Дыхание Насекомого

Казутора задаётся вопросом, куда делась вся его ненависть и подавленная злость. Когда улыбаться стало действительно легко, и когда улыбки эти перестали быть приклеенной к его лицу маской. Маска нежности и всепрощающей любви, которая всегда была в Канае, упала, стоило мести совершиться. Но Шинобу не обрела настоящего счастья в тот момент. Печаль и ненависть от такой жестокой несправедливости не исчезли даже на грани смерти, и она не уверена, где теперь эти эмоции. Он думает, что от ещё большей несправдливости, которая подпитывается тем фактом, что ему снова выпал несчастливый билет. В неблагополучной семье, без Канае, без Канао и других девочек из Дома Бабочки, которые были его настоящей семьёй, он должен чувствовать себя ещё более озлобленным. Так куда же это делось? Ответ приходит в виде Ханагаки Такемичи. Оттуда, откуда он его не ждал. Прямиком из прошлого, в котором все эти эмоции Казутора нёс в себе даже без воспоминаний о прошлой жизни, вынужденный на страдания в негордом одиночестве. — Ты убил Шиничиро. — Ханагаки говорит ровно, он, должно быть, привык к смерти, если верить его сумасшедшей теории о путешествии во времени. Не то чтобы Казутора, который совсем недавно переживал собственный кризис идентичности из-за своей прошлой жизни, мог ему не поверить. Тем более, что он действительно думает, что мог бы это сделать. Человеку, истекающему отравленной кровью, не страшна смерть. Он испытывал её в обоих случаях: был тем, кто убивал, но также был тем, кто умирал. Ни тот, ни другой случай не заставили его относиться ко смерти со здоровой долей страха, которая была у всех людей. Ну, у всех людей, кроме бывших убийц демонов и путешественников во времени, судя по всему. — Понятно. — Он отвечает с тем же безразличием, не спуская глаз с закружившихся в диком воздушном вихре опавших лепестков глицинии. Он также не удивлён, что это был Шиничиро из всех людей. Мягкотелый старший брат, но также глава Чёрных Драконов, проигрывающий по всем фронтам в физическом бою, он всё равно заставлял людей слушать его, следовать за ним, сражаться за него. На самом деле, оба брата Сано вызывали в нём неприятные чувства. Они не были плохими людьми, но его рефлексы, которые были с ним дольше призрачных воспоминаний, кричали о неправильности. Их присутствие походило на демоническое гораздо сильнее, чем что-либо другое. И если Майки вызывал лишь лёгкое покалывание, что означало, что он вполне мог смириться с его присутствием как таковым, потому что его жажда крови была практически подавлена, то Шиничиро включал все его тревожные звоночки. Он хотел ощетиниться и зашипеть, словно кошка, когда чувствовал его присутствие в том же доме. — А вторым моим убийством был? Вот только Такемичи медлит. Его лицо – скованная маска неуверенности и сожаления, и он ясно видит, что даже если это уговорит Ханемию на его авантюру, он всё ещё не хочет причинять ему боль. — Это был Баджи. Его губы изгибаются в подобии кривой невесёлой ухмылки, когда он чувствует, как стынет тёмная кровь в его венах. Умереть ради мести за смерть самого близкого человека, чтобы в следующей жизни убить его самостоятельно. Что за плохая шутка. Он медленно встаёт, с невесёлым смехом отряхивая свои штаны после сидения на земле. — Я посмотрю, что могу с этим сделать. Улыбка Такемичи маленькая и тонкая, но в ней гораздо больше искренности, чем во всех прошлых вместе взятых.

