Заплатка в форме счастья

На следующий день Му Цин проснулся с тяжёлой головой и странной ломотой во всём теле. Казалось, будто его сковал свинец: руки и ноги были ватными, горло саднило, нос полностью заложен. Он редко болел, но если уж случалось — то сильно. Се Лянь заглянул в комнату и сразу заметил, что Цин выглядит бледным, с покрасневшими глазами и горячим лбом. — Цинушка… ты точно встанешь сегодня? — мягко спросил он. — Я… нормально, — прохрипел Му Цин и попытался сесть. От этого закружилась голова, и он снова опустился на подушку. Фэн Синь подошёл и тут же проверил лоб ладонью: — Горячий. Чёрт, у тебя температура. Почему ты ничего не сказал? — Не хотел… беспокоить, — Му Цин тихо шмыгнул носом. Се Лин уже принесла термометр и плед, укрыла его поверх одеяла: — Беспокоить? Цин, ты наш мальчик, нам важно знать, если тебе плохо. Термометр показал 38,6. Фэн Синь нахмурился. — Ну вот. Всё, сегодня никаких пар. Ты лежишь, мы всё принесём. — Но… — Му Цин хотел возразить, но голос сорвался от кашля. — Никаких «но», — Синь твёрдо поправил одеяло. — Тебе нужен покой. Цин отвернулся к стене, чувствуя себя одновременно виноватым и беспомощным. В голове крутилась мысль: в больнице ведь всегда было холодно, я привык, иммунитет закалённый… а всё равно вот… подвёл. Се Лин принесла тёплый чай с мёдом, а Селянь лекарства. Вся семья хлопотала вокруг, и Му Цин впервые за долгое время ощущал себя таким маленьким. Это было немного стыдно, но и странно успокаивало. Фэн Синь тихо сел рядом на кровать и провёл ладонью по его волосам: — Ты болеешь впервые с тех пор, как мы тебя забрали, да? Му Цин кивнул. — Вот и ничего страшного. Мы все рядом, ты поправишься быстро, — уверенно сказал Синь и, чуть смутившись, наклонился, чтобы поцеловать его в макушку. Му Цин не успел возразить, только закрыл глаза и уткнулся в тёплую подушку. Ему было плохо, но в глубине души — спокойно. Му Цин весь день пролежал в кровати. Горло саднило, нос заложен, тело ломило, а температура держалась упрямо высокой. Он почти не ел — только пил чай, который приносила мама, и то по настоянию. Она каждые полчаса заглядывала в комнату — тихо, без лишнего шума. — Цин, ты не пил ещё? — мягко спрашивала она и ставила на тумбочку чай. — Нужно хоть немного. Горло нужно согреть. Иногда она присаживалась на край кровати, поправляла одеяло, проверяла лоб ладонью, сдвигала пряди со лба. — Всё ещё горячий… потерпи родной, скоро полегчает, — шептала она. Му Цин почти не отвечал, только шмыгал носом и опускал глаза. Ближе к вечеру он проснулся от того, что Се Лин тихо что-то делала рядом. В руках у неё была миска с тёплой водой и мягкая ткань. — Мы чуть-чуть оботрём тебя, ладно? — спросила она, глядя внимательно. — Это поможет сбить жар. Му Цин нахмурился, но не стал спорить. Он был слишком усталый и ему не хотелось расстраивать её. Се Лин действовала очень бережно: приподняла край одеяла, аккуратно проводила влажной тканью по лбу, шее, запястьям. — Ты дрожишь, родной… ничего, сейчас согреем, — говорила она и после обтирания сразу укутывала в сухое одеяло. — Я… не хочу быть обузой, — вдруг тихо сказал Му Цин. Голос сорвался и прозвучал почти извиняюще. Се Лин замерла на секунду, потом мягко обняла его, прижимая к себе, как совсем маленького. — Ты никогда не обуза, слышишь? Ты наш сын. Болеть — это нормально. И ты можешь быть слабым, мы рядом. Цин почувствовал, как