Заплатка в форме счастья

Сначала жизнь вдвоём казалась просто сказкой. Жить вдвоём было не так уж и скучно и муторно. Однако, бытовая жизнь вдвоём, когда один из людей — бытовой инвалид, это ужасно. Невыносимо убирать, готовить, стирать, ожидать, когда партнёр сделает хоть что-то. Му Цин учится и работает — всё ещё шьëт — любимое хобби стало основным заработком на жизнь. Дома бардак, настоящий хаос. Фэн Синь тоже и учится, и работает, но... Дела по дому? В ответ только «ладно». — Помой посуду, пожалуйста, — Цин, уставший и заспанный, вышел из другой комнаты к Фэн Синю, смотрящему телевизор. Синь сначала не отреагировал, просто уставился тупым взглядом в какое-то шоу, затем лениво потянулся, вспомнив о грузной посуде в раковине. — Ладно, сейчас досмотрю. Так и не помыл. Ни через полчаса, ни через час. Му Цин повторил просьбу, а в ответ: — Завтра. С каждым днём каждая просьба оставалась весящими в воздухе словами без выполнения. Хотя нет, даже без её попытки. Ситуация наколялась как металл в летнюю жару. Му Цин каждый раз делал всё по дому молча. Он, конечно, понимает, что в университете много заданий и много дел, но что бы не сделать хотя бы минимум работы Синю... Они ведь в одной лодке, только почему-то Му Цин тянет на себе всю основную работу по дому. Ежедневные просьбы помочь превращали его хорошее настроение от совместной жизни в отсуствие какого-либо настроения. Он перестал просить о чем-либо Фэн Синя, делал всё на автомате, занимаясь всеми вещами почти одновременно, даже не задумываясь. Они всё ещё спали в одной кровати. Парень продолжал его поддерживать, разговаривать с ним, покупать продукты... Только какой-то энергии Цину это не приносило. Знал, что чувства ещё есть и они горят, только правда в том, что начинали сгорать, будто лесной пожар, охватывающий всё больше и больше деревьев. Му Цин начал впадать в то состояние, из которого и так долго выходил в подростковом возрасте. Апатия и агрессия. Переставал почти следить за собой и своими мыслями — на кухне рука тянулась к ножу: "если я порежусь, будет лучше?" "А может, он меня не любит?" "Поэтому для дома и нас ничего не делает?" В один из вечеров остановил себя. Фэн Синь уже спал, а он, с синяками под глазами, стоял возле кухонного стола, готовил поесть на завтра. Острое лезвие коснулось тонкой кожи запястья — любое движение и нажатие — алая кровь тут же потечёт по бледной руке прямо на пол. Всего один чёткий порез, но он сам не понимает — попытка ли это привлечь к себе внимание, или путь к самоубийству, лишь бы всё закончилось. Взгляд метнулся к кипящему на плите супу. Отложил нож на край, выключил суп. В другой раз, может быть. Затем глянул на пол — по углам, особенно около плинтусов собиралась многодневная и недельная пыль, заметная даже невооружённым взглядом. Пыль на подоконниках собиралась таким же способом. Просьба сделать уборку так и осталась только просьбой. Он шмыгнул носом, одинокая, как и он, солёная слеза покатилась по щеке. Почувствовал её только когда та докатилась до губ, застряв там. Действительно ли всё так плохо? Он выключил свет на кухне, оставив всё на своих местах. Пошёл спать. Завтра новый день.

***

Фэн Синь вернулся домой с пакетом еды, заранее заказал — видел, что Цин с утра был не в духе. Он разулся, на ходу поставил доставку на стол и выглянул в комнату. — Цин? Я ужин принёс. Там твой любимый суп, и ещё булочка с кунжутом. Из-за приоткрытой двери послышалось только шорохи и негромкий, усталый вздох. — Не хочу. Ешь сам. Синь замер, чуть нахмурился. — Ты целый день ел хоть что-нибудь? — У меня заказ был. И учёба. — Громче, резче. — Не мешай, пожалуйста. Фэн Синь виновато выдохнул. Он прошёл на кухню, сел. Кинул взгляд на раковину — посуда со вчерашнего дня. Опять забыл. Точнее, собирался помыть… потом. Потом всегда уходит в «завтра». Он знал, что Цин устал. Но ведь он тоже старается — поддерживает, не спорит, всегда рядом. Он постоял, потом сел обратно. Не решился на разговор. Не сегодня. Цин сидит на полу. Комок в горле, голова гудит от усталости. Учёба, заказы, стирка, готовка, посуда… Фэн Синь добрый, он любит его, да. Но не видит. Не замечает, как он разваливается. Рука дёрнулась. Потом прижалась к губам. Он укусил себя — не до крови, но сильно. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты и раздражения. Дыхание сбилось. Он свернулся, уткнулся лбом в колени. Хотел позвать Фэн Синя. Но не стал. Потому что внутри уже сидит мысль «он не поймёт». И это страшнее всего. В итоге случилось неизбежное. Ссора вспыхнула, как искра на сухой соломе. Из-за пустяка — как обычно. Но это был не пустяк. Не сегодня. Му Цин уже не держал на лице привычную холодную маску — злость всплыла наружу вместе с истерикой, с болью, с накопленным отчаянием. Он кричал. Обвинял. Словно выстреливал каждым словом. Фэн Синь тоже не выдержал. Его голос звучал не злее, но резче. Твёрже. Впервые за долгое время — твёрже, чем голос Му Цина. И чем громче звучали слова, тем тише становился мир вокруг. — Му Цин, перестань уже разговаривать в таком тоне! Ну правда! Ты постоянно то отталкиваешь меня, то ни с того ни с сего начинаешь вот так разговаривать! — А как с тобой по другому разговаривать, если ты не слышишь?! — сердце колотилось как бешенное. Злость и усталость смешалась с ледяной тревожностью. Как будто вот-вот, что-то будет…что-то плохое — Я слышал бы, если б ты изначально говорил нормально! — Фэн Синь тоже был на грани. Он искренне не понимал, что не так…он старался правда. Он просто не видел. — Я с тобой нормально разговаривал! Но ты же не делаешь! Ты думаешь, мне легко?! Мне, блять, пиздец, как не легко, ты даже не представляешь насколько! — Му Цин срывался на крик. Эмоции смешались, казалось вот-вот и из глаз потекут предательские слезы. Но он держался…из последних сил. — Ну так ты же не говоришь мне об этом, — с совершенно невинным лицом выдал Фэн Синь. — Ты придурок или да?! — Внутри Му Цина все кипело, страх смешался с сильным желанием влепить Фэн Синю в лицо. И от этого желания было еще страшнее. — Ты даже сейчас переходишь на какие-то обзывания! Я к тебе идеально отношусь, сколько можно меня пилить?! Порой начинает складывается ощущение, что я вообще тебя бешу и ты не хочешь меня видеть, — Синю уже начинал порядком надоедать этот «разговор». Уровень раздражения взлетал с каждым окриком со стороны Му Цина, казалось, сейчас Фэн Синь не выдержит и… — Меня бесишь не ты, а твое поведение. Сколько раз я тебя просил. Не разбрасывай, блять, вещи! Фэн Синь, приберись! Фэн Синь то! Фэн Синь сё! Ты как маленький ребенок! Умеешь только заигрывать и