе? Побежишь жаловаться папочке? Ах, совсем забыл. Он скорее своему дражайшему дружочку позвонит, чем будет трепаться с тобой о твоих проблемах. Ты никому не нужен. Ты нич-то-жен. Сокол искренне желал ударить Ахерона, доказать ему: тот может плеваться сколько угодно — без разницы. Однако разница всё же была — и существенная. Сокол не мог полноценно противиться тульпе, ведь втайне понимал, как нуждался даже в оскорблениях, в ненависти — хоть в чём-то, что способно помочь ему почувствовать себя ценным. Впрочем, страх, появлявшийся рядом с Ахероном, тоже играл немаловажную роль, ведь он стопорил, мешал мыслить. — Ладно, я… — Сокол краем зрения заметил проходившую пожилую женщину, заострившую на нём внимание. — О-о, маленький человечек наконец-то вспомнил, что разговаривает сам с собой. — Ахерон обвил руками плечи Сокола, отмахнувшегося и последовавшего в молчании домой. — Пока ты настойчиво делаешь вид, что меня нет, я подкину тебе пищу для размышлений. — Сокол не удержался от смешка. — Неужели не веришь, ничтожество? Сейчас я тебя удивлю, — тихо прошептал Ахерон на ухо человеку, у которого вдоль позвоночника пробежали мурашки от интонации тульпы. — Он знает твоё имя. И знает, что ты сделал с его сынишкой. Точно. Точно! — Блять! — Старушка обернулась, и Сокол показал ей средний палец, отчего у неё чуть не случился инфаркт. — Сука, сука, сука, сука! Говнище сраное, чтоб ему хер отрезали. Откуда… отку… Да твою ж мать. Сокол закрыл себе рот в надежде прекратить разговаривать с невидимым собеседником на всеобщее обозрение. Это не совсем нормальное поведение, и пускай он клал на общественное мнение огромный болт, ему не нужны слухи нелестного характера, как один тип, по описанию подозрительно похожий на него, грязно ругается посреди улицы. Да и вообще. Пора вернуться к думам поважнее. А именно… Падре, этот стрёмный тип, будь он трижды перемолот в миксере, осведомлён, как его зовут. И если ситуацию с усатым придурком Сокол ещё мог как-то объяснить, например, приёмыш позвонил бате и поплакался ему в жилетку, то с именем логика не прокатывала. Впрочем, мог ли Сандальф во время звонка сообщить всю поголовную Сокола? Рассказать о малейших подробностях? Конечно. Навряд ли святой отец самолично копал информацию под какого-то ноунейма, всего лишь проявившего вчера неуважительное отношение. В самом деле, кому это понадобится в здравом рассудке? — А вероятнее всего, — Ахерон, не убираясь и намеренно держась рядом, казался совершенно равнодушным, — твоя маленькая гадкая подружка выдала всю информацию о тебе во время исповеди. Думаешь, она говорила о тебе как-то завуалированно? Наивный. Вот же… — Бля-я-я… — протянул с отчаянием Сокол. Это предположение было наиболее разумным. Она — инициатор встречи со священником, она положительно о нём изъявлялась. Значит, именно Медея поведала падре о своих проблемах в общении (и не только с Соколом, скорее всего, Делеану тоже досталось). Чёрт. Сокол потёр переносицу, стараясь подавить злость к поступку подруги. Она же не из плохого умысла действовала, не с целью навредить Соколу и подгадить ему жизнь. Откуда ей было знать, как подло поступят с её информацией? В тот момент Медея искала успокоение, а теперь это следовало расхлёбывать, потому что она… — Тварь, да? — Ахерон усмехнулся, закончив за человека. — Завали хлебало. Она не виновата. — Ну да. Ну да. Сокол отмахнулся от тульпы, не позволяя ей развивать мысли, за которые он испытывал невыносимый стыд. Медея не тварь. Она бедная и израненная девушка, нуждавшаяся в помощи. Отлично. Теперь Соколу стало ещё противнее на душе. Вместо того, чтобы оказывать ей поддержку, он не воспринимал её мольбы всерьёз. Именно из-за него Медея обратилась к непонятному священнику, давшему сомнительный совет, небось как всегда связанный с Богом. Зараза! А Сокол ведь ещё поругался с ней, надавил