Великое Ничто

I δθεαμ α διθτγ δθεαμ οφ γου, βαβγ

γου'θε sωιηθιη' φθομ τθε ςθαηδεlιεθ

I'μ ςlιμβιηθ υρ τθε ωαlls 'ςαυθε I ωαητ γου

βυτ ωθεη I θεαςθ γου, γου διsαρρεαθ

I δθεαμ α διθτγ δθεαμ

[Набор неизвестных слов, написанных с помощью алфавита языка аттри. Секретная информация? Озарённые Матерью, специально для вас: присылайте расшифровку тайного послания и получите денежное вознаграждение! Лучшие переводы попадут на первые линии фовольтов!]

©Ιςςζραφ

***

Найден.

Запрос на вылет к объекту и его дальнейшую эвакуацию, включающую заключительные этапы подготовки.

***

Сложенные друг на друга коробки, подхваченные сильными руками, с грохотом падают на низенький стол. Суор, не дрогнув, проходит следом и невозмутимо сваливает и свою точно такую же ношу рядом. Омфи трёт шею, успокаивая нервный зуд, вызванный вспыхнувшим в груди мимолётным испугом. Погрузившись в переговоры с нумцами, он и не заметил движение за спиной. Выгнувшись назад и перекрутившись вбок, Реймсс сдавленно кряхтит; добротно хрустнув позвонками в области поясницы, он блаженно морщится. По телу наконец разливается горячими мурашками удовольствие от лёгкой боли и подрагиваний перенапряженных мышц. Он встречается взглядом с Суором и, нахмурившись, пресекает любые шутки о двух стариках, страдающих от своей трухлявости, грубым толчком под рёбра. Для Суора с его толстой кожей это, конечно, сравнимо с щекоткой. — Освободили? Оба угукают почти в унисон; Омфи кивает в ответ, сворачивая неосязаемый экран коммуникатора в неприметный браслет с невзрачной панелью управления, и трёт лицо ладонями, снимая суточную усталость: мало того, что, начиная со вчерашнего утра и заканчивая этим вечером, ему и Ури пришлось дежурить у дверей карцера, так ещё и нумцы решили напомнить о деталях договора. — Нахуя, кстати? Омфи настороженно отрывает руки от лица. Оглядывает собеседников осоловевшим взглядом блёкло-фиолетовых глаз. Вновь трёт миртовое пятнышко на шее, раздирая тонкую кварцевую кожу до крови. Не отыскав ни капли понимания, — он всегда говорил, что мозги его сокомандников явно ушли в физическую силу, и сейчас оказался прав вдвойне, — с отчаяньем хватается за голову, неразборчиво выстанывая мольбы о помощи и терпении. Реймсс сконфуженно разглядывает помешательство их учёного, попутно примеряясь к замку на одной из принесенных коробок; отмычка, вогнанная в зазор между панелью и резиновой кнопкой, принимается часто пищать, молниеносно подбирая код доступа и изменяя шестизначные цифры и последовательность символов на тускло подсвеченном экране. — Хотя бы ты не прикидывайся тупицей, Рейми, — просит Омфенон, наконец закончив свои молитвы неизвестному богу; Суор сбоку оскорблённо вскрикивает, не понимая оснований для подобной клеветы, но его уже затыкают взмахом руки. Для Омфи само его существование — достойное обоснование и главная причина. — Это же прописано в договоре! — У меня нет фотографической памяти, как у тебя, — перебивая словесный понос Омфи, Реймсс приоткрывает первый ящик. Кричащая надпись «Βςελεηςκοε Ταδοο» бросается на него кричащим красным пламенем и острыми зигзагами букв; бумажный носитель сам прыгает в руки. Такая редкость в их дни — страницы, сделанные из загрязненной целлюлозы с вкраплениями наноматериалов для передачи подвижных изображений. Какой это год? Реймсс вертит журнал, выискивая хотя бы намёк на числа, но, увы, не находит ничего. Вероятно, что-то из двадцать первого века. С обложки забытого чтива глядит полураздетая тэраух , и Реймсс, поморщившись, вынимает из ящика свою находку: порнографический журнал, отчего-то признанный историческим достоянием какой-то забытой планеты. Точно времён "Свободомыслия". Облюбовав невзрачную барную стойку, тэраух, лежащая на спине, вальяжно откинулась назад, опершись на локти; лениво повернувшись к наблюдателю, существо едва ли укрылось предоставленным ей лоскутом ткани — не более чем прозрачной и невесомой насмешкой в виде первого попавшегося тюля — и предпочитает скорее продемонстрировать налитые кровью формы, не вяжущиеся с выпирающими костями на плечах, скулах и бёдрах. Реймсс, поморщившись, откладывает журнал: неизвестный или неизвестная, всё-таки шевельнувшись на запыленном экране-листе, раздвигает ноги, скользит двумя руками к груди и паху и, позволив ткани съехать вниз, бесформенной кучей свалившись у ног, без стеснения являет незримому читателю сдвоенные мужские гениталии в полной готовности и "красоте", а после — внушительных размеров грудь. Червячок отвращения, давно изживший себя, но всё ещё гниющий в воспоминаниях, вертляво шуршит в черепной коробке, напоминая о старых добрых страхах и тревогах. Реймсс, поджав губы, переводит взгляд ниже. Под ним, под этим отвратительным оскорблением наготы, в разных формах повторенном на ещё пятидесяти страницах, — сотня таких же, пришедших в движение, униженных моделей ню. Не обнаружив в стопке ничего более ценного, Реймсс захлопывает этот ящик и переходит к следующему. В утиль? Нет, нельзя. За загрязнение космических просторов наказание в десятки раз хуже, чем за воровство знаний. Он сдерживает нервное покалывание в кончиках пальцев, когда всё существо призывает разрушить, привести в негодность, выкинуть за пределы дома застоявшуюся на складе мерзотную грязь. Сдерживает и внезапное головокружение и тошноту, вжимая пальцы ног в подошвы ботинок и возвращая себе равновесие. И с видом вселенского спокойствия продолжает, не дрогнув в голосе: — В договоре не было ни слова о проживании. Только о разовом посещении, — он вскидывает голову, цепляясь взглядом за Омфи, скорее для того, чтобы не качнуться от головокружения и наконец зафиксироваться в пространстве, чем всё же действительно посмотреть на него. — Ты спрашивал об изменении условий? Он, на самом деле, до последнего надеялся, что они вынесли действительно полезные материалы из Всемирной Кладези тогда, в начале года. С нетерпением ждал, когда сдохнет последний трекер, в случае нарушения структуры ящика запускающий цепную реакцию взрыва, — такой же сидит в затылке Суора после тюремного заключения, — и отсчитывал дни, рисуя в воображении ценные книги или архивные записи. Но? Вместо знаний получили трёхмерное динамическое порно, напыленное иллюзией чистоты и невинности. Суор приобнимает Реймсса за плечи и виснет всей своей массивной тушей на нём; островатые выступы цепляются за одежду и натягивают её на худом локте, грозясь порвать. Это действие одновременно расслабляет и раздражает. Успокаивает спасительным теплом, какое он почувствовал в день мятежа сквозь пелену крови, заливающей глаза и рот, омерзительно горячими мазками стекая в пищевод по стенкам глотки, и ран, гудящих по всему телу, но главное — не только на поверхности виска, но и глубоко внутри, отравляя его подростковую разумность и веру в лучшее. Выбешивает ненужной физической близостью, к которой так обожал прибегать Суор без разрешения не такого уж тактильного Реймсса, которую так сложно отринуть из-за того же всепоглощающего тепла. Теперь Реймсс способен вдохнуть, напитав организм спасительным кислородом; лёгкие тяжко раздуваются в объёме, неприятно натягиваясь на пике возможностей и скрипуче зудя, когда он задерживается в этом напряжении дольше нужного, просто чтобы пригвоздить себя к месту этой новой болью и пресечь головокружение. На гудящую макушку сваливается фоновый шум, на секунду потонувший глубоко в затылке и вместе с тем в стенах помещения: вот жужжит вентиляция, гоняя кислород, жмёт виски Омфи, ероша тонкие волосы и потирая редкие проплешины на висках, и скрипит кожа куртки, крепко сжимаемая ладонью Суора. — Стоит читать мелкий шрифт, — с толикой жалости давит он. Поправив воротник, распахнутый и являющий миру обнажённую грудь, усыпанную острыми пиками, Суор понижает голос и скрипит, пародируя монотонный голос диктора из фовольтов: — «Десять системных суток на корабле исполнителя во время передачи груза для проверок в случае нестандартных ситуаций...»