всё! — чувства Цина метались между страхом, слезами и злость со скоростью торпеды — Хорошо…тогда буду по твоему мнению взрослым, — платину прорвало. Фэн Синь с каменным лицом повернулся к Цину спиной, и, взяв первую попавшую под руку сумку, начал быстро запихивать в неё вещи. Му Цин остолбенел. Страх сковал тело. В горле ком, руки трясёт, ноги стали ватными. Кажется еще минута и он упадет. Грудь сжало от острой боли, которую Цин, не научился показывать, увы…не научился. — Прекрасно! Вот так выглядит твоя взрослость?! — Завались. Фраза, раздраженно, но при этом таким наигранно спокойным тоном брошенная, выбила воздух из груди. Глаза защипало. Хотелось бросится в ноги, умолять остатся…просить прощения. Но Цин стоял. Внутри все горело от страха и отчаяния, но парень снова загораживал свои чувства агрессией. — Ясно, значит, это все было просто игрой, да? Ты просто играл со мной? С моими чувствами! По-детски! — Перестань нести чушь, — быстро запихав пару футболок, ноутбук, белье и пару носков, Фэн Синь закинул сумку на плечо. — Если это чушь, то что ты сейчас творишь?! Ты всем своим поведением показываешь, что я прав! — Я собираюсь стать взрослым. Когда стану, поговорим. — Прекрасно, тогда проваливай! — Я ушёл взрослеть, — произнёс Фэн Синь, прежде чем хлопнула дверь. Бам! Цин вздрогнул. И рухнул. Прямо на пол. Как кукла, у которой резко перерезали все нити. Он не мог встать. Не хотел. Только полз. Медленно. С неестественным усилием. — Синь?.. — едва выдохнул он, дотрагиваясь до прохладного дерева двери. — Сиинь?.. Никакого ответа. — Фэн Синь… пожалуйста… — голос всё слабее, срывается на хрип. — Вернись… я не смогу… я правда не смогу… Слёзы катились по щекам, не останавливаясь. Он не стирал их. Пусть текут. — Я… я умру… Цин тихо сжался у двери. Рядом — кот Ваньнин, пушистый и встревоженный. Он запрыгнул к нему, стал тереться мордочкой о лицо, будто знал, что нельзя оставить одного. Цин обнял кота. Сжавшись. Судорожно. — Не уходи… — прошептал сквозь всхлипы. — Пожалуйста… Он остался там. На полу. Один.

***

Лянь сидел дома, тихий вечер укрывал комнату мягким светом лампы. Он листал какую-то книгу, не спеша, с чашкой чая под рукой, когда в дверь раздался звонок. Он удивлённо поднял брови — никого не ждал. Поднялся и подошёл к двери, открыл. — Фэн Синь? На пороге стоял Синь. Уставший, бледный, с глазами, в которых стояла тяжесть. В одной руке дорожная сумка. — Привет, — тихо сказал он. — Ты один?.. — Лянь отступил, пропуская его внутрь. Закрыл за ним дверь. — А где Цин?.. Он замолчал, заметив сумку. Лицо его вытянулось. — …Фэн Синь?.. Тот не ответил. Только тяжело дышал, словно боялся выговорить хоть слово. — ФЭН СИНЬ? — голос Ляня стал тревожным. Фэн Синь вдруг шагнул к нему и молча обнял. Несколько судорожных вдохов, и лицо уткнулось в плечо друга. Лёгкое, сдавленное всхлипывание. Лянь замер. Понял. Но всё ещё надеялся, что ошибается. — Синь… Давай присядем, хорошо? Тот едва заметно кивнул. Они устроились на диване. Лянь на автомате поставил чайник и налил горячий чай. — Ну… рассказывай, — тихо начал он. — Что с тобой? Что с Цином?.. И зачем сумка? Синь молчал несколько секунд, смотря в одну точку. — Мы поссорились, — выдохнул он наконец. — Сильно. Я… не выдержал. Лянь слегка постукивал по его плечу, ожидая продолжения. — Я ушёл. В комнате повисла тишина. Лянь закрыл глаза и медленно выдохнул. — Подожди минуту, ладно? Он встал и пошёл в ванную. Достал телефон, тут же позвонил Цину. Гудки. Нет ответа. — Чёрт… — пробормотал он и тут же набрал маму. — Алло, да, сынок? — ответила она. — Мамуль… у тебя сегодня есть планы? — Пока нет. Что-то случилось? — Я волнуюсь. У нас тут проблема. Синь пришёл ко мне… с вещами. Они с Цином поругались. И… — он вздохнул. — Цин не берёт трубку. У тебя ведь остались ключи? — Остались… Господи. Мне ехать? — Пожалуйста. Я не знаю, в каком он состоянии… — Хорошо. Всё, я выезжаю. А с Синем точно всё в порядке? — Пока — да. Но, мам… торопись. — Уже еду Лянь задержал дыхание, всматриваясь в отражение своего лица в зеркале. Что-то внутри сжалось. — Спасибо, мамуль. Я побежал, у меня тут Синь, — сказал Лянь в трубку, уже направляясь обратно в комнату.— Напиши, когда приедешь. — Хорошо. Пока зайчик. — Пока, спасибо… люблю. — И я тебя. Связь оборвалась. Он спрятал телефон в карман и выдохнул. Повернул ручку и вошёл обратно к Синю. Тот всё так же сидел, сгорбившись, словно сам себя обнимал. Лянь присел рядом, не торопясь, стараясь не создавать ощущения давления. — Ну?.. — голос мягкий, без нажима, — Я слушаю. Фэн Синь начал говорить. Сначала рвано. С перерывами. Но потом — понемногу — поток пошёл. Слова, горькие и сбивчивые, рвались наружу. Он не смотрел в глаза, будто стыдился, будто боялся что-то сломать окончательно. Пару раз голос дрогнул. Лянь молча протянул салфетку. Тот не взял. Просто сглотнул и продолжил. Когда всё было рассказано, Се Лянь потёр переносицу. Закрыл глаза. И ещё раз выдохнул — глубоко. — Синь… ну… — он замялся, подбирая слова. — Ты же понимаешь, что он не со зла? Синь не ответил. Лишь опустил голову ещё ниже. — Ты ведь понимаешь, что он тебя всё равно любит? Молчание. Потом — кивок. Слабый, еле заметный. — Ну… ты ведь правда часто забываешь про уборку. Я же знаю, — натянутая, немного виноватая улыбка. — Это ведь не в первый раз… Фэн Синь чуть качнул головой. Наверное, в знак согласия. — Ты знаешь… — Лянь тихо говорил, словно боялся спугнуть хрупкое равновесие. — Ты даже не представляешь, как ему должно быть тяжело. Хотя честно — я тоже не знаю. Я могу только догадываться. Он снова вздохнул. — Ему трудно сдерживать эмоции. Он часто их путает, меняет, прячет одну за другой. — Не каждый же раз можно срываться, — пробормотал Синь, устало. — Не каждый. Но сегодня это другое, — Лянь задумался. — Знаешь, как там нас учили? Он не уточнил где. И не нужно было. — Подавлять всё. Прятать. Делать вид, что не больно. Что нормально. Фэн Синь кивнул, как будто ему наступили на что-то хрупкое внутри. — Цин часто делал вид, что злится. Но не потому, что на самом деле злой. Просто… это проще, чем признать, что страшно. Или одиноко. Или обидно. Наступила пауза. Длинная. — Я думаю, что и сегодня было так же. Он срывался, потому что не знал, как сказать по-другому. Потому что не знал, услышишь ли. Фэн Синь опустил взгляд. — Тебе нужно научиться не отвечать на это злостью. Иначе будет как сегодня. Он замыкается, а ты уходишь. А ведь вы оба просто боитесь. Синь долго молчал. Потом только и сказал: — Се Лянь… мне нужно подумать. — Хорошо, — Лянь кивнул. — Подумай. Он не стал говорить больше. Просто остался рядом.