на больное. Нужно срочно извиниться, чтобы Медея снова не отправилась в церковь. Как же нелепо. Он тяжело вздохнул, коря себя за неуместное и совершенно неподобающее по отношению к Медее поведение. Сокол считал себя самым ужасным другом, пока плёлся к дому, и по-разному проклинал, надеясь, что прямо сейчас на него с неба упадёт крыло самолёта, а лучше сам самолёт — тогда смерть будет обеспечена наверняка. Его пригласили в гости, любезно вытащили из самой жопы мира в другую жопу мира, а он вместо проявления уважения сразу на всех сорвался, как малое дитя, не умеющее контролировать чёртовы эмоции. Сокол больно ущипнул себя, когда встал напротив двери. Он набрал в лёгкие побольше воздуха, собираясь с духом, и потянул ручку вниз. Раздался заветный щелчок, и Сокол, не теряя времени, проскочил внутрь дома, встречаясь с дурманящим ароматом только что разогретой еды. — Медея? Эй? Сокол сразу устремил взгляд на кухню, где, собственно, и находилась Медея, медленно поедавшая спагетти, обильно обмазанные кетчупом — её любимое и незаменимое блюдо. Смотря на телефоне YouTube, она даже не подняла головы, и Соколу стало так печально на душе, что он снова себя обозвал. Ахерон точно доволен этим бесконечным самобичеванием. — Медея, послушай. — Сокол приблизился к ней, трогая красный браслет на запястье — её подарок. — Я правда раскаиваюсь. Клянусь всем, что у меня есть. Прости, ладно? За то, что я ляпнул. Мне не стоило. Я больше не буду. Медея, нарочито медленно поставив документальное видео про убийц на паузу, наконец-то обратила внимание на друга, стоявшего перед ней и мешавшего есть. Она, рассмотрев его и быстро потеряв интерес, продолжила наматывать спагетти на вилку. Сокол мысленно ударил себя. Не прокатило. — Медея… Ну ты же знаешь, какой я идиот. Что мне нужно сделать, чтобы ты простила меня? Она пожала плечами, и Сокол ещё никогда, как сейчас, не чувствовал себя настолько обречённым на провал человеком, лишённым всякого шанса на счастливое будущее. — Ладно, э-э… Я дерьмовый друг, Медея. Такое дерьмо ещё поискать надо среди всего дерьма на свете. Но, пожалуйста, — он упал перед ней на колени, — я не хочу тебя расстраивать. Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Ты всегда можешь положиться на меня, ты ведь в курсе? Я стану лучше, клянусь. Дай мне шанс. Пожалуйста. Зрачки Медеи расширились — Сокол мог поклясться: перед ней впервые так извинялись. Даже Делеан, этот извечный зануда и душнила, навряд ли признавался в любви как-то чувственно. Да и просил прощения тот наверняка скупо, если, конечно, делал это. Люди, похожие на противного альбиноса (не по цвету волос, а по характеру), никогда не признавали вины. Для них каждый причастен к проблеме, кроме них самих. Медея, не поднимаясь с места, потянула ладонь к тёмно-русой макушке Сокола и потрепала его по волосам. Какой же он дурак. И как она вообще могла дуться на него? Сокол походил на щеночка, на какого-нибудь хаски с этими яркими голубыми глазами, смотрящими в данный момент в самую душу. Он кусался, причинял боль, а ты его всё равно каждый раз прощаешь. Почему? Чёрт его поймёшь. — Угомонись, Сокол. Зачем ты так унижаешься? Всё хорошо. Я больше не обижаюсь. Сокол, улыбнувшись, крепко обнял её ноги, безостановочно повторяя: «Спасибо», и Медее пришлось мягко отодвинуть его, вразумить, хотя на друга это особо не повлияло. Он продолжал вести себя неадекватно, извиняться, обещать, что всегда придёт на помощь и выслушает. Конечно, Медее было приятно, однако у всего есть рамки. Она потрясла его за плечи, вынуждая обратить внимание. Сработало. — Сокол, прекрати, — попросила она. — Я буду обращаться к тебе. Я вроде и так рассказывала тебе о своих тревогах. Ты же мой друг. Я дорожу нашими отношениями. — Прости… — Хватит, пожалуйста. Не стоит больше извиняться. Не за что. Ты загладил