***

Баджи безумно заботится о своих друзьях. Даже если он не говорит этого вслух, он делает всё, чтобы они знали. Чтобы они знали, что Баджи пройдёт ради них и огонь, и воду, и даже через самих богов, если это понадобится. Если они попросят. И он знает, что они сделают для него в ответ то же самое. Он знает, потому что, каким бы ветреным он не казался, он замечает и запоминает вещи о людях, о которых заботится. Он замечает, как иногда присутствие Майки тяготит воздух, словно затемняя пространство вокруг него. Если бы Баджи был чуть более доверчивым, он бы поверил в существование боевой ауры, как в некоторых дурацких боевых произведениях, которыми увлекается Чифую. Он также замечает, как Тора всегда напрягается в присутствии Майки, независимо от того, в убийственном тот состоянии или нет. Это незаметно даже вооружённым глазом, но Баджи знает, потому что практически живёт с Торой в одной комнате. (Потому что его родители больные ублюдки, о чём Баджи тоже знает, даже если этого ему не говорили.) Из более весёлого он замечает, что всегда раздражённый Дракен, на самом деле, любит делать причёски. Как Мицуя неосознанно теплее относится к Торе из-за особой нежной натуры его лучшего друга. (И этой душевной теплоты Мицуе явно не хватает. Возможно, потому что ему самому приходится проявлять её без нужного напутствия, в одиночку заботясь о двух младших сёстрах.) Он также замечает, даже если очень этого не хочет, как Хаккай всегда, то есть всегда, независимо от ситуации, смотрит на Мицую глазами побитого щенка, что говорит о безоговорочной влюблённости. Поэтому он всегда избегает находится с ними двумя в одном пространстве. Ему хватает другого идиота, который смотрит точно такими же, если не более увлечёнными глазами на его лучшего друга. Даже если Чифую тоже его лучший друг, он не дождётся поблажек. Тора ему – брат во всём, кроме крови, и если понадобится, то он сам закопает Чифую в землю на два метра вниз. Им ещё предстоит некоторый разговор, и будет ли он содержать в себе лопату, зависит полностью от хорошего поведения Чифую. Из всего вышеперечисленного, находится причина, по которой Баджи узнаёт раньше всех, если с Торой что-то не так. У него всегда бывали довольно странные моменты, когда он просыпался посреди ночи и часами смотрел в стену, словно застывший во времени. Слёзы ручьями текли по его лицу, и он, кажется, даже не осознавал этого. Как и не осознавал присутствия Кёйске рядом, никак не реагируя на чужие попытки утешения. В такие моменты Баджи не оставалось ничего, кроме как вытирать тому слёзы и успокаивающе сжимать чужую руку, пока Тора снова не отрубится, как погасший свет. Поэтому красные флажки поднимаются в его сознании, когда он встречал Тору в то редкое утро, когда тот не ночевал у него дома. Его синяки под глазами особенно выделялись на фоне нездоровой бледности кожи, а волосы распущены, чего Тора никогда не делает. В тот день было пролито много слёз в куртку Баджи, и он не успокоился даже когда пришёл Чифую. Тем не менее, всё вернулось в привычный ритм, стоило его другу выплакаться. Баджи послушно делал вид, что ничего не произошло, тем более, что Тора явно сам этого хотел. И ещё по одной простой причине – Чифую беспокоился за них двоих, холя и лелея того хуже наседки. Сбегал в магазин за всеми возможными странными вещами, которые нравились Торе; закутал того в плед, хотя он явно не мёрз; и сам расчесал ему волосы, со всем старанием закрепив привычный пучок, только из нескольких кос. Чифую получил плюсик в карму в мысленном списке Кёйске, даже несмотря на то, что последний пункт был явно совершён с корыстными целями. И в этот раз ничего не меняется – Баджи сразу понимает, что что-то не так, серьёзно не так, стоит Торе переступить порог его квартиры. Чифую подскакивает на своём месте, словно собака, дождавшаяся хозяина после долгого отсутствия, стремясь пойти и как следует встретить их общего друга. Пока внезапно не спотыкается от сильной хватки на своей ноге. — Стоять. Мацуно хмурит брови и открывает рот, чтобы громко возразить, когда тут же захлопывает его, стоит Торе появится в их поле зрения. Он, за неимением лучшего слова, тихий. А это говорит о многом. Даже если он всегда тихий, его присутствие в комнате неоспоримо. Сейчас же он больше похож на отголосок, словно находится мыслями где-то далеко не здесь. Задумчивая морщинка пролегла между его бровей, заставляя по обычаю мягкий широко распахнутый взгляд заостриться. Баджи и Чифую молчат, иногда переглядываясь, но общаясь только мимикой. Кёйске не уверен, что они не одной волне, но никто не стремится торопить Тору, так что это неважно. — Насколько сильно вы доверяете мне? — Спрашивает он спустя ещё некоторое время молчания. Голос его непривычно пустой. — Я доверяю тебе свою жизнь. Баджи отвечает, не колеблясь. Его тон полностью серьёзный, без привычной хриплой игривости, соответствуя напряжённому настроению. Чифую мотает головой в знак согласия. — Я доверяю вам свою душу и своё сердце, Тора-сан! — Немного слишком драматично, но всё ещё искренне восклицает Чифую. Он выглядит довольно глупо, как герой романтической манги, но это заставляет уголки губ Торы слегка подняться, так что Баджи это отпустит. И вот, наконец, на лице Казуторы проявляются настоящие, – и что очень важно, – положительные эмоции. Его тело теряет часть напряжения, когда он беззаботно поднимается на ноги. — Тогда идём. — Что? Куда? — Так быстро, как Баджи видел только у Чифую, на лице того сменяется несколько эмоций, от удивления до недоверия, перешедшего в лёгкий восторг и обратно. Тора задумчиво что-то напевает, но его взгляд всё ещё осознанный и прикован к ним. — В мой старый дом. Нужно забрать некоторые вещи. Баджи чувствует вкус крови на языке, потому что Тора никогда не говорил о месте, в котором живёт с родителями так нежно, как о "доме".