... Точно. Шею чуть припекает жар лёгкого стыда. Он забыл, но показывать свою растерянность? Перед Суором? Реймсс мгновенно оборачивается, складывая руки на груди; Суор вскидывает бровь в вопросе, чуть отстраняясь. Ожидаемого удара он не получает. — Ты, сука, даже читать не умеешь, — цедит Реймсс, издевательски усмехнувшись. — Что, только повторять за Омфи способен? — И ты, уродец, стыдишь меня за такое? Смысл мне от твоего..., — он опускает пренебрежительный взгляд на ящики, в воздухе очерчивая узкий овал выбитой на корпусе эмблемы библиотеки «Всемирная Кладезь»; в этом жесте читается скорее "идиотизм", чем "ум", который он хотел, но не стал произносить, будто ещё одно слово о науке сгубит его, — если я всё ещё хорош собой, ведь не отношусь к окружающим предвзято? Игривость в голосе сходит на нет под конец фразы. Суор, покрепче сжав плечо друга, заглядывает ему в глаза, сведя брови к переносице, отчего мотыли-выступы вопросительно дёргаются. Реймсс отводит взгляд, разрывая зрительный контакт, сбивающий с боевого настроя. — Серьёзно, чем тебя не устраивает помощь нумцев? — хватка становится мягче и перерастает в подобие поддержки. — Ты расист? Как ты вообще Юрмики так хорошо принял? Тем не менее, Реймсс поднимает плечо, лениво стряхивая руку; Суор на его копошения не ведётся и остаётся непоколебимым. — Да Юрмики — другое дело, даже не сравнивай. Другие обстоятельства, другое ощущение рядом. Всё другое, — объяснять своё расположение к их спутнице нет сил. Подбирать красивые слова — тем более. Реймсс поджимает губы; почувствовав, что собеседник перестал искать повод подколоть, он выдыхает, ощущая каждой мышцей, как напряжение покидает его тело. Нумы им не старые добрые знакомые и уж тем более не закадычные друзья. Будь Суор хоть на малую долю своего мозга более обидчивым, он бы смог понять его неприязнь и желание отомстить за Омфи... Ах да. — Всё время забываю, что ты безмозглый, прости. Он ожидает, что над ним подшутят: "Ты что, путаешь мысли и речь?" — или что-то в этом роде, банальном и избитом в своём использовании. Однако плечо сжимают сильнее; кожа куртки сдавленно трещит, грозясь порваться под недюжинным давлением существа, когда-то буквально голыми руками прорывшего путь к свободе за бесчисленные километры до спасения многими годами ранее, и Реймсс торопливо сбивает чужую ладонь, вздрагивая. Яростно зыркнув в сторону Суора, он замечает в глазах напротив нехорошее подозрение и впадает в смешение непонимания и возмущения. — Не верю, — хмуро выдаёт Суор. По его взгляду, который теперь оброс ужасом, Реймсс понимает: опять напридумывал какой-то чуши. — Ты хочешь даже её подмять. Иногда его логические цепочки поражают даже больной мозг Реймсса, повидавшего немеренно дерьма в своей жизни. Иногда. — Блять, ты отвратителен, — на одном выдохе выпаливает Реймсс, вместе с тем безжалостно врезаясь локтем в Суора; острая кость вбивается в его солнечное сплетение, и мужчина, вновь не успевший отреагировать, жалко кряхтит, подавляя желание скрючиться в три погибели и стойко держа спину ровно. — Она моя подруга, изврат. Засунь свои похотливые мысли себе в... За спиной раздаётся неестественно длинный, размашисто протяжный стон, больше похожий на отчаянный вой. Реймсс переводит взгляд с Суора на Омфи. Ещё чуть-чуть и Омфенон окончательно вырвет свои три пера на голове, и всему виной эмоциональные скачки в общении его соратников. Он тяжко вздыхает, закрывая лицо руками, и бормочет под нос: — Зачем я настоял приютить вас? — он отрывает руки от лица, беспомощно указывает раскрытыми ладонями на Суора. — Зачем мы тебя вытаскивали из тюрьмы? Никакой помощи... Вы же нам только проблемы создаёте! Реймсс буквально кожей ощущает, насколько широкую ухмылку выдавливает из себя Суор. В нем же самом, в солнечном сплетении, разжигается знакомый жар стыда; Реймсс инстинктивно жмёт плечами, стараясь то ли спрятать в них голову, то ли сбросить это навязчивое липкое ощущение. Омфи обречённо отворачивается: продолжать этот разговор не имеет смысла, всё равно он опустится до своих извечных сожалений о когда-то принятых решениях, приведших его сюда, на «Квазар» – и, разъярённо протопав в дальний угол комнаты, с кряхтением отдёргивает штору. Из-за зеленоватого полотна, в некоторых местах пожелтевшего от неизвестных веществ, использованных в опытах и выплеснутых или взорвавшихся по неосторожности, выглядывает изголовье кровати. Реймсс, шаркая ногами, осторожно подползает ближе и услужливо подхватывает под локоть; как только Омфи, минуя опору на больное колено, садится на бедро, он торопливо отпихивает друга, не желая пользоваться его помощью ни секундой дольше положенного. Он тихо бурчит под нос скомканные слова благодарности и отворачивается к стене. Бросает: — В девять вечера по системе, — он вминает плечом подушку, выбивая основную её массу под шею, и тяжко вздыхает. — Завтра. Реймсс присаживается на край кровати. Омфенон не пытается его спихнуть, как обычно привык это делать в попытке защититься от "микробов". Реймсс повторяет: — Ты направил им прошение? Омфи молчит, позволяя тишине застывшей поволокой натянуться меж ними. Реймсс вздыхает, уже не удивляясь упрямству и гордости напарника, и накидывает на него одеяло, дотягивая до плеч. Свет мягко гаснет, всё же расплываясь тонкой струйкой по нижнему периметру комнаты: Омфи, часто просыпающийся из-за ломоты в теле и скручивающих спазмов, опять будет бубнить о том, что Суор из-за слепоты и проблемного импланта снова забыл вырубить свет полностью. И каждый с досадой покивает, тактично умолчав о шорохах возле медицинского или кухонного отсеков. Реймсс оглядывает худую спину, проглядывающую костями даже через относительно толстую перину. Воображение дорисовывает нужные точки, за которые смог бы зацепиться механизм. Скоро, совсем скоро. Суор единожды постукивает ему по плечу, призывая удалиться. — Отдыхай.