вину. Ладно? Сокол кивнул, и Медея одарила его улыбкой. Теперь, когда конфликт благополучно решился, он уяснил одну вещь: чего-то в жизни не хватает. Лая. Стриго! — А где Стриго? — Э-э... я не... знаю? — задала риторический вопрос Медея, хмурясь. — Зато Делеан вернулся. И сразу ушёл... — Ушёл? — Ну да? — Медея наклонила голову. — Я думала, мы проведём время вместе, но ему позвонила мать. Снова. — О... Оу... Ух. Отстойно. — Сокол кашлянул в кулак. — И надолго это? — Надеюсь, нет. — Какой же твой парень пидорас. — Точно. Он поднялся на ноги и сел на рядом стоявший стул, а Медея, хмыкнув, принялась по-новому поедать спагетти. Неловко. Может, ему всё же расспросить про падре? Сейчас самое время для разговора по душам, да и Медея настроена на общение, учитывая её одинокий вид и жуткие видео про убийц. К тому же она сама заводила диалог про святого отца, поэтому это не должно казаться слишком подозрительным. Фиг с ним. — Помнишь, ты упоминала священника? — как бы невзначай полюбопытствовал Сокол, постучав пальцами по столу. — Он типа… реально норм? — Ты решил посетить церковь? — моментально оживилась Медея. — Да, Сокол, он действительно хороший человек! Потрясающий. В смысле… Мне тяжело объяснить, это надо почувствовать, но рядом с ним все беды отходят на второй план. У него особенная аура. Особенная аура. Сокол чуть не рассмеялся. Что-то он не заметил, чтобы все невзгоды уходили рядом с этим человеком. Наоборот, проблем словно добавилось, а вместе с ними и страх, пробирающийся, как червяк из ужастика, под кожу. Почему же тогда Медея с восхищением говорила о святом отце? Почему ей было с ним нормально, а Соколу — нет? — А откуда он приехал? — допытывался он. — Почему именно сюда? Откуда Сандальф? Зачем его усыновили? Так можно? — Сокол, ты что, составляешь досье? — Недалеко от правды. — Я не знаю, откуда он приехал. Я, в отличие от тебя, не заинтересована в жизни святого отца. — Так а Сандальф-то откуда? — не унимался Сокол. — Вообще, усыновление подразумевает, когда настоящие родители отказываются от ребёнка, — с явным сарказмом в голосе осадила Медея. — Значит, Сандальф из приюта, гений. — А из какого тогда? Где настоящие родители? — Господи! Я не знаю, Сокол! Сходи в церковь и спроси у отца Арейна сам. Думаю, он с радостью с тобой поделится. Ага, так уж с радостью. После оскорбления, фака и счастливого пожелания подрочить с сыном в коморке. Да, Сокола определённо ждут в церкви. А внезапный допрос вовсе не будет подозрительным. Получится прямо-таки непринуждённая и счастливая беседа, где Сокол, забывая про очередные рамки приличия, заставит святого отца рассказать о себе во всех мельчайших подробностях. Потом уже, с огромной вероятностью, он снова пошлёт мужчину. Прекрасно. В жизни ничего не меняется. — Слушай, а можешь, ну, написать этому усатому придурку? — Его зовут Сандальф, — упрекнула Медея. — Зачем? — Я хочу перед ним извиниться. Э-э, у нас не очень круто сложились отношения, сама понимаешь. Она посмотрела на него некоторое время, будто выискивая ложь — слишком уж внезапной казалась данная просьба. В итоге, быстро сдавшись, Медея взяла телефон и зашла в Telegram — удивительно, что Сандальф сидел именно в мессенджере, а не в Facebook, как все её знакомые. Впрочем, она воспринимала любые его особенности (не странности!) как само собой разумеющееся явление: в конце концов, каждый человек индивидуален, и если ты не делаешь так, как он, то это не есть плохо. Тем более никто не имел права судить окружающих только за используемый способ общения. Камон, это по-детски. — У него что, на аве тот усатый чувак из Лиги стоит? — уточнил Сокол, зацепившись за картинку на экране смартфона. — Угар. У нас рядом подрастает киберспортсмен. Не по-божески. — Сокол, — предупреждающе проговорила Медея. — Ладно-ладно, зря это я. Молчу. Она открыла чат с