Тихо внутри нас

— Я не сказал следователю о том, что тебе навредили, Келиан, — произнёс Вестейн, сидя напротив сына. — Но… твои шрамы… и… Сокол изучал отца, понимая, что это был серьёзный шаг — не рассказать следователю о совершённом преступлении. Ну или тотальное равнодушие, тут уж как посудить. Однако вряд ли отец так начхал, раз находился здесь и нервничал, перебирая руки. Наверное, Сокол не видел его прежде в таком состоянии. Отец всегда казался собранным, спокойным, уверенным в себе. Сейчас же — ровная противоположность. Было очевидно, что за такой короткий промежуток времени он сильно устал и вымотался. Как и Вилард, который до сих пор не пришёл, хотя уже прошла целая ночь и даже частично день. Он боялся, что Вилард причинил себе вред или вовсе решил сбежать от него, пускай это довольно глупо. Вилард дорожил им, и он бы явно не поступил как трус. Просто, очевидно, он собирался с мыслями? В одиночестве. Сокол иногда тоже так делал, когда в голове роилось много мыслей. И всё же так хотелось быть рядом с ним. Поддерживать. Утешать. Любить. Соколу безумно, безумно, безумно не хватало общества Виларда. — И почему? — спросил Сокол после небольшой паузы. Вестейн поднял голову. «Глупый вопрос», — именно так сейчас подумал отец. И вопрос действительно глупый, всё ведь предельно ясно. Но Сокол желал услышать ещё раз. Понять ещё раз. Может быть, ему наконец-то станет не насрать. — Келиан, я… Я ненавижу этого человека. И, как отец, я должен остановить его, посадить, чтобы он больше к тебе не приближался, но… Я боюсь, что тогда ты окончательно откажешься от меня, а я не могу этого допустить, — поделился Вестейн, смотря куда угодно, только не на сына. — Я хочу спасти тебя, но не хочу потерять тебя. Скажи мне, Келиан, что мне делать? — Ого, как слащаво, — съязвил Ахерон, кладя руки на кровать. Его цепь противно звякнула. — Так интересно наблюдать за страданиями ничтожества, не так ли, птенчик? И так легко его разочаровать и подтвердить самые дерьмовые мысли… — Или не стоит! — заявил Стриго, встав на задние лапы. — Сейчас отличный момент, чтобы обезопасить любимого человека! И этим надо воспользоваться! — Ну какое же ты ничтожество… Сокол, уже изрядно забыв про голоса, про этих конечных дебилов, мешавших ему жить, лишь тяжело вздохнул. Конечно, сложно спорить с мёртвой собакой, выступающей частенько как самый адекватный член этого… безумия. Ахерон же постоянно душнил и нёс полную чушь, чем несказанно раздражал. Он, если так посудить, вообще раздражал одним своим существованием. Да как и Стриго, маячивший перед глазами. Даже жаль, что отец не был в курсе этого трындеца. Он бы наверняка посчитал его сумасшедшим, как и Виларда. Всё же у Сокола было много общего с ним. Вероятно, поэтому они сошлись. И поэтому он мог простить любую придурь. И если его снова порежут, Сокол это проглотит. Совершенно нездоровая фигня. — Ну, — Сокол поджал губы, подбирая слова, — если ты пожалуешься на Виларда, я никогда тебя не прощу. Я не хочу быть неблагодарным и бла-бла, но мне он нужен. — Почему, Келиан? Он ведь… Боже, ему ведь больше сорока. Как мне! Он тебе в отцы годится. Ты ведь… Боже, ты ведь понимаешь, как это смотрится? Ты понимаешь, что сейчас говорит общество о вашей связи? Сокол закатил глаза. Началось… — Мне насрать, честно. Никто из этих долбоёбов не знает, какой Вилард хороший. Я… Я осознаю, что ты его ненавидишь. Я бы тоже ненавидел, если бы оказался на твоём месте. Но, блять, он нездоров так же, как и я. И это типа пиздец как не оправдывает его, но он пытается быть нормальным. Как и я. Рядом с ним я чувствую себя… собой? — неуверенно предположил Сокол, отводя взгляд в сторону. — Когда он рядом — мне спокойно. Я не слышу голоса. И… мне хочется жить. Я никогда не чувствовал себя настолько живым, как рядом с ним. — Сокол улыбнулся — совсем легонечко, кончиками губ. — И я не ощущаю эту разницу, ладно? Он не учит меня, не даёт советы, он принимает меня. И я его принимаю. Вряд ли отец даже после этой речи что-то поймёт. Или примет выбор Сокола. Для всех окружающих людей, не посвящённых в эти отношения, подобная связь — грязь. Порок. Однако не для Сокола, для которого Вилард стал опорой. И да, отец может думать про неадекватность, про грумерство, про то, что его сын слишком молодой, а Вилард уже старпёр, но честно? Пошли они все нахуй. Сокол не жил, пока не встретил его. Он существовал, гнил заживо с Ахероном в башке. И ничего бы не поменялось ни к двадцати пяти, ни к тридцати. Возможно, он бы даже не дожил до этих чисел и наглотался бы таблеток — кто знает. А с Вилардом мир преобразился. Появились краски. Стало хорошо. Никто этого не поймёт. Никто. Поэтому легко судить, когда видна только общая картинка. — Ты и правда влюблён, — со смешком отреагировал Вестейн. — Я… думал так же, когда твоя мать ещё была жива. — Он с печалью улыбнулся. — Я до сих пор помню, как пытался произвести на неё впечатление. Сокол, внимательно наблюдая за отцом, промолчал. Хороший сын спросил бы что-то важное, предложил бы развить разговор, а Соколу совсем не хотелось. Он не плевал на свою мать, однако совсем её не помнил. А к отцу не питал таких уж тёплых чувств, чтобы умиляться с подобных рассказов. — Ты ведь ещё молодой, Келиан, — начал опять эту шарманку Вестейн. — А он… — Какая разница? — огрызнулся Сокол. — Самое главное то, что я чувствую рядом с ним. — Он нестабильный. — Потому что он пережил кучу говна. Ему нужна помощь, а не тюрьма. И я не оправдываю его поступки, ок? Но я тоже много раз косячил. И ты покрывал мою жопу. — Соколу захотелось перевернуться, да не вышло. — Хотя по мне тоже и тюрьма плачет, и психушка. Если я разойдусь в будущем с ним — то это будет моя ответственность и моя боль. Не надо меня всегда спасать. Надо было, блять, раньше. Сейчас уже поздно. — Поздно? — переспросил Вестейн. — Келиан, тебе всего лишь двадцать. Ты не можешь говорить «поздно». — Могу, — отрезал Сокол, чувствуя, как снова начинает колбасить из-за этой пустой болтовни. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Чтобы я сказал: «Ой, папочка, ты прав, я неправильно живу, спаси меня»? Не дождёшься. Я взрослый человек, и я имею право самостоятельно принимать решения и ошибаться. Сейчас мне он, блять, нужен. И если ты хочешь сохранить со мной общение — ты ничего не скажешь следователю. Было видно, как Вестейн сжал челюсть. Его руки наконец замерли — он больше не перебирал пальцы, не теребил край рукава, не крутил своё обручальное кольцо, будь оно проклято. Он с печалью глядел на Сокола, на короткую секунду ощутившего укол совести. Следовало общаться чуть помягче. Хотя бы ради Виларда. — Я хочу тебя спасти, но больше всего я хочу тебя понять. — Ты никогда меня не понимал. — Я знаю, и мне очень жаль. Я не верну прошлое, и всё же хотя бы в настоящем я могу попытаться. Сокол моргнул. Он не ожидал такого. Честно говоря, он был готов к скандалу, крикам, попыткам подавить авторитетом — или, на худой конец, к холодному молчаливому осуждению. Ну, как всегда, в общем. Их беседы же заканчивались именно этим. А тут прям капитуляция. Здорово. Пора заносить этот день в календарь? — Ого, — выдохнул Сокол. — Я устал, Келиан. — Вестейн провёл ладонью по лицу. — Я очень устал бояться за тебя. Бояться, что ты будешь несчастен. Или ты исчезнешь так же, как твоя мать. Что ты… что однажды я просто тебя потеряю. Что ты будешь мёртвым. — Его голос дрогнул. — И если этот… если этот человек дарит тебе смысл, то, наверное, я должен быть ему благодарен. Ведь, кажется, мы впервые за столько лет нормально говорим, пускай и при таких… обстоятельствах. Стриго, быстро завиляв хвостом, удовлетворённо гавкнул, а Ахерон скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся, бормоча что-то про «сопливые семейные сцены». Сокол не обратил на них внимания. — Что ж… это… хм… Ну… спасибо… — Я ничего не скажу следователю, однако ты должен мне дать обещание, Келиан. Сокол прищурился. Это не сулило ничего хорошего. — И какое? — Когда тебя выпишут из больницы и ты восстановишься, ты пойдёшь к частному психотерапевту. И священник тоже. Мне не нужны опять эти сцены с кровью, ты уяснил? — Это твоё условие? — Да. — Поразительно, — проговорил Ахерон, прогуливаясь по больничной палате. — Неужели ты действительно хочешь, чтобы тебе промыли мозги? Промывать мозги Сокол, разумеется, не желал, как и пить таблетки и сталкиваться с ситуацией низкого либидо. Но если это поможет построить здоровые отношения с Вилардом, помочь его травме и избавиться от Ахерона со Стриго, то почему нет, верно? Сокол сам неоднократно говорил себе, что готов обратиться к специалисту, чтобы стать лучше ради Виларда. Может быть, это наконец-то та самая возможность? Может быть, он наконец-то будет нормальным? Хотелось в это верить. — Идёт, — ответил Сокол, готовый сесть хоть в тюрьму, если бы это значило, что Вилард будет в безопасности. — Хорошо. — Вестейн выдохнул, его плечи, до этого напряжённые, опустились. — Спасибо, Келиан. Сокол хмыкнул. За что его благодарить? За то, что он согласился на лечение, которое уже давно напрашивалось? Или за то, что он не послал отца в ответ на его условия? В любом случае это было странно. Отец вообще вёл себя странно, и Сокол не понимал, хорошо это или плохо. Наверное, да. Это куда лучше, чем бесконечно обмениваться обвинениями и ненавидеть друг друга. Вероятно, даже бесконечная обида, тянущаяся с детства, отходит на второй план, когда нужно спасти задницу любимого человека. — А ты видел Виларда? — спросил Сокол. — Он в больнице? Вестейн помедлил, а потом мотнул головой: — Нет. Появилось беспокойство. И вспыхнула злость, маячившая пока где-то на фоне. А ещё непонятно откуда взялась ревность, хотя это вообще глупо. Но теперь Вилард не являлся священником, и о нём узнало много людей. Вдруг им заинтересовались? Вдруг он понравился кому-то и теперь находился рядом с этим человеком? Вдруг Вилард осознал, что Сокол для него — огромная проблема, и он решил окончательно дистанцироваться? — Очень здравомыслящее решение, — поделился Ахерон, который сейчас был совсем неуместен. — Любой бы от тебя избавился. А ведь ты — причина лишения сана. Ты — беда. Ты — проблема. Кому ты такой вообще нужен? Ему следовало давно от тебя сбежать. — М, понятно, — холодно отреагировал Сокол, сжимая руки в кулаки. — Всё хорошо? — уточнил отец. — Ты бледный. — Ага, нормально. — Точно? — Точно. — Ты всегда можешь ко мне обратиться за помощью, Келиан, — произнёс Вестейн, улыбнувшись. — И не за помощью тоже. — Хорошо, спасибо. Отец в нерешительности помедлил. Он казался растерянным, хотя Соколу было как-то плевать, что он испытывал. Его волновал лишь Вилард, пропадавший непонятно где. А вот Эйден бы находился с ним. А вот Эйден бы не отходил ни на шаг. Да, конечно, у Виларда могла быть личная жизнь, но точно не сейчас, когда Сокол лежал в больнице и нуждался в его обществе. Вилард ведь знал, как Соколу одиноко и грустно. Или знал Эйден — это не имело значение. Почему он ушёл и не вернулся? А вернётся ли вообще? Может, зря Сокол соглашался на отцовские авантюры? Может, уже нет никаких отношений, и его тупо бросили? — Мне остаться или… — Я хочу побыть один, — перебил отца Сокол. — Хорошо. Если тебе… — Да, я знаю, спасибо. Отец, поднявшись с неудобного больничного стула, ничего больше не сказал. Он задержался на секунду у двери, видимо, дожидаясь от сына хоть какой-то реакции или просьбы остаться, и вышел, когда так и не получил ответа. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в палате повисла тишина. Точнее, почти тишина — Стриго, возившийся у кровати, запрыгнул на стул, где прежде сидел отец, и уставился на Сокола влажными собачьими глазами. Ахерон же застыл у окна, напоминая смерть с косой. Только у этого гандона коса отсутствовала — и к лучшему. Сокол вздохнул, уставившись в потолок. Он бы многое отдал, чтобы оказаться с Вилардом. Подержать его за руку. Уткнуться в шею, поцеловать, услышать рваный вздох — уже привычный, родной и безумно необходимый. Сокол не желал верить, что всего этого может не быть. Он знал, что накручивал себя на пустом месте, паниковал без причины и вёл себя как умственно отсталый, но иначе не получалось. Сокол находился в чужом месте, с перемотанным боком и в полном одиночестве, а единственный человек, способный его утешить, пропадал непонятно где, хотя до этого, ещё ночью, спал рядышком. Он прикусил губу — в глазах начинали скапливаться слёзы. Идиотизм. Это всё идиотизм. — Ны-ы-ы-ытик, — бросил Ахерон противной интонацией. — Какое же жалкое зрелище. Ты всегда был слишком привязан к людям, которые того не стоили. — Заткнись нахуй. — Но-но, — зацокал Ахерон, его пустые белые глаза пугали. — Птенчик, ты совсем забыл, что я здесь, чтобы напоминать тебе правду. Ты никогда и никому не был нужен. Ты — ничтожество. Если этот полоумный сбежал от тебя, то это правильное решение. Зачем ты такой нужен? Чтобы потрахивать тебя? Это утомительно. — Вилард хороший! — гавкнул Стриго. — Ему нужно время прийти в себя! Это нормально. Он столько пережил и ничего не помнит! — О, как мило, — усмехнулся Ахерон. — А ведь правда. Он не помнит, как из-за тебя его лишили сана. Как из-за тебя его обвиняют в грязи. Хотя, может, он уже узнал? И понял, что это слишком. Ты того не стоишь. Сокол закрыл глаза, стискивая зубы. Это было невыносимо. И больно. Он ведь действительно страдал ерундой. Надумывал херотени из-за банального безделья, страдал и ещё лежал сейчас и чуть не рыдал из-за полнейшей дичи. Вилард ведь не настолько придурок, чтобы сваливать. Он тоже его любит. Он тоже им дорожит. Какие-то люди вокруг не поменяют его мнение, когда вместе они через столько всего прошли. Такое нельзя променять на кого-то другого. Сокол открыл глаза, когда в дверь постучали. Он тут же вытер лицо, полагая, что это пожаловал отец, забывший что-то в палате. Предстать перед ним слабым, плаксивым человеком — было бы настоящим позором. Однако вместо него появилась Медея. И это ни черта не облегчало ситуацию. — Сокол? — Ага. — Прости, что я… врываюсь и… я… хотела бы поговорить с тобой, если ты не против? Тебе уже лучше? — Я так полагаю, ты хочешь вывалить очередное говно и сказать, что Вилард пидрила, он мне годится в отцы и прочую херотень, я прав? Медея сжимала свою руку и стояла так, словно её раздели и вывели на оживлённую публику. Она выглядела измотанной, неловкой и крайне печальной, отчего Сокол ощутил за свои слова вину. Не стоило так сразу начинать с ней ругаться. В конце концов, он ведь давно её не видел, даже не интересовался её самочувствием. Хуёвый из него друг, конечно. Такого никому не пожелаешь. — Прости, я не собирался тебя обижать, — добавил Сокол, отворачиваясь. — Я нормально себя чувствую. Лучше, чем могло быть. Медея, будучи всё такой же неуверенной, помотанной, сделала несколько осторожных шагов к кровати. И замерла. — Что с твоей шеей? Сокол усмехнулся. Да уж, интересная выходила история, которую точно не стоило рассказывать посторонним. Тем более Медее: если отец чуть не прикончил Виларда и согласился отстать от него только при условии пойти к психотерапевту, то Медея завалится к следователю и без лишних вопросов пожалуется на нестабильного священника, причиняющего окружающим вред. И его посадят. И тогда Сокол останется совсем один. Поэтому нет. Ни за что. Ни Медея, ни Делеан, никто другой никогда не узнает, откуда эти шрамы. — Пытался прикончить себя. Не вышло. — Ты… Почему? — охнула Медея. — Что ты… что у тебя случилось? — Ничего нового, всё нормально. — Сокол… — Ты не видела Виларда? — В последний раз я… хм… Когда я его видела, то… ты вышел из палаты и… Я не знаю, — сдалась Медея, скрещивая руки на груди. — Я не знаю, что мне думать, Сокол. Я… Он вёл себя не так, как в церкви. Почему? Сокола раздражал этот бубнёж. Его раздражало всё в Медее: начиная от глупой причёски и заканчивая этой убогой попыткой мягко подбирать слова, чтобы не обидеть. Лучше бы вместо неё пришёл Вилард. Или Сандальф — он мог бы рассказать, где находился его отец. Мог бы помочь связаться с ним. А здесь всего лишь Медея, которая, как и отец, решила пожаловаться на такого плохого и невоспитанного священника, посмевшего разрушить эти убогие надежды. — Я тебе уже говорил, но ты мне не поверила. — Потому что она дура, — вмешался Ахерон. — Тупица. — Этой болезни не существует! — повысила голос Медея и тут же удивлённо уставилась на друга, не веря, что она и правда прикрикнула на больного. — Точнее, она ведь ненастоящая. Я читала... и это всё... не так... — Ненастоящее, что он подвергался в детстве насилию? — улыбнулся Сокол, что на фоне произнесённых слов выглядело жутко. — Ну да. Для тебя же он всегда был непорочным человеком. Ангелом, блять. А он, прикинь, такой же смертный. Какового тебе сталкиваться с разочарованием, а? Нравится? Без причины агрессировать на лучшую подругу — весьма позорное поведение, но его бесила позиция Медеи касательно Виларда, это слепое обожествление, ведь он священник. Священник должен быть святым и непорочным, он должен быть наиболее близок к Богу, а значит, любое неправильное действие с его стороны недопустимо. Он не человек, а божественное создание, он должен быть выше всего земного. Но, оказывается, это далеко не так. Оказывается, Вилард тоже человек. Оказывается, он близок к плоти так же, как и люди за пределами церкви. Оказывается, он грешник, ничем не отличающийся от прихожан. — Зачем ты так со мной? — спросила Медея, в её глазах начали скапливаться слёзы. Можно было ей простить обман со Стриго, бесящую манию лезть в душу, но нельзя простить отношение к Виларду. Сокол вообще относился ко всему, что угрожало ему, с