***

— Держи. Его встречает отстраненность и несуразное почти равнодушие, которое не вяжется с образом друга; и то, и другое вяло отражаются в голосе и потому заставляет поднять голову выше. Реймсс скептично оглядывает Суора. В руке у него явно не провод, который его просили передать, а край ремня с его, Реймсса, собственной, сука, куртки. И взгляд лишённых зрачков и радужки глаз направлен не на того, кто последние два часа, не разгибаясь, работает над экзоскелетом для Омфи, а на совершенно отвлечённые вещи. Или не вещи от слова совсем. В единственном и неповторимом воплощении. В проёме мелькает точёная фигурка Юрмики. Ей идёт даже чёртов мужской комбинезон, свободно гуляющий в бёдрах и безвольно повисший на худых плечиках. Одежды у неё при встрече с пиратами отчего-то не оказалось, если только не считать повреждённый гидрокостюм на ней, а до ближайшего плавучего рынка оставались считанные дни, поэтому пришлось одолжить что-то из имеющегося на корабле тряпья. К слову, единственный, что подошёл по росту и размеру, оказался именно Суора: форма Реймсса сползала неуютной гормошкой ниже колена, собираясь под стопами и сбивая с пути, а Омфи – сдавливала бёдра так, что лишала комфортной подвижности. Реймсс даже спустя два с лишком месяца помнит, как забавно вытянулось лицо Суора, когда он увидел, как Юрмики первым делом проверила его костюм на наличие скрытых камер и прослушки. На одежду Ури она даже смотреть не стала. Была ли причина личная или же исключительно религиозная, подразумевающая полную неприкосновенность лидера он-шетр, – до сих пор для них загадка. — Дыру в ней прожжешь. Суор крупно вздрагивает, отрываясь от созерцания несомненной красоты, и громко шипит, призывая к тишине; Реймсс выгибает бровь, скептично и отстранённо разглядывая предсказуемо вспыхнувшего товарища. Он краем глаза замечает, как тёмное пятнышко тэраух замирает в дверном проёме, наверняка испуганно косится на них и инстинктивно сжимает воротник комбинезона, закрывая его на груди плотнее. Суор вжимает голову в плечи, точно также затравленно глядя на девушку. Реймсс наблюдает за их переглядками пару секунд, прежде чем она торопливо покидает коридор, окликая капитана по коммуникатору. Суор обреченно роняет голову на подставленные ладони. — Она меня боится..., — стонет, безвольно падая на спину. — Не понимаю, почему. Реймсс окидывает Суора оценивающим взглядом. По правде, он и сам до сих пор не понимает отстраненности и довольно избирательной закрытости Юрмики. Суор хоть и был приставуч, но единственное, что позволял себе в отношении напарницы, — заваливал её едой в мгновения всеобщей неловкости. И иногда сверлил неоднозначным взглядом. Хотя бы раз в день. — Причин достаточно. Да уж чего только твоя рожа стоит, — соединение звонко потрескивает в руках Реймсса, посмеиваясь с лёгкой колкости хозяина. Экзоскелет для Омфи явно не желает переходить в полную готовность и теперь позорно ужимается, являя миру то одну, то другую проблему. Корпус противно раздваивается в глазах, когда в затылок прилетает голая пятка; Реймсс болезненно ойкает, хватаясь за голову, и, развернувшись, яростно стреляет в Суора колким взглядом. Раскисший друг уже успел перевернуться на другой бок, жалко демонстрируя спину, кричащую: “Лежачих не бьют”, — и ему не хватает лишь понуро поджатого хвоста, чтобы окончательно стать самым жалким из живущих. Реймсс напоследок трёт затылок и отпихивает от себя развалившуюся на полу тушу, вбив острое колено в поясницу так, что лежачий всё-таки лениво и болезненно стонет что-то невнятное. — Пиздец какой страшный же. — А ты некультурный матерщинник, но с тобой она общается, — обречённо бубнит, сжавшись в беспомощный клубок. — Рядом с девушками я не матерюсь. Тяжкий вздох отскакивает от начищенной верхушки пневматического актуатора, над которым вновь согнулся Реймсс. Именно эта деталь просвистывала при прогоне газа, что не позволяло справляться с преодолением внешнего давления. Она жалостливо вздыхает вновь, не справившись с давлением газа, и сжимается; Реймсс недовольно поджимает губы, сверля сузившуюся дыру пристальным взглядом. Нашёл. — Тэраух моего авиза не жаловались, — твёрже добавляет Суор, так и не двинувшись. Реймсс кидает скептичный взгляд на округленную спину. Пару мгновений требуется, чтобы понять, о чём именно идёт речь: о обсценной лексике или об отсутствии страха перед Суором, — и лишь когда тот оборачивается, приходит понимание, что комментарий относится к его внешнему виду. — Не знал, что твои соплеменницы внезапно массово потеряли вкус, — ему что-то невнятно бубнят со дна бытия, вновь отвернувшись, но Реймсс перебивает, продолжая: — Просто дай ей время, — он раскручивает крепёжную дугу. — Не все готовы возводить любого встречного в ранг любовника. Это чересчур сложно. Наступает блаженная тишина. Реймсс, пару мгновений посомневавшись для приличия, внутренне ликует: он смог остановить эмоциональные качели Суора на подходе к выполнению трюка "солнышко" со значениями, близкими к скорости света, без лишнего мозгоёбства и обид, — и с чистой совестью подносит к разошедшемуся