Сандальфом, глянула, что он был в сети час назад, и написала ему сообщение, где любезно спросила про самочувствие. Ответа не последовало даже после трёх минут. — Странно. Не похоже на него, — поделилась Медея. — Обычно он не тянет и сразу отвечает. А тут… Вдруг занят? Или очень, очень обижен, из-за чего не соизволил включить прокля́тый телефон и тыкнуть пару букв, написать про своего дражайшего отца и выдать про него всю базу. Да уж. Кажется, Сокол сумел довести даже его. Стыд и срам. Ему следовало, когда высвободится минутка, всё же извиниться подобающим образом, хотя с огромной вероятностью Сокол просто забьёт на это и будет надеяться, что всё разрешится само собой. — Какой занятой. В катки гамает, сто процентов, — произнёс Сокол. — Защищает. Прям потрясающий сап. — Господи. — Ну, раз не отвечает, то подскажи, а где их дом находится? Медея с возмущением посмотрела на него, намереваясь отругать за неуважительное отношение к Сандальфу, а Сокол в качестве обороны сделал виноватое выражение лица. — Зачем тебе? — Она прищурилась. — У тебя какой-то ненормальный интерес после улицы. — Я провинился перед Сандальфом, так что да. Мне нужно извиниться. — Он живёт не в доме священника, Сокол. — А-а… — Вот гадство, следовало выкручиваться. — Ну, где он и его батя обитают? Фантастические твари и… — Боже мой, Сокол, имей хоть капельку уважения к этим людям! Они же не плохие. — Медея стукнула охнувшего Сокола по коленке. — Сандальф расположился через улицу. Спустись вниз и иди по Мелвин-стрит. Тёмный дом, мне кажется, ты сразу поймёшь… — Так, а где отче наш? — Продолжаешь идти по Мелвин-стрит, поднимаешься по Уорд-стрит и доходишь до церкви. Чуть выше от неё есть маленький домик. Тоже увидишь его. — Спасибо, Медея. Ты лучшая. — Зачем тебе знать, где живёт святой отец? — поинтересовалась Медея. — Что тебе даст эта информация? Если собираешься исповедоваться, то необходимо идти в церковь. — Вдруг Сандальф там? Мне для справки. Медея что-то промычала, очевидно, ощущая подвох. Впрочем, она решила промолчать, надеясь на благоразумие Сокола, ведь если уж на то пошло, Медея — не его наседка. Вляпается в неприятности, значит, на его совести. Не вляпается — замечательно, мозги есть. — Будь осторожен, ладно? Не нужно делать то, о чём потом пожалеешь. Сокол усмехнулся. Она предостерегала его так, словно он намеревался совершить убийство президента или ограбить JPMorgan Chase, хотя по факту Сокол планировал всего лишь узнать побольше об одном ублюдке, не оставлявшим его в покое. Он положил ладонь ей на плечо и мягко улыбнулся. — Я собираюсь только извиниться, правда. — Хорошо. Не облажайся снова. Сокол кивнул и пообещал не вмешивать её в свои дела. Он встал и вышел из дома, достал телефон и принялся искать сайт церкви — этим следовало заняться ещё до того, как он туда наведался. Ему выходили короткие статьи про масонскую организацию в Брукере, про протестантскую церковь, которую заменили католической из-за популяризации католической веры и преобладание католиков в городе. Пробираясь сквозь обилие однотипной информации, он всё же отыскал сайт — довольно скромный, будто созданный на скорую руку, что вероятнее всего. В нём прилагалось изображение постройки во всей её красе, различные мероприятия, намеченные на ближайшее время, а ещё имелась фотография нынешнего священника, ответственного за приход. Ви́лард Аре́йн. Отец Арейн. Сокол приблизил изображение, вглядываясь в острые черты пастора, в серые глаза, по неясным причинам напрягавшие Сокола, казавшиеся ему далеко не добрыми. А ещё эта причёска, ставшая визитной карточкой: уложенные назад чёрные волосы, где прослеживались седые прядки, не мешавшие священнику всё равно смотреться элитно и чужеродно с колораткой на шее. — Сука, даже здесь, тварь, выглядит так, словно сами ангелы обоссали его святой водой, — фыркнул Сокол. — Пидрила