***

Дорога очень, очень долгая. Они вышли на конечной станции, и уже идут по какому-то тёмному лесу три с лишним часа. Баджи видит, как Чифую иногда отстаёт, недовольно разминая ноги, прежде чем быстренько их догнать. Кёйске не хочет этого признавать, но он сам уже чувствует усталость. Ещё лес вообще не вызывает доверия. В какой-то момент верхушки деревьев начали становится всё дальше и дальше от них, говоря о том, что каждое дерево будет выше предыдущего. Спустя некоторое время их пути он ловит себя на мысли, что таких высоких деревьев явно не будет в обычном лесу. Тем не менее, Баджи не обеспокоен. Он оглядывается на Чифую, верно идущего позади, и на его лице нет и тени сомнения. Хотя на его лице сейчас трудно прочесть что-то, отличное от недовольства от неизвестности того, насколько на самом деле далека эта дорога. Пока они наконец не натыкаются на камень, поросший мхом, но всё ещё используемый, как часто обхоженная тропа. Это больше похоже на тропинку по её ширине, и, что удивительно, довольно ухоженную, хотя явно далеко не новую. Казутора останавливается в одном шаге от неё, и Баджи не видит его лица, но может понять по наклону плеч, насколько тот напуган. Кёйске и Чифую замирают, слова вертятся на языке, но прежде, чем кто-то из них успевает произнести хоть что-то, Тора срывается и быстро бежит вдоль каменной тропы. Все знали, что Тора быстр. Это такой же общеизвестный факт, как и то, что снег холодный, а небо голубое. Но то, как быстро движется он сейчас – совершенно другой уровень. Словно где-то между первым и вторым морганием он просто исчез. Мацуно и Баджи, абсолютно не думая, бросаются вслед за другом. Ну, они надеются, что он пошёл вдоль этой тропы, иначе они вдвоём окажутся в лесу без возможности выбраться. Но Тора бы не завёл их в лес просто чтобы заставить их потеряться. Это сделал бы Майки, но точно не Тора. Гораздо более страшная мысль, которая заставляет их действительно забеспокоиться: что такого заставило вечно спокойного Казутору сорваться со своего места, словно подгоняемый кем-то или чем-то невидимым? Совсем скоро они получают ответ на вопрос.