ком подступает к горлу. Он не ответил, только уткнулся лицом в её плечо. К этому времени пришёл Фэн Синь. Он тихо зашёл и остановился в дверях, наблюдая, как Се Лин осторожно поправляет Му Цину волосы и одеяло. — Я наготовила тебе бульон, — сказала она уже громче. — Синь, помоги его аккуратно накормить. Он должен хоть что-то поесть. Фэн Синь подошёл и сел рядом. Се Лин подала ложку, а сама ещё немного погладила Цина по голове, наклонилась и поцеловала в макушку: — Ты наш самый сильный мальчик. Я горжусь тобой. Му Цин даже не понял, почему у него снова увлажнились глаза. Он кивнул, пытаясь держаться, но Се Лин заметила это и просто мягко сказала: — Хочешь — можешь поплакать. Это нормально. Фэн Синь отвёл взгляд, чтобы дать ему возможность собраться, а Се Лин тихонько вытерла слезу большим пальцем. Позже, когда Цин снова уснул, Се Лин осталась сидеть рядом на стуле, держа его руку в своей. Она не отпускала, пока он не начал дышать глубже и ровнее. — Спи, родной, — прошептала она и только тогда осторожно вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Фэн Синь встретил её в коридоре и тихо сказал: — Ты как будто умеешь всё… Он с тобой успокаивается. — Просто нужно любить и быть рядом, — мягко улыбнулась Се Лин и погладила Синя по плечу. — И ты это тоже умеешь. Ночью комната была почти тёмной, только тёплый свет ночника мягко подсвечивал одеяло. Му Цин лежал на боку, лоб слегка блестел от жара, дыхание сбивчивое. Се Лин сидела рядом на стуле, держа его руку в своей ладони. Вдруг он тихо зашевелился. Открыл глаза, но взгляд был мутный – в полусне, словно между явью и сном. Он уткнулся лбом в её колени и слабым голосом позвал: — …Мама… мама, не уходи… не бросай меня… Се Лин замерла. Сердце сжалось. Она почувствовала, что эти слова – не к ней. В них была какая-то особая тоска, что-то из той жизни Му Цина, о которой он никогда не говорил. Она знала, как бы сильно она ни старалась, она не сможет заменить ему его родную маму. Но может дать ему то, что в её силах – тёплое «я рядом». Она аккуратно провела рукой по его волосам, поглаживая затылок и спину, и шепнула тихо, чтобы он мог услышать даже во сне: — Я здесь, родной. Не уйду. Я буду сидеть рядом, пока ты спишь. Му Цин чуть расслабился, вцепился в край её юбки и выдохнул почти неслышно: — …Не бросай… Се Лин едва удержала слёзы. Она склонилась к нему ближе и поцеловала в макушку, продолжая медленно гладить по голове. — Никогда, мой мальчик, — сказала она шёпотом. — Я здесь. С тобой. Му Цин больше ничего не сказал. Только дышал чуть ровнее, прижимаясь ближе, а Се Лин сидела рядом, не двигаясь, и понимала: она не может стереть прошлую боль, но может стать опорой здесь и сейчас. Се Лин сидела рядом, поглаживая по голове, когда Му Цин начал беспокойно ворочаться. Лоб его горел, дыхание было прерывистым. И вдруг он, как и прошлой ночью, всхлипнул и тихо пробормотал: — …мама… мама, не уходи… Но в этот раз он был не в полусне – глаза распахнулись, и он понял, кого зовёт и к кому прижимается. Он замер, вцепившись в Се Лин, и в груди поднялась такая боль, что казалось – не выдержит. Губы дрожали, он едва удерживал слёзы. Се Лин осторожно обняла его крепче и тихо сказала: — Цинушка… не держи в себе. Если хочется плакать – плачь. Он вздрогнул и всё-таки позволил себе выдохнуть – тихо, судорожно, почти беззвучно. Слёзы горячо текли по щекам, он пытался их вытереть, но