опаской и недовольством. — Я ничего не делаю, — равнодушно сказал Сокол. — Ты хочешь меня обидеть. Это тебя отец Арейн надоумил? Он фыркнул. — Мои действия — это всегда мои действия. Никто меня ни к чему не принуждал. — Тогда я не понимаю, почему ты так ко мне относишься. Я никогда тебе не вредила! — Ты не вредила? — Сокол приподнял бровь, криво улыбнулся. — Ты постоянно относилась ко мне как к ребёнку. Постоянно лезла в мою жизнь с непрошеными советами. Ты, как и отец, блять, считаешь, что лучше знаешь, что для меня хорошо, а что плохо. Меня это заебало. Вы все меня заебали! Медея вздрогнула, как от пощёчины. Она открыла рот, чтобы оправдаться, выдавить из себя беспонтовую поеботу, только Сокол продолжил, не давая ей вставить ни слова: — Ты ведь сейчас наверняка думаешь, что твой миленький падре извратил меня и втемяшил мне говно мысли, да? Пф, это слишком очевидно. — Он, придерживая рукой бок, немного приподнялся. — Я в душе не ебу, общались вы, сморозил ли он какую-то хуйню, но он лучше каждого на этой тупой планете. Он дал мне то, чего ни ты, ни другие не дали мне. И ты не смеешь оскорблять его, Медея. Никто не смеет. Если ты разочаровалась в ебучей религии, то это даже правильно. Это хороший жизненный урок, чтобы не быть такой наивной. Стриго, сжавшись на стуле, заскулил, показывая всем своим видом, что Сокол переборщил. Он сам догадался, когда Медея, больше не сдерживаясь, заплакала. Она прикрыла рот, сгорбилась, стала выглядеть ещё более израненной, уставшей и поломанной — даже хуже, чем он сам. Вот же говно. Сокол сжал простыню в кулаках, дыхание участилось, а в груди противно заныло сердце. Он почувствовал себя виноватым, мразью, которую не видывал свет. Вероятно, так и есть. Он и правда отвратительный человек. Херовый друг. Сын. Да и партнёр, чего таить. Но если ради Виларда хотелось становиться лучше, то ради других... нет. Совсем. И всё же ему следовало быть мягче. — Я... Я не собираюсь с тобой ссориться. Мне жаль, если я звучу грубо, — тихо сказал он, отводя взгляд. — Но я не позволю тебе или кому-то ещё командовать и говорить мне, как надо жить. Хватит меня опекать. Медея стояла неподвижно, её губы дрожали, она вытирала слёзы и сохраняла завидное молчание. Соколу, наблюдавшему за ней, стало стыдно. Но либо из-за ранения он быстро отогнал его, либо из-за злости на всех, даже на Виларда. — Я… — начала Медея и осеклась. Она опустила голову, разглядывая свои руки. — Я не хотела тебя обидеть. Правда. Просто… даже если не брать в расчёт, что он... священник... Он ведь старше тебя. Он... пользуется... — Он не пользуется, — отрезал Сокол. — Он принимает меня таким, какой я есть, и ничему он меня не учит. Хватит уже считать его плохим. Он ни в чём не виноват. Медея сделала шаг к стулу, с которого спрыгнул Стриго, забравшийся под кровать. Ахерон же предпочёл стоять рядом и, на удивление, молчать, а не разбрасываться очередной провокационной сранью. — Я могу… я могу попытаться понять, — сказала она. — Я не обещаю, что у меня получится сразу. Но я люблю тебя, Сокол. И ты мне важен. — Медея потеребила рукав блузки, не решаясь поднять голову. Вытерла раскрасневшееся и мокрое от слёз лицо. — Я знаю, что у нас разные взгляды на жизнь. И знаю, что отношения бывают... противоречивыми. Но если ты... если тебе комфортно с этим человеком, я не брошу тебя. Я просто... я хочу, чтобы ты был счастлив? Сокол моргнул и сглотнул ком в горле, снова ощущая себя неблагодарным уебаном. Конечно, он не ожидал этого. Он предполагал, что сейчас будут крики и слёзы, а вместо этого очередная капитуляция — как в случае с отцом. Это на них действовало то, что Сокол ранен? Или Медея испугалась, что он окончательно оттолкнёт её, если она не уступит? А вдруг решила осознать жизнь и принять тот факт, что любые нравоучения не помогут, и Сокол всё равно продолжит настаивать на своём и цепляться за любовь, делавшую его жизнь чуточку лучше? Последнее очень маловероятно. — О, ну, спасибо. Медея слабо улыбнулась. Снова вытерла лицо. Если бы Делеан здесь находился, он бы точно обосрал Сокола за его неподобающее поведение. Даже к лучшему, что его по итогу нет. — Я бы с удовольствием послушала, что у тебя произошло и как ты вообще понял, что, ну... влюбился, — осторожно произнесла она, наконец, найдя в себе силы взглянуть на друга. — Что ты чувствуешь, когда находишься рядом с ним? Сокол сузил глаза, ища подвох в этом вопросе. Медея действительно интересовалась или старалась замять конфликт? Что было в её голове? Сокол вздохнул, прикусил внутреннюю сторону щеки, не зная, стоило ли отвечать или лучше промолчать. Если он промолчит, то останется снова один на один с собственной шизой и без Виларда. А если ответит... сможет ли тогда переубедить её? Заставить иначе взглянуть на Виларда? Может быть, в глубине души он сам мечтал поделиться хоть с кем-то всем тем, что накопилось у него за всё лето? Вполне вероятно. — Мне... спокойно рядом с ним, — прошептал Сокол. — И хорошо. Очень хорошо. Я никогда не чувствовал себя так... полноценно. И дома, наверное... Самое сложное — это начать. Признаться, что не можешь жить без человека, ради которого готов вставать с кровати, будучи раненым. Ради человека, которого хочешь веселить, чтобы чаще видеть его улыбку. Которого хочешь целовать, обнимать и ходить за ним хвостиком. Сокол понимал, что другие посчитают подобные отношения больными. Он знал, что Медее придётся побороть себя, чтобы увидеть в Виларде не грязного грешника, а обычного человека, нуждавшегося в таком же тепле, что и другие. И пока Сокол рассказывал Медее, как проник в дом к Виларду, разбил лампу, как он лип к нему и донимал, как бабочки в животе порхали каждый раз, когда они оставались наедине, он ощущал себя по-настоящему счастливым. И Медея, внимательно его слушая, наверное, в первые в жизни видела в нём этот огонёк, так ярко горевший в его душе.