***

Дома, в ванной — Цин сгорбленный, лицо мокрое, запястье рассполосанное кое-как, пол в каплях, рядом Ваньнин, который в панике тычется мордочкой в Цина. Тело почти не двигается, только плечи подрагивают от рыданий. Открылась дверь — Му Цин? — осторожный голос. Цин молчит, слишком оглушён собственным горем, рыданиями, мыслями и болью в груди. Дверь в ванную медленно приоткрылась, тень на полу — Му… А-а… — голос матери сорвался от шока. На пару секунд — как будто всё замирает Цин медленно поднял голову. На лице — испуг, слёзы, растерянность. Он явно подумал, что это Синь. А потом понял. И ужас в глазах только усилился. — Это я… — прошептала она. — Всё хорошо. Всё хорошо, Цин… — мама присела рядом, даже не испугавшись крови на полу Он судорожно втянул воздух, пытается спрятать руку, лицо, себя всего. Получилось хило. Она мягко, без резких движений, потянулась к нему, обняла — Что случилось, милый?.. Что произошло? — С… Синь… — выдох, почти стон. И всё — снова истерика. Цин обнял мать крепко-крепко, как будто боится исчезнуть без прикосновения — Я с тобой, Цин. Я здесь, — шепчет она. Гладит его по спине, щеке, волосам. Не перестаёт. Руки тёплые, заботливые. Цин дрожит, не может дышать, будто задыхается от собственной боли. Ваньнин сидит в углу, испуганный, настороженный, чуть мяукает. Он не понимает, но чувствует. — Всё хорошо… всё хорошо, малыш, — тихо шепчет Се Лин. — Мы решим всё. Мы вместе. Ты не один. Цин всхлипывает, еле дышит, хватается за её одежду как за спасательный круг. — Дыши, мой хороший. Давай со мной. Вдох… выдох… — она качает его на себе, как младенца. — Я здесь, зайчик. Всё хорошо, — гладит, напевает ему какую-то колыбельную, еле слышно, просто чтобы его окутала её забота Он почти не слышит слов, но чувствует: она рядом. Не осуждает. Не кричит. Просто держит. — П-почему?.. — всхлипывает он совсем тихо, и снова рыдания. — Он просто погорячился… — осторожно, как будто боится сломать его совсем. — Он вернётся. Я тебе обещаю. — Н-не… — шепчет. — Вернётся. Он тебя любит. Очень-очень. Люди ссорятся, ты же знаешь. Но ты ему важен, Цин. Он чуть притихает. Совсем немного. — Д… да? — почти по-детски. — Конечно. — она улыбается и утыкается носом в его волосы. — Как такого зайку не любить? — Н-не-ет… — снова рыдание, но уже без прежней силы. — Он тебя любит. Сейчас он у Се Ляня, тоже рыдает, как ты. Потому что скучает. Потому что хочет вернуться. Потому что ты — его семья. Цин чуть расслабился в её объятиях. Чуть-чуть. Положил голову на её плечо, как будто его всё-таки отпустило хоть на мгновение. — Хороший мой… маленький… я с тобой… Се Лин помогла ему дойти до комнаты, усадила на кровать, села рядом и аккуратно взяла за руку — Давай посмотрим, ладно? Я осторожно, совсем-совсем. Цин не отрывает взгляда от пола. Губы дрожат. Он весь какой-то… маленький. Даже меньше, чем он есть. Мама развернула запястье, мягко поморщилась, но ничего не сказала — Мой сладкий мальчик… Цин, ты у меня такой хороший. Такой сильный. И я горжусь тобой, слышишь? Цин чуть поворачивается к ней и утыкается в грудь. Она крепко-крепко прижимает его к себе, обнимает двумя руками, гладит по голове. — Всё хорошо, заяц. Всё хорошо, мама с тобой, — качает его медленно, нежно. Напевает какую-то колыбельную — знакомую, старую. От неё веет уютом, как в детстве, когда всё было проще. — Ты мой самый родной… такой ранимый, такой настоящий. Всё, что ты чувствуешь важно. Я здесь, я слушаю. Я обниму тебя, сколько нужно. Я не уйду. Цин снова начинает плакать, чуть хрипло. Прижался к ней так, будто хочет раствориться — Мама… — сдавленно, глухо, почти шепотом. — Я здесь. Я с тобой. Дыши. Я люблю тебя, — Укачивает его как ребёнка, положив его голову себе на плечо, руки за спину, — Всё-всё, любимый. Ты мой маленький. Всё будет. Мы справимся. Я с тобой, даже когда больно. Даже когда ты думаешь, что не можешь больше. Плачь, мой хороший. Плачь, если хочется. Это нормально. Ты живой. У тебя есть душа. И сердце. Она прижимает его к себе, целует в макушку, продолжает качать. Греет его как может — телом, голосом, руками — Я люблю тебя. Очень. Всё будет хорошо. Ты — мой малыш. Я тебя люблю, — шепчет тихо. — Се Лянь тебя любит. И Фэн Синь тоже тебя любит. И вот котик твой… он тоже тебя любит. И это имя — «Фэн Синь» — он опять тихонько всхлипывает, лицо искажается, к горлу поступает комок. Он закрывает лицо руками, пытаясь спрятаться, скрыться. — Нееееет… Се Лин отодвигается чуть, чтобы видеть его глаза, говорит ровно и мягко, чтобы всё доходило — не словами, а через кожу, как тепло. — Послушай меня, хорошо? Он тебя любит, очень. Он переживает за тебя. Ты думаешь, почему он к Се Ляню пошёл? Почему его там сейчас утешают? Потому что он сам не может собраться. Он тебя любит. Не от ненависти же это всё, правда? — аккуратно, по матерински, убирает с его лица прядь, откидывает за ухо, чтобы видеть глаза. — То, что вы поругались… что наговорили друг другу сгоряча — бывает. Это страшно, да. Но, это не конец. Сейчас вы оба успокоитесь, подумаете, поговорите. Всё можно исправить, родной. Всё. Она целует его в висок. Обратно прижимает к себе, качает, гладит по спине. Всё то же укачивающее, тихое движение, чтобы вернуть его в тело. — Всё хорошо, не плачь, мой зайка… дыши… давай, дыши со мной. Его дыхание уже не срывается. Он дышит рвано, но уже ровнее. Она следит за этим, гладит щеку, смотрит в глаза. — Он… у Се Ляня? — выдыхает он тихо, почти не веря, почти не спрашивая. — Мгм, — кивает, мягко. Он кусает губу, взгляд уходит куда-то в пол, явно снова обдумывает самое худшее. — Эй! — голос строгий, чуть наигранный. — Не надо себя кусать. Цин замирает, как пойманный, медленно отпускает губу. А она — хоп за нос! — А то затискаю, ясно? — Нет… не надо… — слабая улыбка. — Тогда не делай себе больно, — Се Лин отпустила нос, улыбаясь, с притворным вздохом облегчения. Но тут же — мягко, но строго посмотрела в глаза: — Цин… мы о чём договаривались? — А… — он отвёл взгляд, сжав плечи. — Я знаю, это трудно. Очень трудно. Но мы стараемся, ладно? Цин опустив голову, еле заметно кивнул. — Молодец. Умничка. Она снова берет его руку. Мягко, бережно, как стекло. — Потерпи чуть-чуть, хорошо? Я быстро и аккуратно. Она бережно начинает обрабатывать руку, дует, мажет мазь осторожно, едва касаясь кожи. — Ай… — Сейчас, котик, ещё чуть-чуть… Се Лин работала