он, а не отец Арейн. Видно же сразу. Не верю, что я один такой гений. Око Всевидящее. — Конечно, — прошептал Ахерон, касаясь плеч Сокола. — Я знаю, что с ним не всё так просто. — В жопу иди, гнида. Ты нихера не знаешь. Точнее, знаешь, но знаешь то, что знаю я. Да и вообще… Какого ты припёрся? Вали. Ты не нужен. — Я всегда тебе нужен, — промолвила тульпа на ухо. — Жаль, что такое никчёмное отродье, как ты, ещё не осознало, как нуждается во мне. — Трэш. Сокол, сохранив на всякий случай фото пастора и открыв карту на телефоне, последовал по ней под увлекательнейшие комментарии Ахерона к дому священника. У него отсутствовал должный план, как действовать. Он, собственно, и не понимал, какой компромат (и компромат ли вообще) собирался обнаружить. Единственное, что ему хотелось — это узнать побольше о человеке, пугавшем его, как Ахерон. Впрочем, невзирая на потаённую ненависть к святому отцу, возникшую без причины, Сокол не мог отрицать: этот человек, чёрт возьми, смотрелся хорошо. И даже возраст не портил его — придурок был подобен вину: с каждым годом всё лучше и лучше. Падре словно сбежал с глянцевой обложки GQ или Vogue, где позировал в качестве модели, и Сокола это почему-то только больше раздражало. Вот бы эти волосы растрепать, чтобы перестали быть идеальными. Решив обойти церковь и в принципе держаться от неё на безопасном расстоянии, Сокол, к великой радости, всё же добрался до дома священника. Его не встретило ничего особенного: стены не блестели, как в Раю, от золотых вкраплений, кругом не висели кресты, как в каком-нибудь хорроре с подвешенными к деревьям куклами. Перед ним — такой же дом, как и другие, без излишеств, отчего его с лёгкостью можно спутать и пропустить. Стараясь не выглядеть подозрительным, что весьма сложно в нынешних условиях, Сокол подошёл к двери и постучался, держа «крестики», чтобы ему не открыли. Ничего. Прошло ещё пару очень долгих минут, прежде чем он заметил звонок и нажал на него. Снова тишина. Внутри никого. Сокол посмотрел в не зашторенные окна, а затем подёргал ручку, намереваясь взламывать, — хоть где-то могло пригодиться это умение, полученное благодаря видеороликам. К его великому огорчению, дверь не оказалась закрытой, и он смог войти без проблем. — Ого, отче, да ты, походу, бессмертный. — В божий дом не входят забавы ради, идиот, — проговорил Ахерон, вырываясь вперёд. — Значит, нечего хранить, и ты схлопотаешь статью, если не уйдёшь. — Всегда лучше хранить что-то на видном месте, — поделился мыслями Сокол. — Всё будет нормально. — Ха. Какое же ты наивное ничтожество. Ахерон принялся изучать обстановку, как и Сокол, начавший внимательно рассматривать небольшую, но просторную светлую гостиную. Как и снаружи, внутри убранство не отличалось роскошью. Вещей — по минимуму, но разложены они со вкусом, отчего скромная обитель выглядела чуть дороже. Кроме того, злополучная чистота прослеживалась в каждом уголке, на каждой поверхности — везде, куда ни плюнь, что делало помещение ещё более неуютным. У Сокола складывалось впечатление, что здесь жил робот, а не человек. Ужас. — Потрясающе, грязное животное, ты натопчешь и оставишь следы, — сказал Ахерон, появляясь в поле зрения. — Совсем не боишься? Кто у нас тут ещё бессмертный? — Ты нашёл что-то интересное? Ахерон промолчал, медленно испаряясь и намеренно провоцируя Сокола, который только с раздражением фыркнул. Понятно. Ждать помощи от этого костяного инвалида бессмысленно — придётся самостоятельно. Пробираясь осторожно сквозь гостиную, он остановился на кухне, где открыл ящики и обнаружил: все крупы, соль, сахар — абсолютно всё, что имело рассыпчатую форму, лежало в контейнерах, подписанных в зависимости от того, что там находилось. Например, где макароны — наклейка с макаронами, а где овсянка — тоже соответствующая наклейка. — Пиздец он зверь, даже