Се Лин перехватила его руки и мягко отстранила. — Не нужно прятать это, — сказала она. — Хочешь поговорить о ней? Му Цин всхлипнул и кивнул. Голос был хриплым и тонким: — Я… я так скучаю по маме… Она всегда была рядом. С ней никогда не было страшно. Никогда. Даже когда всё вокруг рушилось… Она просто брала за руку, и я знал – всё будет хорошо. Се Лин гладила его по спине и шептала: — Она бы очень гордилась тобой, Цин. Я знаю это. Она тебя очень любила. И я уверена – там, где она сейчас, ей хорошо. Му Цин зажмурился сильнее и дрогнувшими губами произнёс: — Иногда… иногда я хочу к ней… где хорошо. Се Лин замерла. Сердце сжалось от этих слов. Она мягко, но очень твёрдо обняла его крепче, словно защищая от самого этого желания. — Цинушка… я понимаю, как тебе тяжело. Но ты нужен здесь. Мы тебя очень любим. Я… я не хочу терять тебя. Му Цин уткнулся ей в плечо и заплакал сильнее – тихо, но так, что каждая судорога отзывалась болью и в его, и в её сердце. Се Лин продолжала гладить его по голове и шептала: — Ты не один, мой мальчик. Ты здесь, с нами. И я рядом. Всегда рядом. Му Цин всё ещё сидел, прижавшись к приёмной матери. Слёзы иссякли, но дыхание оставалось прерывистым. Он долго молчал, словно решая, может ли говорить дальше. И вдруг заговорил – тихо, дрожащим голосом, который в какой-то момент стал едва слышным: — Мама… умерла… из-за меня. Се Лин замерла, не перебивая. — Отец бил нас. Всегда… И я не выдержал. Я хотел пожаловаться… потому что мама меня защищала и всегда получала больше. Я думал… полиция поможет. Он всхлипнул и сжал одеяло в пальцах так, что побелели костяшки. — Полиция пришла. Но отец сказал им, что всё хорошо. Что я просто… преувеличиваю. И они ушли. А он… он был в ярости. Он… он хотел меня убить. Я видел это в глазах. Он взял вазу. Большую, тяжёлую… Слова застряли в горле. Се Лин гладила его по голове и ждала, пока он продолжит. — Мама… она встала между нами. — Голос стал срывающимся, как у ребёнка. — Она не дала ему. Подставилась под удар. Стекло разбилось… я видел кровь… и когда на крики приехала полиция и скорая, её уже… не было. Он закрыл лицо руками и зашептал почти неслышно: — Это я виноват. Я должен был умереть тогда. Лучше бы он… лучше б он убил меня. — Нет! — Се Лин резко повернула его к себе и взяла за плечи, заглядывая в глаза. — Му Цин, нет! Ты не виноват. — Но… я же… — он задрожал. — Слушай меня, — голос Се Лин был тихим, но твёрдым. — Это был её выбор. Мать не может спокойно жить, зная, что её ребёнку угрожает опасность. Ребёнок — самое дорогое для неё. Даже если бы она тогда выжила, лишившись тебя… она бы не выдержала этого. Му Цин молчал, а Се Лин погладила его по щеке и шепнула: — Она хотела, чтобы ты жил. Это было её последнее желание. И теперь ты не один. Ты с нами. — Но я всё равно… — он всхлипнул. — Она гордилась бы тобой, Цин, — перебила Се Лин и обняла его крепко. — И я горжусь. Ты живёшь, несмотря на всё это. И я не отпущу тебя. Никогда. Му Цин впервые за долгие годы позволил себе выдохнуть – без того, чтобы сжиматься от вины. Он уткнулся в Се Лин, дрожа, но уже не только от боли – в этом тепле было что-то похожее на спасение. И они сидели так долго – пока Цин не устал от слёз и не заснул, всё ещё вцепившись в её руку, как будто боялся отпустить. А Се Лин смотрела на него и думала: она никогда не заменит его маму, но будет для него опорой, пока хватит сил.