быстро, в завершении, забинтовав руку чистыми бинтами. — Вот. Молодец. Всё, закончили. Сиди пока, я сейчас. Она уходит на кухню. Возится там. Цин остаётся один в комнате — с бинтом, в тишине. Обдумывает все. Дыхание выравнивается, когда с кухни доносится звон кружек. Се Лин возвращается. Заворачивает его в плед, как в кокон. Дает в руки — кружку какао. Сама садится рядом. — Я сегодня с тобой останусь, ладно? Чтобы ты у меня один не был. Я тут. И останусь, сколько надо. Она гладит его по голове, щеке, плечу. Просто сидит рядом. Просто обнимает. Просто дышит рядом с ним. Чтобы он не нёс всё это один. Он сидит в пледе, как маленький, с кружкой в руках, уже почти опустевшей. Глаза распухшие, красные, тяжёлые. Не плачет — уже просто тихий, выжженный до тишины она сидит с ним, не отходит ни на шаг, всё время рядом — тёплая, устойчивая, не требующая ничего Му Цин слегка привалился к её боку. Она молча, бережно гладит его по плечу, по голове, иногда — по щеке, пальцем по виску, чтобы знал: она здесь, она рядом. — Уже лучше? Он не отвечает. Глаза прикрываются понемногу. Телу наконец разрешено отпустить — потому что его не держат, а обнимают. Цин устраивается удобнее, совсем прижимается к ней боком. Голову кладёт ей на колени, почти неосознанно. Се Лин не двигается. Начинает медленно гладить его по волосам — от лба к затылку, снова и снова — спокойно, ритмично, убаюкивающе Цин начинает дышать глубже. Глаза уже не открываются. Лицо постепенно расслабляется. Он просто лежит — Спи, мой хороший, — тихо шепчет она. — Спи, я здесь. Гладит его. Качает чуть-чуть, даже сидя — просто чтобы всё внутри знало: его любят, его не бросят, всё будет хорошо Через пару минут дыхание стало ровнее, веки опустились. Заснул. Се Лин смотрит на него. Улыбается чуть-чуть — печально, но с теплом. Осторожно поправляет плед, чтобы не замёрз. И остаётся рядом.

***

Через пару дней Цин уже не плачет, но глаза потускневшие от недавнего. К руке почти не прикасается — прячет под рукавом. Слов много не говорит, но уже снова сам ест, слушает музыку, тихо гладит кота. Мама наблюдает за ним всё это время, с того самого момента, как он впервые ночью сам накрылся пледом, а не свернулся к ней под бок. Она ничего не говорит — только смотрит, слышит и понимает. Перед своим уходом она спрашивает, кажется в десятый раз: — Ты …точно? — Мгм… — Если что — сразу звони, хорошо? — Угу. — И ешь нормально. И рану смотри. Я оставила мазь. — Ага. Она гладит его по голове, и, как в ту самую первую ночь, целует в лоб. — Я люблю тебя, слышишь? — Я знаю… Дверь закрылась. Тишина.

***

Се Лянь стоит на кухне, где в последние дни Фэн Синь сидел как овощ тупо пялясь в ноутбук. Се Лянь встает, идёт к нему, смотрит прямо, спокойно. — Вставай. Фэн Синь моргнул. — Что?.. — Вставай. — Я… — Вставай. Мы идём. — Куда?.. — К тебе домой. Се Лянь открывает дверь, хватает куртку Синя, кидает ему. Тот не ловит, и она падает на пол. — Ты два дня сидишь как призрак. Если будешь дальше киснуть тебе лучше не станет. И ему станет только хуже. — Но я… он же там… Се Лянь резко, без предупреждения шлепнул его полотенцем по ноге. — Это за то, что ты ушёл и оставил его. Шлёп второй раз. — Это за то, что он плакал в одиночестве. Шлёп по сильнее. — А это — за то, что ты сидишь тут и ноешь, вместо того чтобы извиниться и заботиться. У Фэн Синя глаза округлились — АЙ! Эй! Хватит! — Нет. Ты заслужил. Иди. Принеси ему что-нибудь тёплое. Постирай за ним. Помой за ним посуду. Посиди рядом, без претензий и нытья. — Он… не хочет меня видеть… Се Лянь подошёл ближе, сказав уже мягче — Он сам не знает, чего хочет. Но поверь, он ждёт. Фэн Синь медленно встал. — Ты уверен? — Я да. А теперь иди, пока я не вышвырнул тебя лично, — Се Лянь аккуратно, но настойчиво подталкивает его к двери. Фэн Синь натягивает куртку. На выходе останавливается. — Се Лянь… спасибо. — Угу. Только если ещё раз сделаешь больно Цину я тебя в озеро кину. — Понял…

***

Комната была тиха, только шелест страниц и тихое мурлыканье Ваньнина наполняли пространство. Цин сидел, опершись на подлокотник, читая — больше, чтобы отвлечься, чем из настоящего интереса. Мысли были далеко. Он гладил кота, слушая его ритмичное урчание, как будто Ваньнин своим пушистым телом пытался закрыть дыру, зиявшую в груди. Но стоило щёлкнуть дверной ручке — мир замер. Цин поднял глаза. Сердце дрогнуло — будто что-то хрупкое упало внутри и раскололось. На пороге стоял Фэн Синь. Сумка в руке, неловкий, будто случайный прохожий, случайно открывший не ту дверь. Они встретились взглядами — и замерли. Цин окаменел, забыл про книгу, про кота, про воздух. Даже дышать перестал. Синь стоял, растерянный, сжав пальцы на ремне сумки так сильно, что побелели костяшки. Он шагнул внутрь, закрыл дверь, поставил сумку — и по-прежнему молчал. Ваньнин негромко поприветствовал его, тёрся о ноги, а Цин всё так же сидел — как статуя, только взгляд дрожал. Фэн Синь прошёл вглубь, замедлив шаг, будто боялся испугать. Цин смотрел на него с опаской и тоской. Ни одного слова. Только взгляд — и слеза, что сорвалась первой. Фэн Синь вздрогнул от этого — от той капли боли, что была честнее любых признаний. Он сжал губы, хотел вдохнуть — но будто бы забыл, как это делается. Воздух не входил в лёгкие. Он даже поперхнулся. Цин сжался, всё ещё не двигаясь. Хочется, чтобы подошёл. Хочется, чтобы обнял. Чтобы сказал хоть что-то. Но он не шевелится. Он боится. И Фэн Синь, видимо, понял. Он двинулся — медленно, осторожно, как будто подходил к раненому зверю. Глаза в глаза. Ни капли угрозы. Ни тени раздражения. Только стыд и нежность. — Можно?.. — почти шёпотом. Он протянул руку. Цин не колебался. Протянул в ответ. Синь сжал дрожащие пальцы, подтянут в губам оставил легкий поцелуй на костяшках. Фэн Синь чуть улыбнулся, прижав руку Цина в щеке и не выдержав — обнял. — Прости меня… — его голос был тихий, виноватый. Цин всхлипнул. — Я…прости, — и снова — тёплая слеза оставила мокрое пятно на рубашке Синя. — Нет. Это моя вина. Не думай иначе… Он вцепился в него. Как в последнее спасение. Цин пробормотал, что-то бессвязное. Но Синь сразу понял, что он имел в виду. Синь обнял крепче. — Я тебя тоже… Они стояли так долго — сплетённые в молчаливом прощении. Синь отстранился чуть, но Цин тут же потянул за край футболки. — Постой… Фэн Синь замер. Цин поднял голову, колеблясь, но потом всё