***

Странная улыбчивая женщина вежливо встречает их возле ворот старинного Особняка, провожая во внутренний двор. Она представляется Убуяшики Аманэ. Её волосы чистого белого цвета, такого, какой он ни у кого не видел. Её светлые ресницы намекают на то, что это их естественный цвет, а тёмные глаза-бездны говорят, что она не альбинос. Это очень странно, но, с другой стороны, он был гораздо больше удивлён, когда узнал, что яркие золотые пряди волос Казуторы не являются крашенными. Баджи и Чифую, раскрыв рты от удивления, поглощают взглядом древнее богатое убранство. Они замечают напряжение Казуторы, но слишком поражены, чтобы что-то сделать в этот момент. Впрочем, у них и нет возможности. Убуяшики-сан останавливается у следующей бумажной двери, подворачиваясь к ним. — Приходите, дорогие гости. Кирия-сама ждёт вас. Внутри их встречает крайне пожилой мужчина, который сидит почти в самом конце комнаты, словно оставляя остальное пространство для толпы других людей. Казутора отмирает со своего места, быстро приседая на одно колено, отдавая честь. — Приветствую, Ояката-сама. — Его голова наклонена, взгляд упёрся в пол, словно верный солдат при исполнении. — Ну же, Шинобу, не стоит таких формальностей. Ты давно не находишься в моём подчинении. — Хотя его глаза закрыты, искренняя улыбка озаряет лицо. Он поднимает голову на застывших в проходе гостей. — Пожалуйста, проходите, располагайтесь. Двое парней, в разной степени задумчивости, осторожно заходят в комнату, опускаясь на пол по обе стороны от Ханемии. Они складывают ноги под себя, подражая странному человеку. — Я, безусловно, рад видеть тебя здесь. Мы приветствуем всех своих детей даже в другой жизни. — Его тон лёгкий, но искренне заботливый, словно он спрашивает любимое дитя об оценках в школе, а не несёт полную околесицу, смысл которой Чифую, хоть убей, пока что не может понять. Он доверяет Торе свою жизнь, но немного контекста было бы неплохо. — Но какова истинная причина твоего визита? — Я надеял... — Он странно замолкает, колеблясь на полуслове, словно не уверенный в выборе окончания. — ...ся получить старые разработки лекарства от демонизма. Мои и Тамаё-сан, если это возможно. Кирия, словно уже знал об этой просьбе ещё до их прихода, протягивает ему в руки две перевязанные стопки пожелтевших книг и выделяющийся свёрнутый лист светлой бумаги, прижатый широкой деревянной шкатулкой. — Думаю, ты хочешь знать, что произошло после. Глаза Казуторы расширяются, и он поспешно, но всё ещё предельно аккуратно, раскрывает лист. Баджи и Чифую из любопытства пододвигаются ближе. Огромная чёрно-белая фотография встречает их лицами незнакомых людей. Их очень много, они все очень широко и искренне улыбаются им сквозь время с тонкого листка бумаги. И, как позже замечает Чифую, большинство из них тяжело ранены. У кого-то не хватает руки, у кого-то – глаза. Из-за опасной близости он также слышит судорожный вдох Казуторы. — Только двое из нас, да? — Да. — Лицо Кирии торжественное, и гораздо серьёзнее, чем всё, что было до этого. — Я благодарен вам за службу и принесённые жертвы. Человечество спасено совместными усилиями, но какой ценой. Казутора некоторое время медлит. — Как сложилась жизнь моих подопечных? — Цугуко Столпа Насекомого, Цуюри Канао, вышла замуж за Камадо Танджиро. Старшая воспитанница Дома Бабочки, Канзаки Аой, вступила в брак с Хашибирой Иноске. Обе семьи оставили потомков. Казутора трясущимися руками кладёт фотографию перед собой, позволяя слезам свободно течь и капать на пол. Улыбка Кирии стала слегка горькой. Баджи делает глупое лицо и явно не понимает ничего, что здесь происходит, но его другу нужна поддержка, если он взял их с собой. Он осторожно кладёт ладонь на чужое плечо в успокаивающем жесте. Чифую с другой стороны слегка мнётся, его голова идёт кругом от новой информации и догадок, которые формируются в его мыслях, с каждым разом всё безумнее и безумнее, но в конечном итоге кладёт свою ладонь поверх трясущихся рук Казуторы, крепко сжимавших фотографию. Он думает, что они обязательно получат все ответы позже. Но даже если не получат – не суть важно. Это не будет давать ему спать по ночам, но Чифую не привыкать. С тех пор, как Казутора появился в его жизни, это стало обычной тенденцией. Сейчас же его влюблённости, которая, в первую очередь, его лучший друг, нужна поддержка, а не навязчивые расспросы.