***

Утро следующего дня выдалось особенно тихим. Се Лин неспешно подошла к кухне, ожидая застать там пустоту или, в лучшем случае, остывшую чашку чая, забытую кем-то из ребят. Но её сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда она увидела знакомую худенькую спину у раковины. — Цинушка?! Му Цин вздрогнул от неожиданного оклика, но не обернулся сразу — он как раз старался не уронить чашку, которую держал под струёй воды. — Что ты делаешь?! — шагнула к нему Се Лин уже быстрее, почти в панике. — У тебя же жар! Ты должен лежать! — Я просто... посуду... тут немного осталось... — голос был глухой, охрипший, слова проглатывались на ходу, словно ему не хватало сил, чтобы выговорить их до конца. — Ты еле стоишь на ногах, а ну в кровать, живо! — но в голосе больше тревоги, чем строгости. Он попытался обернуться, кивнуть — мол, ладно, сейчас. Но стоило ему оторваться от раковины, как всё вдруг пошатнулось. Картинка перед глазами дрогнула, пол словно поплыл. Он успел ухватиться за край стола. — Цин! — Се Лин подскочила к нему, обняла, подставляя плечо, — Всё, всё, тихо, не стой, пошли. Не надо геройствовать, хорошо? — Я... просто не хочу быть обузой, — прошептал он, всё ещё дрожа, потный лоб прижался к её плечу. — Никогда не говори так. Никогда. Ты мой мальчик. Ты болеешь. А я — мама. Это нормально. — Она мягко, но настойчиво повела его в сторону комнаты, — Ты не один. И я здесь, чтобы заботиться о тебе, а не смотреть, как ты на кухне в полусознании чашки моешь. Они дошли до комнаты буквально по стеночке. Се Лин посадила его на кровать, сняла с него рубашку — вся спина была в холодном поту, тело лихорадочно дрожало. Он не сопротивлялся — только тихо выдыхал и время от времени закрывал глаза, как будто всё происходящее слишком тяжело для него. — Всё, ты теперь не встаёшь. Даже думать забудь, — она уже разворачивала одеяла, принеся свежую футболку, — Сейчас чай сделаю. И жаропонижающее. Потом снова согрею. Будешь слушаться? Он кивнул еле заметно. И когда она уложила его под одеяло, Цин задержал её за руку. — Спасибо, — прошептал он тихо. — Что не злишься... — Я не могу злиться на тебя, дурачок, — усмехнулась она, смахивая с его лба влажные волосы. — Я просто переживаю. День был томный, воздух в квартире стоял густой, как туман. Се Лин уже несколько раз заглядывала в комнату Цина, проверяла температуру, клала холодные компрессы. Он почти не говорил — только кивал и шептал в ответ. Но когда к вечеру лоб стал обжигать руку даже через ткань, она больше не могла медлить. Се Лянь подошёл к ней в коридоре, как только услышал её быстрые шаги. — Ты куда? — Вызову скорую. У него сильный жар, лекарства не помогают, — коротко сказала она, уже набирая номер. — Подожди... — Се Лянь чуть понизил голос. — Мам, ты уверена? Ты же знаешь, для него это может быть… слишком. — Я всё понимаю. Но я не могу рисковать. Он сгорает, Се Лянь. У меня нет выбора. Я лучше перетерплю один испуг, чем… — она не договорила. Пока она говорила с диспетчером, в комнате зашуршало. Цин — весь белый, с покрасневшими глазами и дрожащими губами. Он медленно натянув на себя одеяло до подбородка, начал... плакать. Беззвучно, только судорожное дыхание и влажные следы на щеках. Се Лин бросила телефон и тут же подскочила к нему. — Эй, эй, тсс... всё хорошо, солнышко, ты просто плохо себя чувствуешь, но мы справимся, сейчас приедут врачи, сделают укол — и сразу полегчает… — Не надо... не надо больницу... — всхлипнул он, закрывая глаза, как будто хотел исчезнуть под этим одеялом, спрятаться. — Да никто тебя не положит, — попыталась она обнять его, — Просто посмотрят. Дома. Укол, капельница, максимум — и всё... — Нет, не надо… — прошептал он сдавленно. — Не надо мама. Не хочу… — и тут слёзы хлынули сильнее, голос стал совсем детским, полным