Делеан не такой тошнотик, — проговорил Сокол, поспешно закрывая дверцы — от греха подальше. — Ну нахер. Не обнаружив ничего полезного и важного на кухне, кроме обилия органайзеров и тоже — как неудивительно — сверкающей чистоты на плите, в ящиках, на полках, в микроволновке — опять везде, Сокол решил тактично пропустить санузел (хотя, будем честны, он заглянул туда, чтобы лишний раз убедиться, там нет ни одной пылинки). В итоге он добрался до спальни — самого сокровенного места в любом доме — и настороженно изучил сначала висевший на стене крест, а затем — кровать. — А не слишком ли она большая для святого отца, а? — Нет, ведь надо куда-то завлекать маленьких детишек, поющих в церковном хоре, — посмеялся Ахерон, завалившись на матрас. — Чудесное мягкое местечко, чтобы развлекаться с ними. — Фу, ты явно переборщил. Гадость. Меня сейчас стошнит. Не говори больше ничего. Сокол открыл единственный шкаф, стоявший в комнате, лицезрев в нём, к своему огромному удивлению, не одинаковые одеяния священника, а вполне обычную человеческую одежду: домашнюю, на выход, даже спортивный костюм имелся. Падре что, бегал? Отлично. Только бегающих святых отцов не хватало для полноты картины. Хмыкнув, Сокол добрался до рабочего стола с выключенной лампой и ящичками. Фактически все оказались открытыми, но и лежали там в аккуратные ряды канцелярские принадлежности или чистые листы — ничего важного. А вот один ящик был закрыт на ключ, и Сокол внутренне обрадовался — наконец-то прокачанный навык взлома ему пригодится. Аллилуйя. Достав из кармана джинсов две шпильки — иногда, когда отросшие волосы лезли в глаза, приходилось изгаляться, — он приложил их к замку и принялся шаманить. Сокол моментально ощутил себя в игровом фэнтези-мире, когда он, выбрав вора, бегал по локации и крал предметы либо из элитных сундуков, либо у НПС. От подобной ассоциации на душе стало неожиданно спокойно: ему всегда казалось, словно он создан не для реальности, а для чего-то более… волшебного. Нетривиального. Спустя некоторое время, в течение которого было произнесено около пяти длинных ругательств, раздался заветный щелчок, и Сокол от радости подпрыгнул. — Ха, ролики на Ютубе не оказались фуфлом! Выкусите, хейтеры! Я знал, что у меня всё получится! — крикнул он. — Напишу самый положительный отзыв, реально. Пусть… Неожиданное прикосновение к плечу — слишком знакомое — привело его в оцепление и заставило умолкнуть, и недавнее счастье моментально заменилось противным страхом, похожим на рой насекомых, копошащихся под кожей. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Его здесь нет. Это иллюзия. Это должно быть иллюзией. Сокол тут один. Он один. Никто бы сюда не пришёл, не сейчас. Это глупость. Это… — О, строптивое дитя, как тебе не стыдно проникать в чужие дома… — раздался тот самый осторожный и низкий голос священника на ухо Соколу, и он почувствовал мурашки, пробежавшие вдоль позвоночника, и сильную головную боль, появившуюся очень резко. — Что же мне с тобой делать? Чужая рука обхватила его подбородок, и Сокол, не придумав ничего лучше, переживая целый фонтан эмоций, моментально вспыхнувших в его груди, отпрыгнул от человека сзади и напоролся на угол стола. Потеряв равновесие от жгучей боли в области бедра, он, пытаясь хоть за что-то схватиться, повалился на пол, утягивая за собой несчастную лампу. Раздавшийся звук разбитого стекла только больше испугал Сокола, который, не придя толком в чувства, с позором обнаружил в комнате не падре, а хохотавшего Ахерона, витавшего в воздухе. — Сука, мразь ты убогая! Какого хера ты это сделал? — Поумерь свой пыл, идиотина, — со смешком отозвался Ахерон, с любопытством наблюдая за человеком. — Не люблю, когда люди улыбаются. — Блядина! Из-за тебя… Из-за него Сокол согнул лампу, а цоколь треснул на сотню мелких осколков, о которые он неудачно