***

— Ита-ак, я очень рад, что, невзирая на своё состояние, вы готовы дать показания, — улыбнулся Дункан, откладывая диктофон на тумбочку и лучше устраиваясь на больничном стуле с блокнотом в руках. — Подскажите, пожалуйста, что происходило в ночь, когда в вас стреляли? Соколу сразу не понравился этот тип — слишком напоминал того самого задрипанного копа из фильмов, который жопу себе порвёт, но допытается до правды. Только здесь, в этом деле, ему копать нечего. Пусть ёбнутого на голову бомжа судят — он причина всех бед. — Ну, я проснулся из-за шума, понял, что Виларду херово, попытался его успокоить, потом услышал ещё один шум, спустился на первый этаж, увидел еблана, попытался с ним поговорить, не получилось, спустился Вилард, еблан чуть не кончил себе в штаны, затем мне стало хуёво, Вилард начал меня утешать и, короче, еблан меня подстрелил. Это всё. Дункан, на середине рассказа подняв голову, усмехнулся. Странная реакция на душевную речь о том, как Сокола чуть не убили. — Неужели священник не видел, что в вас целились? — Слушайте, в помещении было пиздец как темно. А мне было пиздец как хуёво. Вилард не ебанный супермен, чтобы иметь слух и реакцию, как у сверхчеловека, — фыркнул Сокол. — Он знает, что у меня бывают припадки. Один раз я вообще какую-то хуетень натворил... — Это произошло в тот день, когда возле дома сына пастора находилась полицейская машина? Сокол, прищурившись, ощутил, как сердцебиение ускорилось. Он... не ожидал, что это всплывёт. Херня, которая вообще не имела никакого отношения к делу с Армоном. Неужели этот придурок считал, что Вилард виновен? Только каким образом, если он даже пистолет не держал? — Ага. Я порезал себя из-за голосов в башке. И какую-то херню наплёл, если честно. — Хм, понятно. — Дункан сделал пометку. — Вы как-то взаимодействовали с Армоном Кёлером? — Нет, я его видел на мессе и понял, что он еблан. Но мне тогда не до него было. — Я общался с ним. Он довольно... фанатичен. Вы не видели, как священник с ним разговаривал? — Нет. Я видел только то, как священник общался со мной, — съязвил Сокол. — Ясно. — Дункан снова что-то записал в блокнот, и Сокол закатил глаза. Боже, сколько можно строчить эту херню? Тут дело на пару секунд, а такой пафос, будто расследовали дело убийцы, наркобарона, сутенёра и растлителя малолетних. — А вы знали, что Армон Кёлер был одержим идеей «очищения» священника от грешников? Сокол фыркнул. Очищения. Блять, ещё один псих с галлюцинациями, только без голосов, но с пистолетом. Ну просто подарок судьбы. — Я знал, что он конченый. А то, что он там себе в голове придумал — это его личные тараканы. Я не имею к этому никакого отношения. — Он упоминал вашу связь с Вилардом Арейном в своих показаниях, — безмятежно продолжил Дункан, и от его тона Соколу захотелось встать и вышвырнуть этого типа в коридор. — Он считал, что вы оскверняли отца Арейна. Что вы — причина падения священника, которого он уважал и, кажется, любил. — Ну и чё? — Сокол дёрнул плечом, и движение отозвалось резкой болью в боку. — Он псих. Он пришёл и начал стрелять. Какая разница, что у него в голове? — Это важно для следствия, Келиан. — Да мне насрать! — Сокол повысил голос и тут же прикусил язык, когда осознал, что выглядел нервным. Он перевёл дыхание, успокаиваясь. — Он виноват, я пострадал, Вилард пытался меня спасти. Всё. Точка. — Хорошо. — Дункан отложил блокнот. — Я понимаю, что это для вас тяжело. Но я обязан выяснить, был ли кто-то ещё вовлечён в это дело. — И поэтому вы подозреваете Виларда, который мне наоборот помогал? — возмутился Сокол. — То есть правильно я понимаю, что вы сейчас выгораживаете того придурка с пистолетом, а Виларда выставляете виноватым? Это несправедливо! Сокол дёрнулся, надеясь привстать, и зашипел от боли, появившейся в боку. Да чтоб это говно! — Я выполняю свою работу. — Пытаясь обвинить того, кто ничего не делал. Логика — класс. — Я не пытаюсь никого обвинить, — ответил Дункан. — Я собираю информацию. Это стандартная процедура. — Стандартная процедура, блять, — передразнил Сокол, заметно злясь. — Вы тут собрались расследовать, кто кого трахал, а не кто в меня стрелял. Вас вообще ебёт, что я мог сдохнуть? Дункан вздохнул, поправляя воротник рубашки. Он явно не привык к такому откровенному сопротивлению со стороны потерпевшего. Ну или к такой грубости, хер его разберёшь. — Я понимаю ваше состояние, Келиан. —Следователь сделал ещё одну пометку в своём чёртовом блокноте. — Вы пережили серьёзную травму. Но если вы будете препятствовать следствию... — Ой, да идите вы нахуй со своим следствием, — перебил Сокол, показательно отворачивая голову. — Я сказал всё, что мог. Дальше сами разбирайтесь. — Хорошо. — Дункан медленно поднялся, убирая блокнот с ручкой в карман брюк. — Вы ведь знаете, что священник тоже дал показания? — И что с того? — Ваши показания разнятся. Сокол с недоумением нахмурился. Это не может быть. Это глупость. Вилард... или Эйден точно никогда бы не рассказал про нож. А в доме, когда ворвался полоумный бомж, ничего противоречивого не происходило, если только не учитывать провокации Эйдена. Но это всё равно херня. — Мне кажется, вы пиздите, — сдержанно ответил Сокол. — Я сказал то, что произошло. Больше я ничего не знаю. — Вы ведь в курсе, что в доме вашей подруги были установлены камеры? — Я очень рад. Думаю, вы можете пересмотреть момент с нападением и понять, блять, что в меня стрелял полоумный еблан, а не Вилард. — Да, вы правы, — улыбнулся Дункан. — Почему вы иногда называете священника Вилардом, а иногда Эйденом? Сокол сглотнул. Вот же говнище. — Ролевая игра, — максимально спокойно отозвался Сокол. — Думаю, это очевидно. Дункан прищурился. По всей видимости, в эту чушь он не верил, хотя каких-то доказательств у него не должно быть. Ну зовут Виларда иначе и зовут, какая разница? — Знаете, Келиан, прихожане отмечали, что он — хороший человек, который вёл себя всегда добропорядочно и интеллигентно. Но когда я его допрашивал, я не мог понять, почему же все так убеждены в его святости. — Ну и что с того? — фыркнул Сокол. — Люди меняются. Вы бы тоже изменились, если бы пережили то, что пережил он. А окружающие привыкли видеть священников святыми, но священники нихуя не святые. — Вы правы. И всё же почему в моменты, когда Вилард ведёт себя более агрессивно, вы называете его Эйденом? — Вы серьёзно хотите обсудить наши постельные фетиши? — невинно улыбнулся Сокол. — Может, вам ещё рассказать, как меня трахнули, что я чуть не охрип? Это точно будет относиться к делу, где в меня, напоминаю, стреляли? — Вы пытаетесь меня спровоцировать, — устало заметил Дункан. — Это не помогает следствию. — А вы