страха и отчаяния. — Не оставляй меня, пожалуйста… Се Лин сжалась внутри. Она резко притянула его к себе, посадила рядом и закачала, как маленького. — Всё-всё-всё, я с тобой, слышишь? Я рядом. Никаких больниц. Ты дома. Ты не один. Не один, малыш. Всё хорошо. Прости меня, я не хотела пугать, прости… Он прижимался к ней, судорожно хватаясь за её рубашку, и всё повторял тихо: «Не надо, не надо, не бросай, не оставляй…» И Се Лянь, сел рядом крепко обняв Цина, чувствуя, как внутри всё сжимается. Потому что в этот момент не нужно было ничего объяснять — было ясно: в теле взрослого почти человека, с глазами взрослой боли, сейчас сидел напуганный ребёнок. Когда в дверь позвонили, Цин вздрогнул, крепче вцепился в Селяня, уткнувшись в его грудь. Тот только сильнее прижал его к себе — ладонью прикрывая затылок, будто закрывая от всего мира. Инстинкт — тот самый, что включался в больнице, когда Цина было не защитить словами — сработал без промедлений. Се Лянь сел с ним на кровать, усадил на колени, раскачивал чуть вперёд-назад, не говоря ни слова. Просто дышал ровно, спокойно, чтобы этот ритм передался и ему. Пока пальцы Цина судорожно сжимали его футболку, пока тот шептал что-то невнятное, почти беззвучное — всё, что было нужно, это быть рядом. Стать крепким и непоколебимым, даже если сам внутри трясёшься. Когда в комнату вошёл врач, его взгляд тут же зацепился за картину: подросток вцепился мёртвой хваткой в старшего брата, не отпуская даже при появлении чужого. Глаза красные, щеки мокрые, губы дрожат, а тело мелко вздрагивает от каждого воспоминания, что всплыло из прошлого. Се Лин не стала объяснять словами. Молча подала врачу распечатку. Бумага — немного помятая, но с печатями, подписями и фразами, от которых всё становилось понятно даже без слов. Врач быстро пробежался глазами по документу, кивнул, опустился на корточки, чуть ниже уровня Цина, и мягко произнёс: — Хорошо. Мы всё сделаем дома. Без больницы. Без капельниц. Только лёгкий укол, и я больше не подойду, если он не захочет. Договорились? Цин не ответил. Только продолжал держаться. Но дышать стал немного ровнее. И Се Лин кивнула за него: — Спасибо. В комнате стало душно — не от температуры, а от тревоги, впитавшейся в стены. Цин сидел, вцепившись в Селяня, будто тот мог защитить от всего что происходит. Рядом стоял врач — высокий, чужой, без Синя, без Се Лин. Без опоры. — Цин, — сказал он, протягивая стетоскоп. — Нужно просто послушать тебя. Это быстро. Мальчик не ответил. Он лишь сильнее вжался в грудь Се Ляня и чуть дернулся, когда врач потянулся ближе. Плечи напряглись, дыхание стало поверхностным. — Всё хорошо, — голос врача оставался спокойным, но для Цина это было как сквозняк из прошлых лет: одинаковые слова, одинаковый тон. Тогда тоже говорили, что «всё хорошо». Когда врач на мгновение коснулся его руки, у Цина что-то внутри оборвалось. Он рванулся назад, будто от удара, и сдавленно пискнул — не по-взрослому, не мужественно, а как ребёнок, которому пообещали безопасность, но снова обманули. Врач пытался осмотреть, что-то сделать, но Цин вцепился в Се Ляня спрятавшись в его руках, закрывая к себе доступ. Он испуганно смотрел на врача, вспоминая все самые страшные ужасы из своего прошлого опыта — психиатрической больницы. Сжимал руку Се Ляня от страха до побеления костяшек, лишь бы не трогали. Се Лин встала как вкопанная, глядя на Цина встревоженно, не понимая, как поступить. Одно дело – мучить ребёнка совершенно не хотелось, но и лечить тоже надо, иначе позже станет только хуже. А хуже становилось прямо на глазах, пока Му Цин всеми силами сжимался от мужчины. Врач был сильнее и обязан был выполнить свою работу. Он с горем пополам разжал руки Му Цина от Се Ляня и выставил двоих за дверь, сославшись на то, что мальчик не дастся ему, пока