же приблизился. Очень аккуратно. Поцеловал, чуть-чуть, почти проверочно. Сначала Синь удивился, но потом закрыл глаза, медленно отвечая на поцелуй. — Цин… прости… — выдохнул он между поцелуями, обняв за талию. — Я так скучал… ты себе не представляешь… — Я тоже… — Цин говорил хрипло. Его голос почти исчез — как и силы, — Я бы поругал тебя… но не могу. — Поругай… Я виноват… ругай сколько хочешь… Му Цин ущипнул его и всхлипнув засмеялся. — Ай! Ну Цииин… Смех был чуть дрожащим, почти сквозь слёзы. Фэн Синь снова прижался к нему, чуть погладил, чуть коснулся. — Цинушка… прости меня ещё раз… — Только если ты больше не уйдёшь. Он не ответил. Только обнял крепче. И тишина снова наполнилась чем-то новым. Чем-то тёплым. Фэн Синь поднял голову, вглядываясь в лицо парня. Затем, совсем слегка, словно пытаясь быть незаметным, поцеловал Цина в край губ. — Цин, — снова позвал Фэн Синь. — Я больше не уйду, обещаю. Его рука неуверенно проскользнула под свитер парня, ощупывая горячую кожу живота. Цин напрягся под прикосновением интимного места и глянул ожидающе на Синя. Тот продолжил своё движение — медленно, от самого края домашних штанов, до рëбер. Всегда было интересно это пространство, скрытое ото всех. — Что ты делаешь? — шëпотом уточнил парень, хотя догадывался, что от него хотят. Фэн Синь на секунду остановился, посмотрел в глаза своего парня и так же тихо произнёс: — Хочу признаться в том, как сильно я тебя люблю. Он снова коснулся своими губами губ Цина. Хотелось больше, хотелось дольше. Языком он прошёлся по губам парня, просясь внутрь. Цин глубоко вздохнул, задержав дыхание всего на мгновение, и приоткрыл рот, наконец отвечая на поцелуй. Фэн Синь воспринял его ответный поцелуй как молчаливое разрешение. Его пальцы, все еще прижатые к горячему животу Цина, медленно поползли вверх, скользя по напряженным мышцам пресса к грудной клетке. Каждое движение было вопросом, каждое прикосновение — проверкой границ. Он углубил поцелуй, его язык скользнул внутрь, встречаясь с языком Цина в медленном, сладком танце. Воздух вокруг стал густым и тяжелым, наполненным лишь прерывистым дыханием и тихими стонами. — Фэн Синь... — прошептал Цин, отрываясь от его губ на секунду, чтобы перевести дух. — Я здесь, — так же тихо ответил Фэн Синь, его губы переместились к мочке уха Цина, а затем спустились по линии челюсти к шее, оставляя влажные, горячие следы. Его рука наконец нащупала небольшую, твердую точку на груди Цина. Он провел над ней подушечкой большого пальца, чувствуя, как Цин вздрагивает и издает сдавленный звук где-то в горле. В порыве страсти Фэн Синь потянулся к подолу свитера, чтобы снять его, но почувствовал, как тело Цина мгновенно окаменело. Дыхание, только что ровное и глубокое, застряло в горле. Му Цин резко отстранился от поцелуя, его глаза, полные желания секунду назад, теперь метались в панике. — Нет... — выдохнул он, сжимаясь в комок. — Не надо. Не снимай. Фэн Синь замер. Его инстинкт был — обнять, прижать к себе, но он видел этот животный ужас в глазах любимого. Вместо этого он мягко убрал руку от свитера и просто прикоснулся ладонью к его горячей щеке. — Хорошо, — тихо сказал Фэн Синь. Его голос был якорем в бушующем море стыда Му Цина. — Не будем снимать. Все хорошо, Цин. Я ни на что не давлю. Он видел, как по лицу парня пробежала дрожь. Видел влагу, выступившую на его ресницах от стыда и облегчения одновременно. — Прости... — прошептал Му Цин, отводя взгляд. — Не извиняйся. Никогда передо мной не извиняйся за это, — Фэн Синь мягко повернул его лицо к себе. Его взгляд был бездонным и полным такой нежности, что у Цина снова перехватило дыхание. — Ты для меня прекрасен. Весь. Каждый твой сантиметр. Фэн Синь наклонился и снова поцеловал его, но на этот раз поцелуй был другим — нежным, утешающим, полным понимания. Он был медленным и сладким, словно пытался передать все свои чувства без слов. Его рука снова легла на живот Цина под свитером, но теперь это было просто знаком тепла и поддержки. — Можно? — снова прошептал Фэн Синь, уже касаясь пальцами резинки штанов, его вопрос был о другом, но в нем было столько уважения, что сердце Цина сжалось. Тот кивнул, не в силах вымолвить и слова, и снова притянул Фэн Синя к себе для поцелуя, полного благодарности и доверия. И в этот раз, когда Фэн Синь продолжил, его прикосновения были еще более бережными, еще более осознанными. Он не стремился обнажить, он стремился почувствовать. Он целовал Му Цина через ткань свитера, шептал слова любви в его губы и доказывал, что принимает его всего — со всеми шрамами, видимыми и невидимыми. И для Му Цина это значило куда больше, чем любая страсть. Их поцелуй снова стал глубже, страстнее, но теперь в нем не было той тревожной спешки. Фэн Синь позволял себе медленность, словно боялся пропустить хоть один вздох, хоть один стон, сорвавшийся с губ Цина. Его рука, все еще скрытая мягкой тканью свитера, медленно скользила по спине парня, ощущая под пальцами напряженные мышцы и тонкую линию позвоночника. Он не пытался сдвинуть одежду, не пытался обнажить то, что Цин так яростно защищал. Вместо этого он прижимал ладонь к его телу, словно пытался согреть его изнутри. — Я тебя чувствую, — прошептал Фэн Синь, отрываясь от его губ. Его дыхание было горячим на запекшихся губах Цина. — Весь твой жар... всю дрожь. Это так... — он не нашел слов, просто снова захватил его губы в поцелуе, более властном, но все так же полном обожания. Его другая рука наконец спустилась к поясу штанов. Пальцы нащупали пуговицу, расстегнули ее, и тихий звук молнии прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Фэн Синь снова посмотрел в глаза Цина, ища и находя в них не страх, а пылающее ожидание. — Хочешь, чтобы я остановился? — его вопрос был едва слышным шепотом, обжигающим кожу. Цин, все еще пытаясь отдышаться, отрицательно покачал головой. Его пальцы впились в плечи Фэн Синя, притягивая его ближе. — Нет... Продолжай. И это было все, что нужно было Фэн Синю. Он мягко, но уверенно стянул с него штаны чуть ниже бёдер, и нижнее белье. Его собственное дыхание сперлось, когда он наконец увидел его — смущенного, покрасневшего, прекрасного в своей уязвимости. Он прикоснулся к нему, и Цин аж подпрыгнул от прикосновения, издав тихий, прерывистый стон, заглушенный поцелуем. — Я буду нежен, — пообещал Фэн Синь, снова целуя его в губы, в щеки, в