пытаетесь найти виноватого там, где его нет, — парировал Сокол. — Это не помогает моему выздоровлению. Дункан вздохнул, потёр переносицу. Сокол готов был поклясться, что этот тип специально тянул время, чтобы вывести его на эмоции. Но Сокол не собирался доставлять ему такого удовольствия. Если бы Дункан что-то знал про диссоциацию, если бы по камерам можно было что-то понять о характере травмы Виларда, то он бы сообщил об этом. Он бы давил на столь важную информацию. Но он всего лишь спрашивал, почему Сокол называл Виларда по-разному, а это не преступление. — И всё же это довольно интересное наблюдение, вы не считаете? — Да пиздец какое интересное. — Сокол закатил глаза. — Слушайте, нам было проще разграничивать отношения на интимную сторону, когда у нас происходил секс, и на обычную. Это тупо, но так Вилард не чувствовал себя виноватым перед Богом, когда мы находились в постели. Лишь перед тем, как появился Армон, у нас произошёл нормальный секс без ролевых игр. И именно в этот момент Вилард понял, что устал быть священником, устал играть и хочет отказаться от сана. Дункан задумался. — Если Армон наблюдал за вами с камер, не думаете, что именно решение Виларда стало решающим в его дальнейших действиях? — Может быть. Мне похуй. Для меня он обычный ебанат. — Хорошо, я учту это. Спасибо. Отдыхайте. — Ага. — До свидания. Следователь неторопливо забрал диктофон, и Сокол, не глядя на него, стоически дождался, когда тот свалит, и только потом с облегчением вздохнул. Господи, блять. Он надеялся, что своим поведением не вызывал больше подозрений, но его чертовски раздражало, что даже здесь какой-то еблан обвинял Виларда в том, что тот не совершал. Давайте теперь каждого человека посадим за то, что он перебежал дорогу в неположенном месте. Охереть же трагедия века, больше заняться нечем! Почему все лезли в их отношения, если это даже не относилось к преступлению? Какое дело, что происходило в их жизни, если он совершеннолетний? Все доёбывались до них, но никто не обращал внимания на реального преступника. Долбоёбы! — Замечательное выступление. — Ахерон картинно похлопал в ладоши, приближаясь к кровати. — Молодец. Умный мальчик. Без извилин только. — Ой, иди ты нахуй, — устало бросил Сокол. — Он вполне мог списать всё на стресс! — гавкнул Стриго, запрыгивая на кровать. — Но если бы он узнал, кто тебе причинил вред, то Виларда бы уже повязали! А так у него нет никаких доказательств! — Если папочка не решит поднасрать, — любезно напомнил Ахерон. — Я с ним договорился. Избавлюсь от вас нахуй и буду жить спокойно с Вилардом. — Если только он не сбежал от тебя, — с усмешкой поддел Ахерон, кладя руки с чёрными ногтями на край кровати. — Вот будет грустно так стараться, чтобы потом понять, что ты остался совсем один. После того, как тебя поимели и чуть не убили. М-м, как миленько. Сокол сжал челюсть. Глаза начали щипать от слёз. Он ненавидел Ахерона. Ненавидел, что это могло быть правдой. Но Вилард... у них же любовь, он ведь решил отказаться сана до того, как его лишили права быть священником. Они ведь... занялись любовью. От такого нельзя сбежать. Сокол закрыл уши, отгораживаясь от Ахерона и Стриго. Слёзы скатились по коже, исчезая в волосах. Он зажмурился, стараясь представить лицо Виларда, его утешающий голос, нежные прикосновения, но почему-то вместо этого в голове всплывали фрагменты ночи, когда объявился Армон, где были: тьма, звук выстрела, боль, и Эйден, шепчущий ему что-то неразборчивое. Сокол вздохнул. Вот бы к нему пришёл сейчас Вилард и обнял. Одарил комплиментами. Назвал своим ангелом. Ведь только тогда Сокол почувствует себя в безопасности. И лишь тогда он расслабится.

***

Дверь в машину захлопнулась, и Вилард сглотнул. Ему было стыдно возвращаться в больницу. Стыдно видеть Келиана и особенно Медею, персонал и посетителей, которые могли увидеть в нём, как остальные, старого извращенца, заинтересовавшегося ещё совсем молодым юношей. Ему вообще стало очень стыдно за свою любовь, оказавшуюся на деле неправильной и больной. Когда Вилард находился с Келианом, то он так даже не думал. Ему казалось, что это самое искреннее, светлое и сильное чувство, которое когда-либо посещало его. Когда люди начали обсуждать их, Вилард понял, что ничего светлого в этом не было. — Я не буду ходить вокруг да около, — начал Вестейн, повернув голову к бывшему священнику. — Но я считаю важным прочертить определённую границу. Вилард понятия не имел, чего хотел от него отец Келиана. Он понятия не имел, что наговорил ему в моменты, когда был... не совсем собой. Он вообще ничего не знал и не помнил, и это делало всю ситуацию ещё сложнее. Он лишь знал, что испытывал вину. Сильную, грызущую изнутри вину, вынуждавшую думать его о том, что, наверное, ему лучше уйти, чтобы никого больше не напрягать своим существованием. Ему лучше позорно сбежать, чтобы дать Келиану возможность зажить нормально, без этой порочной любви. Вилард осознавал, что это было мерзко по отношению к Келиану. Но он искренне желал думать, что так могло быть лучше. И правильнее. — Я не собираюсь манипулировать тобой. Я делаю это ради безопасности своего сына, — продолжил Вестейн. — И тебе придётся учесть это, если ты... продолжишь находиться с ним. В противном случае я буду вынужден сообщить следователю, что ты чуть не убил Келиана. Вилард с ужасом уставился на свои ноги, пытаясь хаотично вспомнить, когда он... чуть не убил Келиана. Это произошло сейчас? В момент, когда Келиана доставили в больницу? Или в доме? Но если он... если он причинил вред, разве его не должны были уже держать под стражей? Вилард сжал руки, задышав быстро, как при подступающей панике. Перед глазами всё начало плыть, и ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы хотя бы как-то сфокусировать зрение. Не вышло. — Я не хотел, — прошептал Вилард. — Я... я не знаю, что я сделал, но я не хотел. Мысль, что эта любовь неправильная, лишь сильнее укрепилась в голове. Вилард схватился за грудь, где начало бешено стучать сердце, готовое вот-вот проломить рёбра. — Всё хорошо? — любезно уточнил Вестейн. Вилард замер, не зная, как ответить. Не в состоянии это сделать. Язык не слушался его, тело тоже отказывалось подчиняться. Он словно в один момент стал бесплотным призраком, наблюдающим за собой со стороны. И это пугало. Так уже было. Вилард не мог допустить, чтобы это снова повторилось, чтобы снова было тихо. Но это напряжение... и боль... и вина... и ответственность — всё это разом навалилось на него, и он терялся. Не мог справиться с этим кошмаром, от которого ужасно раскалывалась голова. — Да, — с трудом ответил Вилард окаменевшим языком, когда молчание слишком