шву карманный вулканизатор. Прибор послушно греет кончики пальцев и раскаляется докрасна на плоскостях прессовых зажимов, контрастируя с вытянутым синим корпусом. В локоть прилетает чужая коленка, выбивая вулканизатор. Реймсс поспешно отскакивает, встряхивая рукой, зажимавшей прибор, и шипит от ощущения адски высокой температуры и давления. Оглядев пальцы – к счастью, целые и невредимые, – он досадливо морщится, зажимая нос. Пахнет ненавистной серой. — Чего, — Реймсс пучит глаза, улавливая нотки обиды в голосе Суора, который, кажется, и не заметил несостоявшейся микрокатастрофы, случившейся по его вине; он растягивает гласные, явно лишь для того, чтобы позлить своей противной, елозящей по нотам интонацией. — Каких любовников? Реймсс сконфуженно хлопает глазами. Хмурится и, забыв о происшествии, садится рядом на корточки, чтобы, прижав ладонь к чужому лбу, выдать: — Ты ёбнулся окончательно? Суор в замешательстве глядит слепыми глазами, не решаясь даже моргнуть. — Я думал про дружбу... Реймсс не сдерживает мрачное выражение лица. — Ты ведешь себя рядом с ней, как течная сука! Даже мне неуютно, какая нахуй дружба! — Течная! — Суор захлебывается оскорблением, возмущенно подлетая на месте. Однако тут же замирает, стараясь припомнить все свои сомнительные промахи, и, насупившись, смущённо бубнит: — Всё настолько плохо? Реймсс не реагирует. Ему надоело выслушивать это беспочвенное нытьё. Суор — любитель поканючить, но Реймсс думал, что он продержится хотя бы три месяца, а не какие-то полтора-два. Жалкий. Реймссу хватает пренебрежительного взгляда, чтобы Суор понял степень абсурда, а после тяжёлым обухом сваливается на друга, припечатывая его к полу и тычет локтями в живот, мстя за недавний испуг. Ему прилетает в ожог на виске мощным тычком указательным пальцем. Суору достаётся толчок локтем между ног. Их возня длится ещё пару секунд, прежде чем оба, тяжко выдохнув, успокаиваются. В свой почти третий и четвертый десяток ни один, ни другой уже не стараются переиграть друг друга в бессмысленных и зачастую шутливых драках, как эта, но всё ещё устраивают их при каждом удобном случае. — Ну, мозги ты выносишь совершенно не по-дружески, — нарушает установившуюся между ними тишину Реймсс. Суор улыбается, сдавленно хмыкая. То ли из-за душащей его обиды, то ли из-за давящего на него сверху мужчины. — Я же говорил: тебе это за то, что ты завалил мою сестру. Клеймо фантомно зудит. Реймсс демонстративно пропускает мимо ушей последнюю реплику, рассеянно почёсывая грудь. Получается криво и, на самом деле, не получается совсем: ногти туповато проскальзывают по ткани, лишь сильнее раздражая повреждённую кожу. В глотке застревает сто тысячное «прости», да так и остаётся запертым там. Рейссс знает, что оно врастёт безобразной опухолью во внутренние стенки, и однажды просто перекроет доступ к кислороду. Может, уже перекрыло. Жалкий. — Так, — Суор садится, заставляя Реймсса последовать его примеру, и подсаживается ближе; Реймсс, хмуро сдвинув брови к переносице, возмущённо буравит взглядом стоящую перед глазами стенку, лишь бы не наткнуться на друга, подобравшегося к нему непозволительно… интимно?, отчего он отстраняется, но слушает: — причина в итоге в моём поведении? — Гений, — блекло, без намека на восхищение. — На её месте я бы не общался как раз с тобой, — хмыкает Суор, наконец улыбаясь. — Ты же скрытный. Подозрительный. Реймсс пожимает плечами, не найдя ничего лучше, чем ответить: — Я не лезу к ней обниматься. И я ахуеннее тебя. — Я скорее поверю в наличие у тебя ума, чем в этот бред. — Советую закрыть этой ночью дверь на замок. — Фу, сексуальный маньяк. Реймсс фыркает, слабо улыбаясь, но ничего не отвечает. Суор тоже замолкает, тихо наблюдая за тем, как напарник осторожно поднимает оброненный вулканизатор и, быстро отскакивая пальцами от зажимов, проверяет то, насколько сильно охладился металл, чтобы вернуть прибор в кейс. Температурный датчик у этого прибора давно сломался к чертям, а Реймсс каждый раз забывал починить его. — Может, это я ей понравился в другом ключе? Ну, знаешь, романтик, свидания и все дела? И она стесняется? — О да, конечно, — Суор начинает самодовольно улыбаться, но Реймсс обрубает его, добавляя: — Не подумай неправильно. Как человек, которому ты нравишься дружески, предположу, что, возможно, она уже хочет тебя придушить. За всё хорошее. Уж не знаю, что говорить про любовь. Суор открывает рот. Закрывает. Возмущённо хмурится. Давит уголки губ вниз, не понимая, что ему делать: улыбаться, вообразив о двусмысленности чужих слов, или реветь от злости, восприняв их слишком буквально. Ну и зрелище. — Дай знать, как определишься, — Реймсс наконец отпихивает от себя Суора, ощутимо впечатав ребро ладони в кадык. — Придурок, — хрипит Суор, не успевший отреагировать на внезапный выпад, и хватается за горло, потирая ушибленную кожу. — О помощи прошу, а ты руки распускаешь. Реймсс наблюдает за разочарованием нетерпеливого Суора. Ему не требуется озвучивать понятную им обоим истину, но всё же говорит: — Помогу. И тем самым заканчивает их странный разговор.