рядом есть защита. Парень хотел бы превратиться в комок, провалиться под землю, всё, что угодно, только не оставаться теперь один на один с незнакомым человеком в белом халате, который то и дело, пытался его осмотреть, трогая за все конечности. У того это получалось. Он через силу осмотрел мальчика, пока тот не начал громко рыдать от безысходности. Затем он достал шприц с лекарством. Когда Цин увидел, как врач с легкостью заполняет шприц неизвестной жидкостью – глаза на лоб полезли. Он, и так измотанный попытками отпереться от врача, забился в угол. У врача был выбор: либо сделать укол силой, что может привести ещё и к крикам, либо уговорить и успокоить мальчика. — Му Цин, – тихо начал врач, убирая иглу в колпачок и откладывая шприц на ближайший стол. В его глазах была уверенность сделать своё дело и остать от запуганного парня, а так же — мелькала некая неуверенность в том, что будет, если тот начнёт дрыгаться в попытках сделать инъекцию. — Послушай, я не хочу тебе навредить... Ни в коем случае. Я хочу просто поставить тебе укольчик, чтобы ты выздоровел, и у тебя всё было хорошо, понимаешь? Му Цин глядел на него, зажато сидя у стены, как загнанный зверёк, продолжая безостановочно плакать. Слезы по его красному лицу бежали ручьём, он тихо шмыгал носом, но никак не отвечал. — Расслабься, пожалуйста, — продолжил всё так же тихо врач. – Я всего один раз тебя трону и больше не прикоснусь. Честно. Врач поднял руки над головой, будто в сдающемся жесте. Цин же в этом жесте уловил какую-то угрозу, и шмыгнув носом, спрятал лицо в ладонях. Врач снова взял шприц в руки и аккуратно сел на край кровати, ваткой со спиртом он аккуратно, почти некасаемо, провёл по нужной области и так же малозаметно вставил иглу, вводя содержимое. Родные парня всё это время стояли под дверью, прислушиваясь к звукам в комнате. После громких рыданий возникла тишина, в которой никто не мог догадаться, что же там происходит. Слышались слова врача, но они приглушены, из-за чего становилось страшно. Однако тон голоса был успокаивающим и тихим, и только это не давало повод для излишних переживаний. — Вот и всё, – наконец к ним вышел врач, приоткрывая дверь, чтобы семья Се вошли в комнату. Как только Лин увидела всё зажатого и измученного Цина, тут же подлетела к кровати, повторяя имя сына, и обняла парня, прижимая к себе. Цин всё ещё дрожал — не от холода, не от жара, а от измотанности. От ужаса, который навалился на него, как в те дни, когда каждый звук за дверью мог быть предвестником боли и унижений. Его пальцы вцепились в рукав её кофты, как будто без этого он мог исчезнуть, как будто только ткань удерживала его в этом мире. Се Лин сидела на кровати, прижимая его к себе. Он был почти на коленях, его щёка прижата к её плечу, дыхание — сбивчивое и хрипловатое, а на виске ещё оставались следы слёз. — Всё хорошо, Цинушка, всё... Всё уже прошло, — шептала она, поглаживая его по спине. — Ты дома, рядом, с нами. Никто тебя не тронет. Он не отвечал, только тише всхлипывал, уже не громко, но ещё болезненно, будто отголоски всего перенесённого. Она чувствовала, как учащённый пульс понемногу замедляется, как его плечи перестают вздрагивать. Сколько времени прошло — она не знала. Она просто сидела, качала чуть-чуть, как маленького, и гладила его волосы, как делала бы это много лет назад, если бы им тогда позволили быть вместе. Он чуть отстранился, будто хотел что-то сказать, но не нашёл сил. Его веки тяжело опустились, дыхание стало глубже. Голова опустилась ей на плечо, тёплая, почти безвесомая. Он уснул. Просто… отключился, выгорев до последнего уголька. Се Лин обняла его крепче, прижав к себе, как будто могла стать ему и щитом, и утешением. И тихо прошептала, касаясь губами его виска: — Отдыхай, мой мальчик. Я здесь. Я всегда буду здесь.