порезался. Стараясь хоть как-то остановить кровь, Сокол, с трудом поднявшись на ноги, прижал пальцы к белой футболке, пачкая её красными разводами. Он с ужасом оглядел устроенный бедлам, осознавая, что уже точно не сможет скрыть следы своего присутствия. Тем более капли крови попали на ковёр. Ой. — Сука, сука, сука. Мне пизда! Сокол хотел умереть, а лучше вернуться в прошлое и исправить огромный косяк, висевший теперь на его совести. Конечно, без полиции не узнать, кто сюда проник, однако вдруг падре умалишённый? Вдруг он всё-таки вызовет людей, и те сообщат ему, кто злоумышленник? Тогда не миновать суда и тюрьмы — никто не прощает таких преступлений. Никто, мать его. Надо срочно звонить отцу. Он решит эту проблему. Он… Нет, отец это не вариант. Нужно самостоятельно разбираться с ошибками, совершёнными по собственной глупости. Если священник сообщит в полицию, то Сокол придумает, как выкрутиться. Он сможет. А если же всё обойдётся — боже, пускай пронесёт, — то появится возможность договориться. Извиниться. Святые отцы же незлопамятны, да? Надо, в конце концов, прощать своего ближнего и все дела. Дерьмо. Руки Сокола дрожали, и навряд ли всему вина потеря крови. Он находился в панике, а ещё не знал, как поступить. Единственное, что ему пришло на ум, это подмести носком кроссовок все осколки в дальний угол и поднять обратно на стол никчёмную лампу, испортившую ему жизнь. Сокол обратил внимание на ящик, который взламывал, и решив, что ему нечего терять, открыл. Кроме бумаг, посвящённых финансовому состоянию церкви, он не обнаружил больше ничего. — Блять. Пролезть внутрь чужого дома, чтобы натоптать, набедокурить и не найти ничего — это дебилизм года. Сокол, кусая внутреннюю сторону щеки, соображал так быстро, как никогда раньше. Определённо, больше он не в состоянии исправить бардак и особенно своё положение. Он уже вляпался по самые уши, и теперь с этим придётся жить. Жить и верить, что всё пройдёт без серьёзных последствий. Сокол нервно посмеялся, с помутнением в глазах глядя на покрасневшую футболку. Кажется, его сейчас точно вырвет, и тогда наступит конец. Это уже будет полное неуважение. Тотальное. Оскорбление по всем параметрам. Он испоганил чистоту, царившую здесь. Он, чёрт возьми, изгваздал всё. Какой же идиот. Идиот, идиот, идиот, идиот, идиот… Сокол оттянул ворот, ища хоть какую-то поддержку в Ахероне, исчезнувшем и оставившем его совсем одного. Теперь он сам ответственен за свои поступки. Всегда был, если уж на то пошло. Сокол не помнил, как вышел из чужого дома, как бежал к своему, как улыбался Стриго, вилявшему хвостом от радости, как избегал Медею, как промывал под собственное шипение израненную руку под проточной водой и как вытаскивал из ран осколки и искал бинты в аптечке. Он даже не помнил, как надел новую футболку, а старую, всю в крови, закинул в стиральную машинку и спрятал под другой одеждой, чтобы избежать лишних расспросов. Сокол только помнил, как держал телефон и читал переписку с отцом. Помнил, как отец спрашивал, всё ли в порядке. Чем его сын занимается. Не хочет ли вернуться домой, к нему. Ещё в памяти Сокола прекрасно отпечатался момент, как он, набирая сообщение: «Привет, пап. Можешь поискать информацию на Виларда Арейна?» — стёр его, так ничего и не отправив. Пожалуй, он справится сам. Без отца, без друзей. И примет последствия тоже сам. Сокол узнает всю информацию без чьей-то помощи, потому что он не ребёнок, которому постоянно необходимо подтирать задницу. Он взрослый человек, пускай и вляпывающийся регулярно в неприятности. Но разве это поведение взрослого? Разве взрослый занимался бы чем-то настолько абсурдным? В любом случае Сокол, держа крестики и смотря в зеркало, на измученное и побледневшее отражение, очень надеялся, что не деградировал окончательно и ещё был в состоянии принимать правильные решения.