***

На них с нескрываемым озорством выгибаются две дуги, — до смешного оскорбительная пародия на глаза, — наполненные счастьем и радостью. Кроме них на переливающемся всеми известными цветами шлеме более ничего нет. Он насмехается над пиратами простотой, даже ущербностью и пустой бессмысленностью плоской эмоции, добавленной скорее для галочки, чем для достижения некоторого расположения с переговорщиками. У Реймсса нервно дёргается уголок повреждённого глаза. Боковым зрением он замечает, как Омфи отворачивается. Возможно, плоды его экспериментов и причина недуга: использование секреций эксаловРаса, способная мимикрировать., — представшие перед ним в осязаемом и реальном воплощении так скоро и неожиданно, выбили его из колеи. Из-за спины исследователя — или исследовательницы — выглядывают ещё двое, отличающиеся на первый взгляд лишь по разлету плеч и росту. — Долгих световых, — коротко приветствует Ури; его извечная снисходительная улыбка как всегда при нём, — не ждали вас так скоро. Хаявет — именно так подписан первый жизнерадостный манекен, вышедший вперёд и оказавшийся неожиданно хрупким и маленьким, максимум по плечо Реймссу, — доброжелательно кивает. Под глазами выкручиваются потоки розоватого, имитируя морщинки от улыбки. Приторность нумца, стоящего перед ними, оседает синтетическим сахаром на зубах, поскрипывая в их микротрещинах и мелких ранках на деснах. — Мы прочли ваш отчёт и пришли к выводу, что следует лично засвидетельствовать ваши успехи, — оно неестественно разворачивает узкие худые плечи, стараясь казаться крупнее и внушительнее. Реймсс фыркает, закатывая глаза. Проще говоря, для идиотов: «Вы не справляетесь, поэтому мы вынуждены вмешиваться». Между рёбрами, ближе к пояснице ощущается обжигающее прикосновение ледяных металлических пальцев, до ощутимого дискомфорта перерастающее в лёгкий щипок. Стоит позже настроить чувствительность, иначе Ури просто переубивает окружающих плохо контролируемым давлением протезов. — Подготовьте для нас комнаты отдыха и лабораторию для изучения. Немедленно. Возмущение, вызванное неуместным командирским тоном, заглушенным маской, и запоздалыми требованиями, подкатывает к горлу безобразно колючим клубком кислых ругательств и саркастичных замечаний; между рёбер всё ещё ощущается фантомный щипок, что немного приводит Реймсса в чувства и отбивает желание вступать в открытый конфликт. Совсем немного. — Прошу сюда, тэ'Хаявет, — Ури отходит от Реймсса ближе к новым лицам, а после — вглубь узкого коридора, мерцающего тусклым светом наполовину перегоревших лампочек. — Всё уже готово. — Надеюсь, вы прибрали наши каюты. Иначе, — качнув кейсом, зажатым в руке, Хаявет торжественно оглядывает окружающих, по факту просто рассредоточено поворачивая безглазую головёшку, — мы не сможем сработаться. Наши исследования требует стерильной чистоты. Тэраух, видимо, впервые дорвавшаяся до руководящей должности, в этих стенах, обстановке, обществе, словах — комок несуразности и абсурда. Реймсс замечает дрогнувшие уголки губ Ури. — Прошу, — повторяет вновь, качнув головой в сторону бездонного коридора. Манекен приходит в движение. На удивление, её — или его, чёрт их знает, — шаги не скатываются в дёрганность и нервные шарнирные пошатывания, подобные тем, что демонстрировала им карцерная крыса при каждом своём пробуждении. Обычная походка для живого организма... Или превосходный прорыв науки и техники? Реймсс отводит взгляд, когда свора учёных, словно болванчики, методично покачивают головами в знак принятия приглашения. Воображение невольно дорисовывает прищуренные глаза — как несносные нумцы выглядят без маски? Кривят лица в приступе самовлюбленности и презрения или же задыхаются от вынужденной желчи в речах? И осталось ли хоть что-то живое под ними? Хаявет останавливается; её спутники резко затормаживаются в миллиметрах от её спины, даже не накренившись вперёд по инерции от внезапного прекращения движения, что только сильнее роднит их с роботизированными организмами. Пару секунд, наклонив голову, исследовательница разглядывает его, совершенно естественно для себя приближаясь и взглядом приравнивая объект наблюдения к подопытной тушке. На пару секунд повисает неловкое молчание. Реймсс жмёт плечами и делает шаг в сторону Омфи с целью закрыть товарища от наглого осмотра, когда вдруг: — Омфенон Нермус, — с долей восхищения выпаливает нумка. Она вытягивается, словно готовясь шагнуть, но тут же замирает на месте, будто останавливая себя от того, чтобы не броситься к учёному с безудержными объятиями, и, глухо свистнув воздухом, набравшимся под маску, тараторит: — Так это действительно вы, живой! Мы думали, вас убило во время ваших последних экспериментов. И, право слово, я до последнего сомневалась в том, что Нермус здесь — это вы, всё же для вашего вида это распространенное название рода и... Подобная картина вводит в некий ступор: ещё несколько секунд назад нумка строила из себя всеобщего командира, а сейчас расплывается от одного лишь присутствия того самого Омфенона? — Верно, — еле ворочая языком, сухо, невпопад, перебивая посланницу. Омфи заставляет себя, и неизвестно, что ему противнее: факты о его жизни, слишком громко и внезапно всплывшие в лице неизвестной, или ей же разрушенные зародыши светской беседы. — Я прекрасно помню, как я работал на территории No'OM, не утруждайте себя. — Позвольте! — дернувшись к нему. Всё происходит за секунду: ученая вскрикивает от резкой боли в ладони, а Ури вырастает между ними, закрывая Нермуса собой и сжимая локоть подскочившего Реймсса. За спиной двое неизвестных точно также запоздало приходят в движение, но останавливаются, наткнувшись на взмах руки своей начальницы. Во взгляде капитана — сотни игл осуждения, направленные на Реймсса, и обвинение, обвинение, обвинение в его вспыльчивости, его агрессии, его склонности к атакам как ответу на угрозы. Он не успевает