***

На кухне было тепло, пахло бульоном и жареным рисом. Се Лянь, чуть нахмурившись, снял фартук и вытер руки о полотенце. — Цин, обед готов. Выходи поешь, — позвал он, вставая в дверном проёме. Тишина из комнаты. Он подождал, прислушался. Там были какие-то звуки — лёгкое шуршание, будто кто-то повернулся на кровати. Но ответа не было. — Му Цин? Слышишь? Опять — ничего. Се Лянь вздохнул, немного обеспокоенный, и обернулся к брату, который уже ставил тарелки на стол. — Он, кажется, не хочет есть, — тихо сказал он. Фэн Синь пожал плечами, но нахмурился: — Я попробую. Он подошёл ближе, остановился у двери: — Цин, ты там? Идём кушать, а? Я и лапшу сварил, которую ты любишь. Ответа не было. Ни слова. Ни движения. — Му Цин, — уже чуть мягче. — Не нравится — скажи. Только поешь, а? Ты и так бледный. Всё та же тишина. Се Лянь подошёл и чуть кивнул Синю — мол, не настаивай. Они отошли, не закрывая дверь до конца. Оба — с тревогой. А в комнате было другое — не тёплое и не пахнущее супом. Му Цин лежал, не шевелясь, лицом уткнувшись в подушку. Его тело дрожало, но не от холода. Отнутри что-то ломало, давило. Он слышал их голоса. Знал, что они зовут. Слышал заботу. Слышал тревогу. И всё равно… ничего не чувствовал. Всё внутри — пусто, как будто болезнь выжгла не только тело, но и душу. Он прикусил губу. Он хотел выйти. Хотел… наверное. Но каждый шаг казался невозможным. Как можно есть, когда внутри всё гниёт? Когда он снова не смог подняться, не смог просто встать — злость нахлынула. Презрение к себе. Отвращение. Он стиснул кулаки. И тогда — будто в наказание — резко впился зубами в тыльную сторону руки. Глубоко. До вкуса крови. Он не думал. Не чувствовал, как глаза наполняются слезами. Просто вжимался в руку, сдерживая всхлипы. Он не плакал. Он заслужил. — Цииин, чего кушать не идёшь? — голос Се Лин неожиданно разрезал тишину, и Цин вздрогнул. Он не услышал, как она вошла. Только обернулся резко, испуганно — глаза расширены, руки судорожно спрятал под себя, будто прятал улики. Дыхание сбилось. Паника. Се Лин остановилась. Она что-то уловила. Момент, жест, взгляд — что-то было не так. — Цин? — шаг ближе. Он только сжался, отвернулся лицом к стене. Лёг на руку, сжав челюсть. Страх бил в виски. — Му Цин… что ты делаешь? Почему кушать не хочешь? Он не отвечал. Паника захлестнула. Внутри рвалось: «Не узнавай. Не смотри. Не прикасайся». И одновременно: «Помоги». Она подошла ближе, медленно, осторожно, как будто к дикому зверьку. — Всё хорошо. Я тебя не съем. Что случилось? Он зажмурился. Лежал, будто мёртвый. Дыхание судорожное, сердце бешено колотилось. Рука под телом жгла, пульсировала. — Цинушка, всё хорошо, не волнуйся, — тихо, и вместе с тем тревожно. — Я волнуюсь за тебя. Она села рядом, положила ладонь на его плечо. Он вздрогнул. — Му Цин, покажи