затянулось. «Я не хочу здесь находиться, я не хочу здесь находиться», — панически подумал он, дыша слишком быстро для того, кто утверждал, что всё нормально. Как Вилард мог быть опорой для Келиана, если постоянно ему вредил? Как он мог помогать ему, если из-за него сейчас тот застрял в больнице? Келиан мог умереть — и это тоже из-за него. Люди в интернете были правы. Он чудовище. Он — священник, позволивший пороку захватить себя. Вилард предал не только свои принципы, а ещё людей, окружавших его. Он разочаровал Медею. Епископа. Своих прихожан. Сына. Зачем он такой вообще нужен? Какой от него толк? — Я не собираюсь тебя запугивать, — произнёс Вестейн, отворачиваясь к окну. — Но я повторюсь, что считаю важным обезопасить своего сына, чтобы ты не сделал ему ещё один случайный порез на шее. Поэтому у меня будет условие: я ничего не рассказываю следователю, однако ты лечишь себе голову под присмотром психиатра. И пьёшь таблетки. В общем, становишься адекватным. Как ему теперь оставаться с Келианом, если Вилард опять мог в любой момент причинить боль? Зачем Келиану взрослый партнёр, который годится ему в отцы? Он ведь не способен дать ему ничего. Келиан не должен быть с ним. Ему лучше найти сверстника, чтобы состариться вместе, чтобы проходить через все трудности тоже вместе. Ему не нужен мужчина, старше него на целых двадцать три года. Он будет его утягивать на дно. — Конечно, я тоже буду за тобой наблюдать, — добавил Вестейн. — Если я увижу, что ты ничего не будешь делать, то у тебя будут проблемы. Ты уяснил? «Я хочу домой. Мне не нравится. Мне больно», — молниеносно пронеслось в голове Виларда, не видевшего уже собственных рук. Он не слышал, что говорил Вестейн, он ничего не слышал, оказавшись в вакууме. В тишине. И в полной темноте. Ему так хотелось спокойствия... Плечи неожиданно расслабились, утихла боль, фантомно маячившая где-то на фоне. Стало... терпимо. Ответственность, вина — всё это резко перестало иметь значение, превратилось в пустышку, на которую внимание обращали лишь слабые. А он совсем не был слабым. Он медленно моргнул, смотря на свои руки и ноги, на машину с затонированными стёклами. Дыхание постепенно выровнялось, даже сердце прекратило биться о грудную клетку. Беспокоило лишь лёгкое головокружение, но это не помешало Эйдену откинуться на мягкую спинку и с улыбкой взглянуть на отца Келиана, соизволившего тоже повернуться к нему. — А иначе что? — невинно поинтересовался Эйден. — Иначе я тебя посажу, и даже Келиан тебе не поможет. — О, это очень убедительно, — с чувством покивал Эйден. — Я воспринимаю это как согласие, — сухо сказал Вестейн. Он не сводил настороженного взгляда с бывшего священника. Что-то в нём изменилось — причём за несколько секунд, словно на лицо нацепили другую маску. Вестейн помнил слова Келиана, однако это всё равно вызывало недоумение. Человек, находясь в панике, ведя себя осторожно, даже неловко, вдруг снова становится язвительным и самоуверенным, совсем как в больнице. Почему Келиан вообще был готов терпеть это? — Конечно-конечно, — отмахнулся Эйден, намеренно делая голос добреньким. — Я сделаю всё, что скажешь. Вылечусь, стану паинькой, буду пить таблетки и ходить к доктору. Мне ведь тоже не нужны проблемы, верно? Особенно с тобой. Я всё прекрасно понимаю. Вестейн прищурился, его пальцы замерли на обручальном кольце. — Ты издеваешься надо мной? — Что ты, ни в коем случае. — Эйден поднял ладони в примирительном жесте, продолжая улыбаться. — Я в полной мере осознаю серьёзность ситуации. — Я жалею, что Келиан готов защищать тебя всем, что у него есть. Ты психопат. — О, как это грустно, однако, быть слабым даже здесь, — Эйден понизил голос. — Вот же незадача. Надеюсь, ты справишься с новой потерей. Вестейн нахмурился, злясь на Эйдена, получавшего необыкновенное удовольствие от этих глупейших провокаций. Отец Келиана был таким простым и предсказуемым, вывести его на эмоции — проще простого. Эллиса была поспокойнее. Видимо, характером Келиан пошёл в своего отца. Зато от матери взял очаровательную внешность. — Ты меня услышал. Если ты не будешь лечиться — я тебя посажу в тюрьму. В твоих интересах быть нормальным. — Да-да. — Эйден театрально приложил ладонь к груди, изображая крайнюю степень серьёзности. — На этом визит к моей скромной персоне считается оконченным? — Можешь проваливать. — С радостью. Эйден, не теряя времени, вылез из машины, замечая неподалёку друга Вестейна, который курил и держал на руке голубя. Идиотизм. Он похлопал себя по карманам, а потом вспомнил, что ночью скурил все сигареты, пока не мог заснуть. Он закатил глаза и направился к Мавору, не радуясь принятому решению. Но если он сейчас не закурит, то точно кого-нибудь убьёт. А возвращаться в таком состоянии к Келиану — дело гиблое. — О, отче, здрасьте ещё раз, — поприветствовал подходящего к нему Эйдена Мавор. — Что-то вы быстро слишком. Голубь в его руке казался уродливым и кривым, каким-то несуразным. Неудивительно, что Келиан вспылил на это жалкое существо — ещё в прошлом, на, так называемой, семейной встрече. Собственный отец променял на друга и плешивую птицу — такая забавная ирония. — Можно? — уточнил Эйден, кивая на сигарету в руке Мавора. Тот удивлённо вскинул бровь и, пожав плечами, усадил свою уродливую птицу в сумку и достал пачку, протягивая её Эйдену. — Да-а, падре, ну и говно ситуация. Эйден взял одну сигарету, сунул в рот и перехватил зажигалку, поджигая фитиль и делая первую затяжку. Дым обжёг лёгкие и принёс долгожданную лёгкость, отчего он даже на мгновение прикрыл глаза. Да, так уже намного лучше. — Надеюсь, босс вас в машине не слишком третировал, — посмеялся Мавор. — Он, если чес, мужик серьёзный, но не злой. Если вы ему не перешли дорогу, конечно. Но вы перешли, так что... Расслабьтесь, короче, и кайфуйте. Эйден выпустил кольца дыма, отчего Мавор, сощурившись, закашлял. — Ну, отче, что за ерунда. Кто ж так делает? — Она некрасивая, — вдруг сказал Эйден, глядя, как голубь вытащил свою голову из сумки и глупо моргнул, глядя на всё происходящее. — Что? — переспросил Мавор. — Птица твоя. Уродливая. Как ты вообще можешь любить такое страшное создание? Мавор, с удивлением опустив взгляд, погладил птицу, прикрывшую глаза, по макушке, где торчало пару перьев. — Сифил чёткий пацанчик. — Серьёзно? Ты действительно назвал так голубя? — А чё б нет? Эйден, с вопросом оглядев Мавора, начинал понимать недовольство и злость Келиана по поводу этого неадекватного товарища. Он, докурив, выбросил окурок в мусорку и, засунув руки в карман брюк, побрёл в больницу с чёткой мыслью, что ему катастрофически не хватало телефона. И с этим уже пора что-то делать.