веки, в тот единственный свитер, что стал их защитным коконом. — Я всегда буду с тобой нежен. И он сдержал слово. Он легко коснулся не прикрытых ничем бёдер, оглаживая пальцами и обхватывая их, сам сел ближе, смотря на открывшийся вид перед собой с интересом, любовью и теплотой. Хотелось не только показать, но и доказать, что Му Цин, его мальчик, действительно заслуживает любви. И он был таким дураком, когда бросил его, что по крайней мере, сегодня себе не сможет простить. Он опустил голову, рассматривая вялый, но уже подрагивающий член между ног Цина. Он наклонился вперëд, опираясь одной рукой сбоку от парня, и совсем неуверенно дотрагивается до члена. Му Цин под касанием замирает, уставившись на парня, но не делает никаких движений. Доверяет. Парень ведёт рукой по всей длине, внимательно и серьёзно смотря перед собой. Склонился: быстрое движение, может быть даже, чтобы не передумать. Он и не сможет. Должен извиниться. Голову просовывает между штанами и пахом парня, закидывая чужие ноги на свои плечи, сам становится на четвереньки. Цин охает от неожиданности, смотрит вниз, туда, между ног, а там — родной человек, но глаза какие-то другие, словно зверь. Фэн Синь замер на месте, глядя оттуда снизу на парня. Совсем тихо, словно котёнок, который боится наворотить дел. Вокруг них тишина, но она почти не заметна на фоне заполненных мыслями голов. Неловкость чувствовалась в воздухе — всё таки первый раз. Диван тихо поскрипывал под весом начавшего двигаться к Цину Синя. Он аккуратно обхватил головку члена губами, не спуская глаз с Цина. Воздух в комнате стал густым и сладким, как мёд. Синь замер, чувствуя, как плоть под его губами напряглась и дрогнула. Он не спешил, давая тому привыкнуть к новому, шокирующему ощущению. Его взгляд снизу вверх был полным обожания и вопроса, на который он уже получил ответ в виде сдавленного стона. Он повторил движение, уже увереннее, обхватывая губами большую часть, и почувствовал солоноватый, чистый вкус кожи. Его язык скользнул по нежной коже, исследуя, лаская. Руки крепко держали Цина за бедра, не давая ему вырваться, но и не причиняя боли — просто фиксируя, создавая опору в этом водовороте ощущений. Му Цин откинул голову на спинку дивана, его пальцы впились в волосы Фэн Синя. Это был не жест отчаяния, а попытка зацепиться за реальность, которая уплывала из-под ног. Веки сомкнулись, но через мгновение он снова заставил себя открыть глаза, ему хотелось видеть — видеть эту сцену, такую невозможную и такую желанную. Видеть, как его Фэн Синь, сильный и независимый, сейчас так покорно и самоотверженно служит ему. — Фэн... Синь... — его голос сорвался на высокую, почти детскую ноту, когда парень нашел особый, чуткий ритм. В ответ послышался лишь низкий, одобрительный гул, который отозвался вибрацией во всем его теле. Это было слишком. Белый, ослепляющий свет взорвался у него под веками. Мир сузился до точки — до жара во всем теле, до влажного плена губ Фэн Синя, до сокрушительной волны, которая поднималась из самых глубин, сметая стыд, страх и все на свете. Он не кричал. Выдохнул — долго, прерывисто, с облегчением, в котором было что-то от плача. Тело его обмякло, стало тяжелым и безвольным, как тряпичная кукла. Фэн Синь не отстранился сразу. Он позволил тому пройти через это, мягко удерживая его, пока последние судороги не стихли. Только тогда он медленно поднял голову. Его губы были влажными, глаза — темными-темными, почти черными от переполнявших его чувств. Он смотрел на Цина, который лежал с закрытыми глазами, грудь его вздымалась в попытке отдышаться. Отошёл только на пару секунд, спустившись с дивана и подойдя к комоду. Порывшись ещё несколько мгновений в поисках упаковочки смазки, ведь купил и прятал её на всякий случай — должен же быть у них первый раз когда-то — и очень быстро вернулся к любимому, всё ещё лежащему на спине. Присел на колени, притягивая Цина к себе на бедра, устраиваясь меж разведенных ног. Прижал к себе одной рукой, обхватывая тонкую изящную талию, опустил нос в место шеи, куда она переходит в плечо и тихо пробормотал: — Тебя нужно растянуть. И думаю, будет больновато. Цин только тихо кивнул, полностью доверяя своё тело близкому человеку. Синь сначала мял ягодицы Цина. В той позе и в том количестве одежды, в котором они находились, было страшно запутаться, но он старался быть аккуратным. Тем более — первый раз, очень страшно, не смотря на трепетные чувства. Выдавил на пальцы холодный гель, разогрел, размазывая между пальцами и потом медленно прошёлся между ягодицами парня пальцем. Затем протолкнул первый палец, всего немного вглубь, но Цин замер, напрягся, вдавливая пальцы в плечи Синя сильнее. — Тише, тише... — тут же начал успокаивать парень, обхватывая талию чуть лучше. — Всё хорошо, я не сделаю больно... Внутри было горячо. Он толкнул тот же палец ещё глубже, входя почти до самой фаланги, и остановился. Вздохнул, заглядывая в лицо любимого, пытаясь выявить признаки боли, но нашёл только недовольство. — Ты как? Всё хорошо? — тихо, почти шёпотом. Ему важно заботиться о его Му Цине, иначе, если не будет, то всё повторится как сегодня и как было до этого целыми днями. — Всё хорошо, наверное?... Было больно, было неприятно. Инородный предмет в заднице ощущался как петарда в руке — оно вроде не шевелится, но шипит, щипает и тяжело давит. Но он потерпит. Он хороший мальчик. — Продолжай, пожалуйста... Фэн Синь в течение долгих нескольких секунд изучал лицо Цина, а затем, всё же продолжил движения внутри, разрабатывая. Много видео было... как обучающих, так и разного рода контента... Сколько бы он не смотрел на всё это, в реальности всё это казалось абсолютным кошмаром. Тяжело и страшно, но второе — за любимого человека, за его чувства и состояние, когда как в этих видео ни о каком сострадании и речи нет. Му Цин — его всё. Затем он добавил второй палец — кольцо мышц болезненно, будто не хотели впускать незваных гостей, сильно сжимались. Шли минуты. Му Цин сбивчиво дышал у него где-то возле затылка, иногда напрягаясь. Моментами становилось даже нейтрально, что чувствуется, но ощущения всё ещё яркие и не особо приятные. Фэн Синь чувствовал, как внутри всё сжимается и плавится от жара. Минуты растягивались, его пальцы, теперь уже два, двигались медленно и методично, по кругу, раздвигая, приучая тело Цина к вторжению. Он слышал