всмотреться глубже: опускает стыдливо голову, морща нос, и сглатывает свою извечную вину. Не драка — вспыхнувший от мимолетной искры ярким пламенем сухой трут, истлевший в одно мгновение. Хаявет переминается с ноги на ногу, наполняясь тревожными оранжево-красными кляксами и замирая на середине своего пути. Реймсс вскидывает бровь, подмечая подрагивающие кончики пальцев, так и не разжавших ручку кейса, — либо нумка сама ратует за своё дело, либо же до смерти боится возможных последствий при повреждении доверенной ей ноши. Ури ровными интонациями чеканит: — Воздержитесь от телесного контакта с моим заместителем, тэ'Хаявет. Те испытания были довольно опасны для него и последствия до сих пор... Слишком ощутимы, — он щурится и всё ещё растягивает искусственную улыбку так, что по щекам идут морщинки, — хотя, как я вижу, всё же принесли свои плоды вашей компании, — не оказывая давления на голос, Ури говорит блёкло, без той нотки уважения, что была ранее, но, тем не менее, не бросается на непрошеную гостью. Зря. Реймсс бы успел сотворить с обнаглевшей ученой многое, если бы не ладонь Ури, до сих пор сжимающая его локоть и останавливающая от того, чтобы все-таки разбить ногу нумки к чертям. Хаявет кивает: — Прошу прощения. Я понимаю вашу осторожность, я повела себя бестактно, — исследовательница вновь вздыхает из-под маски. — Жаль, что вы так изменились. Знаете, вас почитали почти все тэраух нашего отдела. И, поверьте, часто вспоминают... За спиной капитана раздаётся тихий выдох, едва ли слышимый и осязаемый в пределах помещения, но настолько резкий, что заставляет споткнуться о последующие слова. Хаявет удивлённо замолкает, смотря в спину удаляющегося от них Омфенона. Обзор перекрывает широкоплечий Суор. — Пройдём, — просто, с ноткой веселья нарушает неловкую тишину мужчина; разведя руками в приглашающем жесте и отвесив незаметный поклон головой, он занимает всё свободное пространство не физически, но ментально: Суор громок, подвижен и обманчиво радушен. Реймсс поджимает губы, всё-таки вытягивая руку из хватки Ури. В этом — в стремлении довести вспышку до взрыва своими же руками и намерении потушить её ушатом улыбок и смеха, даже пусть притворных — они разительно отличаются. Свора гостей удаляется, следуя за Суором. Реймсс пожимает плечами. Ему не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в остром взгляде Ури, направленном на него в приступе осуждения. Игнорировать холодные иглы разочарования всё труднее и труднее, так что он спешно сдвигается следом. Проходит по меньшей мере два системных часа, за которые гости успевают разложить вещи, запереть собственным замком дверь их общей тесной каюты (на удовольствие Реймсса и в стремлении подгадить высокомерным учёным, хоть он и не выбирал, бывшего старого склада, из стен которого до сих пор не выветрился затхлый запах пыли и грязи) и приступить к обработке старых и получении новых данных. Голова Реймсса вновь начала раскалываться, когда вдруг Хаявет, которая сидела за голографическим экраном, показывающим происходящее в карцере, выкрутившись в противоположную сторону, наконец обратилась к пиратам: — Он стабилен. Можете приступать. Реймсс старается не смотреть на перекрученный позвоночник и живот, поменявшиеся местами, и хмурится. Ему не послышалось? — Мы? — задается вопросом Юрмики, и Реймсс едва успевает прикрыть рот, чтобы не продублировать её вопрос. — Конечно, — словно это та истина, которую знает даже ребёнок. Из динамиков доносится слабенькое копошение. Возможно, и намёк на протест: ни тварь в карцере, ни пираты не горели желанием встретиться лицом к лицу. — Что насчёт очного исследования? У вас есть прекрасная возможность изучить его, — Реймсс небрежно кивает в сторону голубоватого экрана, — лично, лицом к лицу, — он сощуривается; лёд во взгляде опасно царапает лицо нумки в попытке расковырять её помыслы и скрытые намерения. — Что, наука для вас — недостаточная причина, чтобы пойти на определённые риски? Безликая морда насмешливо пучит неизменно выгнутые дуги-глазки. Она одновременно смотрит и на подбитый глаз, и на желтоватую от проходящих синяков шею, из-за чего по загривку скачут омерзительно колкие мерзкие мурашки. Реймсс игнорирует желание смахнуть их ладонью и проверить, не прошиб ли его холодный пот. И всё же дергает плечом, стряхивая вновь вспыхнувшее недовольство Ури и удивление Юрмики. — Тэ'..., — нумка на секунду замолкает. Ожидает подсказки. Реймсс молчаливо разглядывает безликую маску, явно не собираясь нарушать неловкость и напряжение, устаканившиеся меж ними. — Кирейм, — подкидывает Суор один из псевдонимов Реймсса. Нумка кивает и продолжает: — Тэ'Кирейм, ваше предложение не лишено смысла. С нашими способностями мы бы могли завершить исследования намного раньше, в этом вы правы, — ему приходится прикусить кончик языка, лишь бы не исправлять нумку, что он подразумевал совсем не это. — Но, учитывая непредсказуемость поведения организма, я не могу быть уверена в собственных силах. Моя организация желает видеть меня и моих спутников в полной комплектации к тому моменту, когда я сформирую и предоставлю им новый отчёт, — она мягко постукивает по маске тупым кончиком ногтя. — Я не боец. И не убийца. Мы обратились к вам именно по этим причинам. По договору все риски вы берёте на себя. — Теперь вы вспомнили о договоре? По вашим данным та тварь должна была спать ещё сотни циклов. Речи о том, что оно придёт в себя и начнёт убивать всех направо и налево, не было. Что-то удивленное булькает под маской. — Разве есть жертвы? Омфенон не указывал их в отчёте. Реймсс сжимает зубы с такой силой, что на челюсти играют желваки. Тише. Ради своего благополучия, ради благополучия всех своих близких. Проглотив ушат бранных слов, опасно коптящих кончик языка, он продолжает: — Ваша организация нарушила свои же условия, и что теперь? Кто знает, что будет, если мы зайдём к