***

— Большое спасибо, что согласились на столь позднюю встречу, — произнёс Дункан, желая создать наиболее дружескую атмосферу. — Простите, что так неудобно получилось с вашим домом. — Я понимаю, — ответила Медея, глядя на следователя. — Отлично, подскажите, пожалуйста, вы знали нападавшего? Армона Кёлера? Именно он стрелял в вашего друга. Медея задумалась. Она помнила этого странного, обросшего человека, приходящего на службы, однако никогда не вступала с ним в диалог. Он был не от мира сего, и Медея считала, что Армон — обычный психически нестабильный человек. И да, она оказалась права, только кто бы мог подумать, что он настолько нестабильный. — Он постоянно приходил на службы, но я не контактировала с ним. Он был нелюдимым. — Значит, вы ничего о нём не можете сказать? — Нет. — Хорошо, а что вы скажете про священника? Ну, уже бывшего, насколько могу судить... Медея незаметно для следователя сжала ткань джинс, выдыхая через приоткрытые губы. Что она могла о нём рассказать? Да особо ничего. Она никогда не знала Виларда Арейна и после рассказа Сокола... убедилась в этом сильнее. — Благодаря ему я поверила в Бога, — честно призналась Медея. — Он... был добрым и эмпатичным человеком. Помогал мне справляться с болью. Разговоры с ним утешали меня. — Почему вы говорите в прошедшем времени? — Сейчас я не понимаю, кто он. Он нарушил церковные догмы и... Да, он влюблён, но он же священник. Мне всегда казалось, что такие люди должны быть выше, хотя это глупо. — Медея попыталась улыбнуться и потерпела крах. — Это мои личные проблемы. — А вы замечали за ним какие-то странности? Раньше, сейчас? Поведение. Именно оно стало другим, и если верить Соколу... если ему верить, то различное поведение — это травма, которую отец Арейн в силу нынешних обстоятельств не в состоянии контролировать. Наверное, это не стоит говорить следователю, чтобы не усложнять дело. — Нет. Сейчас он просто ведёт себя увереннее, но, я думаю, это из-за стресса и того, что его отношения с Келианом... обсуждают. Не очень приятно. — Ясно. — Дункан сделал пометку в блокноте, хотя на самом деле записывать было особо нечего: свидетельница разочарована, священник предал её моральные устои. Предсказуемо. — А как вы охарактеризуете отношения между Келианом и Вилардом? Медея замялась. Вопрос был ожидаемым, но это не делало его менее неудобным. — Я не знаю. Всё время их... отношений я была с сестрой, а сам Келиан... он мне совершенно ничего не рассказывал. Но... сейчас я вижу, что он дорожит этим человеком. И раньше я его таким не видела. Поэтому... — Она сглотнула, ощущая, как слова застревали в горле. — Поэтому, наверное, всё не так плохо, как кажется со стороны. — Да уж, Келиан шифруется похлеще ФБР, — пошутил Дункан. — Он не доверял мне. — А была причина? Вы разве не его подруга? — Видимо, не очень хорошая. — Не стоит себя винить, — мягко приободрил Дункан, откладывая ручку. — Иногда люди не готовы делиться тем, что у них внутри. Даже с самыми близкими. Медея кивнула. Да, Сокол как раз был именно таким человеком. Однако легче от этого не становилось. Она ведь могла подстроиться. Стать более… удобной, а по итогу позволила всё идти своим чередом. Делеан бы сказал, что это правильно. Однако Медея считала, что поступила очень плохо, ведь буквально пропустила важный этап в жизни друга. Он нуждался в поддержке, а она… — Я хочу его поддержать, — заявила Медея. — Правда хочу. Но у меня не получается. — Почему вы так думаете? — Потому что я уже много раз делала хуже. Я лезла с советами, с поучениями. Думала, что смогу обезопасить. И каждый раз становилось лишь хуже. Дункан понимающе кивнул. — А что вы чувствуете к Виларду Арейну сейчас? После того, что узнали? Медея задумалась. Она смотрела на свои руки, сцепленные в замок, и рассчитывала найти в себе ответ. Наверное, она ненавидела его за то, что он разрушил её… идеал. Приятную и желанную фантазию. Она ненавидела его и за то, что он оказался не тем, кем она его себе всегда представляла. Ненавидела за слова, которые он говорил в больнице, и не могла поверить, что этому человеку когда-то доверилась. Однако потом она вспоминала Сокола и то, как с любовью он описывал времяпровождение с отцом Арейном, и Медея сдавалась. Сложно ненавидеть человека, в которого так влюблён лучший друг, ставший уже давно непризнанным братом. — Я думаю, — медленно начала она, — что я не имею права его судить. Я не знаю, что с ним случилось. Я не знаю, через что он прошёл. Но я точно не могу назвать его плохим. Сейчас я могу только жалеть, что он попал в такую ситуацию. — Вы верите в эту любовь? — Вы не видели, как Келиан рассказывал об отце Арейне, — с лёгкой улыбкой ответила Медея. — Я никогда не замечала его таким. Мне кажется… раньше он не получал наслаждение от жизни, а сейчас… живёт? Любовь бывает разной — это Медея отлично уяснила. Она часто приносит боль, когда партнёр… имеет некоторые проблемы. А ещё любовь это всегда про изменения в этих отношениях, про компромисс и желание становиться лучше, чтобы связь стала крепкой. Медея не знала, что будет с Соколом через месяц. Год. Два. Она не знала, продержится ли его влюблённость или затухнет, как огонёк. Но сейчас он испытывал подъём сил, и Медея считала важным поддержать его, даже если эта любовь в конце концов логически разрушится. — Спасибо, что поделились, — кивнул Дункан. — Это очень ценный взгляд. — Я ничего не наговорила лишнего? — Нет, что вы. Я просто хочу разобраться в общей картине. А для этого важно понимать не только факты, но и чувства людей, которые оказались в центре событий. — Ладно. — А вы знаете что-то про его шрамы? — Честно, нет. Их не было до моего отъезда. Келиан мне сказал, что он пытался себя убить, и я... склонна верить этому. — Почему же? — Он не совсем здоров. Понимаете, он всё время видел мёртвую собаку. Свою. Поэтому... он и правда склонен к импульсивным поступкам. — Вот как... Интересно. Медея поджала губы, надеясь, что это не слишком личная информация. В любом случае Сокол и правда мог натворить много чего, особенно если отец Арейн как-то игнорировал его и не шёл поначалу на контакт. — А вы не думаете, что эти шрамы мог оставить священник? — задал вопрос Дункан. Медея приоткрыла рот, показывая своё удивление. Она очень в этом сомневалась. Невзирая на странности нынешнего отца Арейна, он не выглядел как человек, способный причинить боль. Да и тогда отец Сокола противился бы этому союзу и уже пожаловался бы на священника, не так ли? К тому же зачем подвергать риску того, кто любишь? — Я не уверена. Я никогда не видела в отце Арейне склонность к жестокости. Он всегда был хорошим. — Значит, такой вариант маловероятен? Даже в его нынешнем состоянии? — Я думаю, да? Опять же, меня не было в городе, я не могу ничего утверждать. Я лишь делюсь своими мыслями, — ответила Медея. — Отец Арейн может быть... другим по поведению, но точно не убийцей. — Понятно, — кивнул Дункан. — На этом мы можем закончить. Спасибо ещё раз за прямоту. — Не за что. — Вы можете быть свободны. Медея поднялась. Пожалуй, она сделала то, что должна — рассказала правду и при этом не навредила ни Соколу, ни отцу Арейну. По крайней мере, она на это надеялась. И когда Медея уже оказалась на улице, когда выдохнула полной грудью, она ощутила накатившуюся тревожность. Ей стоило ещё раз поговорить с отцом Арейном. И желательно, без посторонних лиц.