каждое изменение в его дыхании — короткий вдох, когда он находил новое, неисследованное место, и долгий, дрожащий выдох, когда напряжение ненадолго отпускало. — Дыши, милый, — прошептал он ему в ухо, сам чувствуя, как его собственные руки и шея под волосами потеют от концентрации. — Представь, что ты пропускаешь мой палец внутрь на вдохе. Понимаешь? Му Цин кивнул, его лицо было прижато к шее Фэн Синя. Он попытался. Глубокий, неровный вдох, и на его пике Фэн Синь мягко углубил движение. На этот раз резкого напряжения не последовало. Только тихий, удивленный вздох. — Вот так... вот так хорошо, — бормотал Фэн Синь, непрерывно говоря, заполняя словами пугающую тишину и сосредотачивая Цина на своем голосе, а не на боли. — Ты прекрасен, зайка. Он почувствовал, как кольцо мышц наконец начало поддаваться, становиться более податливым. Он осторожно попробовал развести пальцы в стороны, растягивая. — Ай! — Цин дернулся, и его пальцы впились в спину Фэн Синя как коготки. — Прости, прости, солнышко, — Фэн Синь тут же прекратил движение, вернувшись к прежнему, плавному ритму. Его сердце колотилось. Он боялся причинить боль, но знал, что без этого не обойтись. Это был хрупкий баланс. Он снова заглянул в лицо Цина. Тот не плакал, но его глаза были полны слез от усилия и переполнявших чувств. В них читалось не «нет», а «я стараюсь». — Думаю... думаю, готово, — тихо выдохнул Му Цин, его голос был сиплым. Ему хотелось, чтобы это либо поскорее началось, либо закончилось. — Просто... пожалуйста, уже... Эти слова были одновременно и разрешением, и мольбой. Фэн Синь кивнул. Он медленно, с бесконечным сожалением, извлек пальцы. Цин аж обмяк всем телом, издав тихий стон облегчения. Фэн Синь потянулся к полотенцу на комоде, чтобы вытереть руку, а затем к презервативу. Его собственные пальцы дрожали, когда он пытался вскрыть упаковку. Весь мир сузился до этого момента, до этого человека, который смотрел на него с безграничным доверием и остатками страха в глазах. Он пристроился между его ног, одной рукой направляя себя, другой все так же прижимая Цина к себе. — Смотри на меня, — мягко приказал Фэн Синь. — Только на меня. Их взгляды встретились. Фэн Синь видел в этих глазах всю свою вселенную. Он медленно, с невероятным усилием воли, контролируя каждый миллиметр, начал входить. Лицо Цина исказилось гримасой. Он зажмурился, губы его сжались в тонкую нитку, но он тут же заставил себя снова открыть глаза, помня о просьбе. — Дыши, — снова, как заклинание, прошептал Фэн Синь, чувствуя, как его собственное дыхание перехватывает. Он продвигался медленнее, чем думал, что это вообще возможно. Внутри было туго, горячо и невероятно, шокирующе интимно. Это не было похоже ни на что из того, что он видел или представлял. Это была живая, трепетная плоть человека, которого он любил больше жизни. И когда он наконец вошел полностью, они оба замерли, тяжело дыша, лоб в лоб. Слезы, которые так и не пролились, наконец потекли по щекам Му Цина. Но это были не слезы боли. Это были слезы невероятного, всепоглощающего чувства. Преодоления. Близости. Того, что его, Му Цина, с его шрамами и страхами, принимают вот так — полностью, до самой глубины. Он тихонько замычал сквозь сжатые губы. Жаловаться и портить атмосферу не хотелось, он и так бóльшую часть времени чувствовал себя жалким, но Синь не стал игнорировать. — Цин, если больно, лучше говори, не молчи. Хорошо? — он снова обнял за талию, но постарался не двигать парня с места — всё ещё нужно было привыкнуть, а лишние движения могут усугубить. — Я всё сделаю для тебя, только скажи. И медленно потянулся за поцелуем. Цин ответил сразу же. Прямо сейчас, после показавшегося долгим дня момент вместе был чем-то нереальным. Слишком далёким, но одновременно таким близким. Фэн Синь отстранился ненадолго, но тут же вернулся — уже к шее, тонкой и такой манящей мягкой коже с мокрыми поцелуями. Их тела медленно сливались в одно целое — Цин хватался на парня, издавая тихие звуки не то удовольствия, не то ощущения, будто Фэн Синя слишком много. Не в плохом смысле. Синь же прижимал, будто пытаясь вжать в себя, стать одним целым с Цином, парня, жадно целовал шею и плечи, оставляя на коже мокрые отпечатки. Постепенно он чувствовал, как давящее давление начало медленно проходить, но всё ещё — не до конца. Он опустился ниже, к груди Цина, целуя сначала его ключицы, спускаясь мокрыми дорожками к соскам. Он знал, что Цин боится. Безумно боится всего, и ненавидит себя. Поэтому, чтобы хоть как-то замять эту ситуацию и не сделать хуже прямо сейчас, он старался изо всех сил расслабить Цина. В комнате всё ещё стояла тишина. Помимо грязных звуков поцелуев, больше ничего не было слышно. Эта пара не слышала ничего, кроме собственного дыхания и случайных, неудерживаемых звуков. Фэн переместил руки на бедра Цина, когда отстранился. Медлительно, практически недвижимо, начал двигать на себе парня; лубриканта вполне хватало для скользящих движений, но он всё ещё очень был сосредоточен на любимом. Но когда Му Цин почувствовал дискомфорт — шумно выдохнул через нос, сжимая челюсти до боли, и крепче ухватился за плечи любимого. — А... мы могли бы?.. — начал застенчиво он, но запнулся. Его щёки покраснели. — Что такое, зайка? — Фэн Синь мгновенно остановил все свои попытки действий, заглядывая в лицо любимого. — Я... Я не знаю, как правильно... — Цин гулко сглотнул, отводя взгляд куда-то в сторону. — Можно... я сверху? Просьба повисла в воздухе, такая же хрупкая и уязвимая, как и он в этот момент. Синь не ответил сразу. Вместо этого он мягко, не спеша, опустился на подушки, позволяя Цину окончательно занять позицию сверху. Движения были плавными, но оба чувствовали как глубина проникновения изменилась, и парень тихо ахнул, упираясь ладонями в грудь Синя. Фэн Синь лежал, завороженно глядя на него. Его руки нежно ласкали бёдра, вроде и не поддерживая, но давая такую необходимую поддержку. — Вот так, — выдохнул Фэн Синь, его взгляд был полон такого обожания, что Цин почувствовал, как по его щекам снова текут слезы, но на этот раз — только от переполнявших чувств. — Всë для тебя. Делай, как тебе будет удобно. Не торопись. Цин кивнул, сглотнув ком в горле. Он закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к ощущениям. Да, было странно. Было ново. Но острой боли уже не было, только глубокая, непривычная наполненность