нему, пока он "стабилен"? Мы заключали договор с нулевой степенью опасности, но в итоге каждый из нас успел получить от той твари, — он еле сдерживается, чтобы не перейти на ругань, а оттого шипит, но нумка, прочувствовать плохо контролируемый гнев, с легким испугом в синеватых всплесках маски отстраняется; Реймсс, не сдержавшись, вскидывает руку с коммуникатором на предплечье и тычет: — Я отправил вам десяток писем с просьбой изменить условия и вознаграждение за выполнение дела, но каждое было проигнорировано! — Слишком поздно предъявлять нам претензии. Вы опоздали с этим, — сдавленно вставляет Хаявет, вжав голову в плечи. — Отойдите, тэ'Кирейм, иначе... — Иначе что? — рука падает вниз то ли от безысходности , то ли от давления на неё со стороны Ури, вышедшего вперед. Реймсс выглядывает из-за плеча старшего, продолжая тираду, пока его мягко, почти неощутимо подталкивают назад: — Доложишь начальству? Разорвёшь с нами договор? Пробуй, я буду рад посмотреть, как вы выберетесь из своей долговой ямы без нашей помощи! — Тэ'Кирейм, ваш стиль общения выходит за рамки дозволенного! — она не вскакивает с места лишь потому, что капитан преграждает пирату путь к ней. — Реймсс, выйди,— шепотом коротко вспыхивает Ури. Реймсс слышит упрёк, но его уже несёт. Мотнув головой вбок и сбросив чужую руку с шеи, он наконец вылезает вперёд; Хаявет, пискнув, откатывается на стуле в противоположную сторону, глухо вбившись поясницей в панель управления, и нависает над ней, стремясь оказаться как можно дальше от повиснувшего на плече Ури Реймсса. — А действия Нум не переходят границ? — шипит Реймсс, сузив глаза. — Где хваленая справедливость этой дыры, а? — Реймсс, выйди. Он наконец закрывает рот: щелкнув зубами и чуть не прикусив язык, замирает, тяжело дыша. Барабанные перепонки постукивают не то от хлынувшей в голову крови, не то от жесткого плевка словами. Сердце гулко бьется о ребра, сталкиваясь с острыми выступами протеза Ури, впитывая вместе с болью хватки кислое разочарование. Нумка сжимает в руках синтетическую ткань своего плаща, уткнувшись куда-то вниз, в ноги, словно нашкодивший ребёнок; по вздрогнувшим плечам скачет страх перед возможным головорезом. Блять. Осознание обухом обваливается на макушку, подламывая шею, и отрезвляет. Реймсс выдёргивает руку из ладоней Ури, — "пусти", — отворачиваясь и отходя к дальней стене зала собраний, в котором они и установили точку для временной слежки за карцерной крысой. Он упирает руки в бедра, сгибаясь ниже, и шумно выдыхает, сдавливая гнев в тисках оставшихся крох самоконтроля. — Признаю, мы... Получили неверные результаты в ходе экспериментов, — голос её поскрипывает нежеланием признавать ошибку и проскакивает, так что Хаявет приходится единожды хмыкнуть на грани кашля, сглаживая ответ, немного не попавший в спектр чужого вопроса. — Так что вы хотите? Проходит пару мгновений осязаемого молчания, повисшего тяжелыми путами на плечах и давящего ниже к обтертому полу с выцветшим рисунком, когда Ури заключает: — Полную компенсацию для всех выживших нашей команды в случае смерти хоть кого-либо из нас, — Реймсс выпрямляется, складывает руки на груди и клонит голову вбок, прикладываясь к стенке лбом. Ледяная поверхность приводит его в чувства и остужает пыл, как и голос Ури, сдержанно выдвигающий незапланированные условия. — И смену уровня опасности с незначительной на критическую. Конечно, мы ожидаем и корректировки нашего вознаграждения. Чудило из карцера шумно бурчит, прохаживаясь по неказистому периметру своих владений — Реймсс замечает движение боковым зрением и отворачивается сильнее, морщась так, будто топчут его задетую гордость, осрамленную не беспричинно. Реймсс прижимается сильнее, надеясь уловить хоть малую часть вибрации от чеканки массивных стоп по полу, что, как он уверяет себя, сможет вдолбить ему хоть каплю терпения, заталкиваемого силой в его черепную коробку. Это не даёт никаких результатов: шум за спиной перетягивает внимание на себя и забивает зародыш спокойствия перепуганно высокими интонациями и вздохами. Он закрывает глаза, прислушиваясь к мерному гудению родного «QSR», несущего их сквозь безбрежные океаны космоса и пыли. В полости между стенкой и внешней оболочкой мерно постукивает электроника, поскрипывают соединения; Реймсс знает каждую мелочь, каждый винтик, каждый моток проводов — для чего, зачем, почему он помещен именно сюда — и оттого ему так любо закрыться и вырисовывать в голове блёклый чертёж внутренностей Квазара. В груди, в рытвинах, хранящих ядовитые воспоминания и извечный знак отличия, подражая дорогому сердцу кораблю, постукивает и подвывает тягучий ритм: «Тише. Спокойнее.». Реймсс сглатывает горечь, жмурясь сильнее и убегая: в голове хаотично всплывает особенность за особенностью Квазара, утягивая глубже в размышления, дальше от реальности. Раскатистый гул, бегущий по внутренностям корабля и сжимающий его корпус в маниакальном треморе. Высокие частоты, стучащие в собственных висках, скатывающиеся в пустые и дробящие сознание басы, визжащие металлом в мерно покачивающемся резонансе. Его мозги плавятся и лихорадочно постукивают витиеватой массой о изнанку черепной коробки и воют, воют, воют в унисон с неизвестным гулом. Реймсс мгновенно выпрямляется; взгляд, полный панической собранности, находит карту космических аномалий. Выпуклый экран сияет удушливой чернотой. Реймсс приглаживает волосы, задерживаясь большим пальцем на бугристом шраме, потирая лишившуюся чувствительности кожу в попытке унять ещё сильнее и ощутимее фонящую в солнечном сплетении тревожность. Ему показалось? Окружающие, не заметившие изменений или не посчитавшие нужным обратить на них внимание, продолжают свою беседу. Значит он наконец сошёл с ума. Реймсс заторможенно складывает руки на груди; напряженно поглядывая в мелкий иллюминатор, он силится разглядеть в нём намёк на настоящий, не