руку, пожалуйста. Цин тихо шмыгнул, дыхание сбилось. — Я не буду тебя ругать. Я просто… хочу понять. Он не хотел. Не мог. Но, наконец, в нем что-то сдалось. Медленно, не глядя, он протянул руку. На коже — след укуса, красный, распухший. И — старые отметины. Порезы. Узкие рубцы. Как нитки, оставшиеся от другой жизни. Се Лин вздохнула. Не резко. Не громко. Просто — с болью. — Ох, Му Цин… зачем ты так… Он чуть вздрогнул, уставился в пол. Ожидал удара, слов, крика — чего угодно. — Бедный мой сын… — только это. Он чуть поднял глаза, с недоверием. Словно не понял. — Не говорите Ляню… и Синю… — выдохнул он тихо, почти нечленораздельно. — Не скажу, — пообещала она. — Это между нами. Но ты должен знать: ты не один. Я люблю тебя. Я с тобой. — …Не знаю, зачем, — всё так же тихо, в ответ на вопрос «почему». Она погладила его по волосам, по щеке. — Ты сильный. Очень сильный, Цинушка. И я горжусь тобой. Даже если тебе тяжело — я рядом. Я помогу. Он тихо придвинулся ближе, уткнулся лбом ей в бедро. — Просто нет аппетита… — еле слышно. — Хорошо. Тогда чуть позже. Но обещай, что хоть немного, но поешь. Чтобы организм боролся. Он не ответил. Только закрыл глаза. И остался так, тёплым, дрожащим комочком в её руках. Она всё ещё гладила его по голове, по спине — тихо, аккуратно, будто боялась спугнуть. Му Цин уже не дрожал, только чуть-чуть подрагивал, скорее от остаточного напряжения. Слёзы уже не текли, только взгляд был тяжёлый, усталый, обессиленный. Он кивнул на её слова и, не отводя глаз, медленно, нерешительно потянул руку и ухватился за краешек её одежды. Не своей — её. Аккуратно, будто боялся порвать или что она отдёрнет. Она ничего не сказала — только мягко посмотрела и продолжала сидеть рядом, позволяя. — Ладно, — сказала она тихо, наклоняясь ближе. — Отдыхай и набирайся сил. Всё хорошо. Я рядом. Он чуть-чуть зажмурился. Слова не сразу дошли, но в груди стало… чуть теплее. Чуть спокойнее. Постепенно веки начали опускаться. Не до конца — просто тяжело стало. Он погружался в дремоту, но пальцы продолжали держать край её блузки, цепко, будто отпусти — и исчезнет. Когда дыхание стало ровнее, и она поняла, что он почти уснул, Се Лин с предельной нежностью, чуть ли не с мольбой, взяла его ладошку и медленно разжала пальцы. Он дёрнулся — чуть — но не проснулся. Одежда осталась у неё в руке. Она наклонилась, мягко поцеловала его в лоб. Му Цин приоткрыл глаза. Не до конца — едва-едва. Но в них был явный шок. Словно мир, в котором были только боль и угроза, внезапно дал сбой. Он просто смотрел. В шоке. В молчании. Се Лин чуть улыбнулась. Тихо. С нежностью. Затем медленно вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Он остался лежать в постели. Ничего не делал. Не двигался. Только смотрел в потолок. И просто… лежал. В лёгком, странном шоке.