и жар, растекающийся по всему телу, как лава. Он оперся чуть сильнее, попытался чуть приподняться на коленях — неуклюже, неловко. Первый толчок вниз был резким и неловким. Он замер, чувствуя, как внутри всё сжалось. Но Фэн Синь не дернулся, не застонал от нетерпения. Он просто лежал, его большие теплые руки гладили его бедра, бесконечно терпеливые. — Не бойся, — прошептал Фэн Синь. — Я же с тобой. И медленно потянулся за поцелуем. Цин ответил сразу же. Прямо сейчас, после показавшегося долгим дня момент вместе был чем-то нереальным. Слишком далёким, но одновременно таким близким. Фэн Синь отстранился ненадолго, но тут же вернулся — уже к шее, тонкой и такой манящей мягкой коже с мокрыми поцелуями. Их тела медленно сливались в одно целое — Цин хватался на парня, издавая тихие звуки не то удовольствия, не то ощущения, будто Фэн Синя слишком много. Не в плохом смысле. Синь же прижимал, будто пытаясь вжать в себя, стать одним целым с Цином, парня, жадно целовал шею и плечи, оставляя на коже мокрые отпечатки. Постепенно он чувствовал, как давящее давление начало медленно проходить, но всё ещё — не до конца. И он, очень долго и муторно, но нашел свой способ. Нашëл точку, где боль отступала, и начиналось что-то новое. И он делился этим открытием с тем, кто подарил ему такую возможность. С каждой прошедшей минутой ритм его бёдер становился увереннее, менее робким. Движения — шире, чуть более размашистыми. Комната заполнялась охами, стонами, какими-то случайными словами, сказанными будто в бреду. Было и тихо, и громко одновременно. Фэн Синь лежал, заворожённо глядя снизу вверх. Его руки скользили по напряженным бедрам Цина, по тонкой талии, ощупывая каждый выступающий позвонок. Он был так поглощен этим зрелищем — своим зайкой, любимым, который расцветал у него на глазах, — что забыл обо всем на свете. — Цин... — просто произнес он его имя, и в этом одном слове была вся вселенная. Му Цин, окрыленный этим шёпотом, откинул голову назад, его тело выгнулось в сладостной дуге. В порыве страсти он сделал особенно резкое, глубокое движение вниз, желая почувствовать Фэн Синя до самой глубины. И это стало роковой ошибкой. Край кровати был ближе, чем ему казалось. Его колено, опиравшееся на самый край скользкой от пота простыни, резко съехало в пустоту. — А-а! — вырвался у него короткий, испуганный вскрик. Он инстинктивно вцепился в Фэн Синя, а тот, застигнутый врасплох, не успел даже понять, что происходит. Инерция и вес двух тел сделали свое дело. Они, все еще сплетенные в самом интимном из объятий, с грохотом повалились на пол. Удар был не сильным, но оглушающим. Они приземлились на мягкий ковер в самой нелепой позе: Фэн Синь на спине, а Цин — на нем, не успев даже разъединиться. На секунду воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием. Затем Фэн Синь, отлежав спину, первым нарушил молчание. — Ох... — он медленно открыл глаза, глядя в потолок. — Вот этого я... не планировал. Му Цин лежал, прижавшись лицом к его шее, не в силах пошевелиться от смеси шока, стыда и дикого адреналина. Но тихий смешок, который вдруг вырвался из груди Фэн Синя, заставил его поднять голову. — Ты... Ты в порядке? — пролепетал Цин, его глаза были круглыми от испуга. Фэн Синь посмотрел на него. На его растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки и широко раскрытые глаза. И его смех стал громче, глубже, заразительнее. — Мы... мы только что упали с дивана, — сквозь смех выдохнул он. — В самый... неподходящий момент. И тут Му Цин не выдержал. Его собственный нервный, сдавленный смешок вырвался наружу. Он превратился в настоящий хохот, беззвучный, от которого тряслось все его тело. Он смеялся, уткнувшись лбом в плечо Фэн Синя, а тот обнимал его и хохотал вместе с ним, гладя его по спине. — Прости, — наконец выдохнул Цин, все еще всхлипывая. — Я не хотел... — Ничего, — перебил его Фэн Синь, его смех постепенно стихал, превращаясь в счастливую, довольную улыбку. — Это, наверное, самый памятный первый раз в истории. Ни у кого так не было, я уверен. Он не стал напоминать о том, что один из них, будучи находясь почти полностью одетый, а другой — наоборот. Смущать человека, хотя и очень хотелось, не было нужды. Му Цин сейчас — особенно сейчас — был очень милым и сладким, как конфетка, так что хотелось так же сладко провести остаток дня. Он нежно потянул Цина за собой, и они перекатились на бок, все еще не разъединяясь, лежа на груде простыней и одеял, сброшенных с дивана при падении. Воздух в комнате, только что наполненный страстью, теперь был насыщен чем-то другим — теплой, домашней неловкостью и абсолютным счастьем. — Значит, — тихо прошептал Фэн Синь, целуя Цина в мокрый от слез смеха висок, — продолжим здесь? Или вернемся на место преступления? Цин в ответ просто обнял его крепче. Быть с ним — вот что имело значение. Даже если это происходило на полу, посреди полного хаоса. Особенно если это происходило на полу. — Предлагаю на сегодня закончить, — пробормотал в ответ Цин. — Не хочу в моменте свалиться во второй раз, спасибо. Синь только тихо фыркнул и слегка поцеловал своего любимого в плечо, а только потом обхватил его как панду на себе и начал медленно подниматься с пола. Пройдя тëмный коридор, он аккуратно уложил Цина на подушки, стал натягивать нижнее бельё со штанами назад, поправлять кофту... Хотя, по идее, лучше бы сходить в душ и умыться, а не ложиться грязными в кровать, но... Цин, который прямо сейчас балдел от заботы о нём Синя, своим расслабленным выражением лица будто приказал Синю тоже ложиться спать. Он и не стал спорить. Натянул чистые боксëры, потому что лень было идти в другую комнату за теми, и лëг в кровать е своему парню, крепко обняв и укрыв их с головой одеялом. — Как ты? — тихонечко спросил, целуя в щёку. Прикосновение было мягким, таким же, как весь прошедший вечер. — Цинушка, зайка. Цин только приластился к парню и зевнул. — Я очень рад, что у меня есть ты, — его слова остановились на какой-то незаконченной интонации. Цин замолк, но словно хотел сказать что-то ещё. Синь глянул на его лицо в полутьме, но глаза парня были уже закрыты, а дыхание было ровным. Так быстро уснул, потому что денëк был насыщенным. — Спокойной ночи, зайчонок, — Синь поцеловал в лоб Цина, и закрыл глаза следом, не отпуская хрупкое тело Цина. Как будто если отпустит, то тот навсегда исчезнет.