корабельный квазар, но видит лишь молчаливую бездну космоса. — Я упомяну этот вопрос, когда встречусь с начальством и передам им отчёт, — безликая маска, качнувшись, кивает. — Мы пересмотрим договор и сохраним компромисс, — голос ожесточается: — Надеюсь, вопросов у вас более не имеется. Пройдите на площадку для исследований, — и Хаявет окончательно отворачивается. Она вытягивается выше к голографическому экрану, будто желая оказаться как можно ближе к подопытному, и, чуть ли не выдохнув от охватившего её восторга, когда тот вновь приходит в движение, спустя мгновения молчания уже не так уверенно повторяет: — Пройдите на площадку для исследований. Шорох протезов резко выдёргивает Хаявет из кресла: она подскакивает к выпрямившемуся капитану, впиваясь пальцами в локоть и принося дискомфорт не машине, но себе. — Отказано! Ури останавливается в дверях, неизменно улыбчиво глядя на встрепенувшуюся тэраух. Реймсс морщится. Что за перепады настроения? — Только не вы! Нет! Вы не сможете контактировать с объектом, если он будет находиться в сознании. — Реймсс уже однажды восстановил меня после его атаки, — в его взгляде смешивается ещё не успокоившееся осуждение и крепкая, неизменная вера, мелькнувшая на считанные мгновения, но прочно обосновавшаяся в глубинах сознания,— захочет — соберет повторно при необходимости. Дышать становится легче. Реймсс незаметно кивает, не оставляя ни секунды на промедления. Если хоть немного задержится — погрязнет в пучине навязчивых мыслей. А так — всего-то в благодарности и малость усилившемся стыде, смешанным с гордостью. Едкий коктейль чувств шипит где-то в затылке. — Отказано. Реймсс, успокоившись, наконец поглядывает на Хаявет. Речь о физических возможностях? О скорости реакций? Ури ненамного уступает в этих показателях, но, тем не менее, уже прошёл через принудительную разборку после потасовки с взбесившимся объектом. Возможны ухудшения. Однако какие могут быть риски помимо необъяснимо огромной силы и возможности в секунду сдохнуть из-за свернутой шеи? — Отчего же? — Секретная информация. Отказано. От этой фразы его уже начало тошнить. А ведь стрелки на часах, ориентированных на систему, не прошли и одного часа с начала использования этого словосочетания. — Омфенон Нермус, по моим данным, слишком слаб для возможного противостояния, хотя его интеллектуальная составляющая несомненно представляет некоторую ценность для нас. Мне жаль, что вы покинули ряды No'OM, — Хаявет игнорирует то, как живо Омфи сощурился и с силой сжал пальцы на плечах. — Поверьте, вас до сих пор ждут, так что вдруг... На этот раз она сталкивается со сдержанным покачиванием головой, поэтому сразу же переключается, боясь повторения ситуации: — Тем не менее, я рекомендую лично поприсутствовать в карцере, пока ваши компаньоны будут входить в контакт с ним. Снятие показаний в состоянии наркоза могут давать искажённые данные. — Нет необходимости. Омфенону нежелательно нервничать, — Ури, как и всегда, доброжелательно улыбается. В глазах, тем не менее, пробегает холод предупреждения. Нумка, встрепенувшись, на доли секунды беспокойно выпрямляется и вытягивает шею. — Вы ставите ультиматум? — немного возмущается. — Вы углядели в моих словах ультиматум? — в интонации, повысившейся на мгновение, мелькает намёк на смешливое удивление. — Вам ведь нужен Омфенон для дальнейших исследований, не так ли? Невредимый настолько, насколько будет возможным его сохранить. Я лишь беспокоюсь об этой цели. Скрытая угроза действует моментально: тэраух, нащупавшая опасность в словах собеседника, замолкает. Неуверенно кивает. И продолжает, перехватив пальцы одной руки другой: — Суор не сможет поприсутствовать: насколько мне известно, его только недавно похитили..., — она запинается, встретив внимательный взгляд капитана, — досрочно освободили из тюрьмы. Значит датчики всё ещё могут быть под кожей. Суор, растянув полные губы в ухмылке, горделиво расправляет плечи и тянет: — Они стопроцентно здесь, — он игриво указывает на всего себя, проведя руками вдоль тела. — Ваш Суор — всё равно что ходячая бомба замедленного действия, — на Хаявет, кажется, никак не подействовали чужие заигрывания; Суор насмешливо фыркает, встретив слегка презрительный взгляд Реймсса, точно знающего, какого именно характера колкость хочет отпустить друг. — Нельзя подвергать объект такой прямой опасности, как взрыв в непосредственной близости. В зал заходят пара безликих. Реймсс внимательно наблюдает, как они вносят массивный ящик, запертый на кодовый замок с биометрией. Один из них присаживается перед ношей и принимается колдовать над замком; Реймсс наклоняет голову, чтобы разглядеть происходящее, но натыкается на мутную заслонку, скрывающую и экран, и руки, порхающие над ним. — Значит, Вы предлагаете послать Юрмики и Реймсса? В мыслях он поднимает голову и смотрит на девушку; на деле же продолжает сверлить взглядом уже щелкнувший замок. Видеть в чужих глазах хотя бы тень упрека в его неуместной агрессии — выше его сил. — Верно. Я бы сказала, что тэ'Юрмиока даже больше подойдёт для данной миссии. Ури вскидывает бровь, следом за ним оживляются и остальные; Юрмики, застыв, напряжённо буравит потяжелевшим взглядом Хаявет. В её глазах Реймсс впервые видит такую жесткость и резкость. Девушка вся подбирается, и, кажется, еще секунда, и она отпружинит к нахалке для выяснения причин в более прямолинейной и грубой форме, желательно сжав воротник покрепче и перепугав собеседницу до смерти, или же сбежит в свою каюту, заперевшись на несколько замков, чтобы спасти своё спокойствие. — Каковы причины? Хаявет неловко привстаёт, чтобы усесться поудобнее. Реймсс улавливает неуверенность или даже завистливое смущение в голосе ученой, когда она говорит: — Мы... хотим посмотреть на реакции подопытного при контакте с представителями, способными выносить потомство. И, неверяще вытаращившись на нахалку... Блять.