Заплатка в форме счастья

Два с половиной года спустя Весна выдалась в этом году особенно ясной. Небо — чистое, как вымытое, — раскинулось над городом спокойным лазурным полотном. Солнце пригревало сдержанно, по-весеннему, лишь слегка лаская щеки. Лёгкий ветерок перебирал пряди волос, шуршал в молодых листьях, принося с собой тонкий аромат распускающихся деревьев. Цин только что вышел из университета — в тонком пальто, с сумкой через плечо, держа в руке термос с недопитым чаем. День был приятный, пара прошла спокойно, настроение — ровное. Он уже мысленно начал прокладывать маршрут до остановки, когда взгляд его зацепился за фигуру у ворот. …И он застыл. Фэн Синь. Стоял у самого выхода — будто специально выбрал это место, чтобы быть первым, кого увидит Цин. Спокойный, высокий, надёжный. На нём лёгкая куртка, рубашка с расстёгнутым воротом, и главное — в руках огромный букет. Настолько огромный, что он казался комичным на фоне его широкой фигуры. В букете было всё — тюльпаны, гиацинты, сирень, пара нарциссов, даже немного зелени — будто сама весна собралась в его ладонях. Цин замер в полушаге с отвисшей челюстью. — Чего... — выдохнул он. Фэн Синь заметив его сразу улыбнулся. Сделав несколько шагов навстречу он протянув букет, сказал: — С весной тебя. И с тем, что ты вообще есть. Цин моргнул, потом ещё раз. — Это… мне? — спросил он, глядя то на букет, то на лицо любимого. — А кому же ещё, — легко отозвался Фэн Синь. — Ты думал, я забуду, какой сегодня день? — Сегодня… — Цин на секунду задумался. — А что за день? Фэн Синь хмыкнул. — День, когда я впервые понял, что влюблён в тебя по уши. Разве не повод? Цин стоял с круглыми глазами, лицо быстро покрывалось краской смущения и растерянного счастья. Он принял букет обеими руками — аккуратно, почти священно — и тихо, почти шепотом произнёс: — Ты… дурак… — Ну да, — согласился Фэн Синь. — Но твой дурак. Цин рассмеялся, и в том смехе было всё — удивление, радость, трепет. Он спрятался за букетом, потом выглянул из-за лепестков и, хлопая ресницами, чуть насмешливо, чуть нежно спросил: — А поцеловать меня тут не хочешь? Прямо при всех? — Хочу, — просто сказал Фэн Синь, — но сначала, хочу кое что сделать. И вдруг… Цин заметил что-то твёрдое. Совершенно не похожее на стебель или ветку. Плотно спрятанное между слоями лепестков. Цин нахмурился и осторожно вытащил это "что-то" из глубины букета. Коробочка. Небольшая, тёмного бархата. Уже от одного её вида сердце в груди запрыгало как безумное. — Что… — начал он, но голос предательски осёкся. Он открыл её. И на мгновение дыхание оборвалось. Внутри — кольцо. Изящное, тонкое, аккуратное. Серебро, матовое, с лёгким сиянием. По ободку шёл вырезанный узор — тонкий, сложный, будто тканый, в точности повторяющий орнамент, что Цин часто использовал в своих работах. Это кольцо… выглядело так, словно его придумал он сам. Будто Фэн Синь вытащил его прямо из его сердца. И тут Цин понял. Понял раньше, чем услышал слова. Руки задрожали. Он поднял взгляд. Фэн Синь уже опустился на одно колено. На людной университетской дорожке, среди студентов, у прохожих на виду, но словно никого, кроме них двоих, сейчас не существовало. Голос Фэн Синя прозвучал ровно, мягко, уверенно — и немного хрипло от волнения: — Цинушка… Я люблю тебя с той самой минуты, как впервые увидел, каким ты можешь быть. Настоящим, сильным, красивым, живым, талантливым и бесконечно добрым. Я хочу быть рядом — всегда. Разрешишь? Он протянул руку, не торопя, не настаивая. Цин прикрыл рот ладонью. Губы задрожали, глаза наполнились слезами — тёплыми, радостными, полными любви и благоговения. Он кивнул. Несколько раз, судорожно, с дрожащим смешком, потому что голос не сразу смог пробиться через эмоции: — Да… Да, Фэн Синь… Конечно, да… Где-то сзади раздался свист, кто-то хлопнул в ладоши, но всё это было фоном. Для них обоих существовало только то, как Фэн Синь надел кольцо на тонкий палец любимого. Как Цин бросился ему на шею, рассыпаясь в слезах и тихом смехе. Как обнимались они, стоя прямо там, под ласковым весенним солнцем, не замечая ни толпы, ни прохожих, ни времени. — Ты ревёшь, — прошептал Фэн Синь, уткнувшись лбом в висок Цина. — Сам ревёшь, — ответил Цин, всхлипывая и смеясь сквозь слёзы. — Ты знаешь, я тебя очень люблю… — Знаю, — хрипло отозвался Фэн Синь. — А теперь и весь универ знает.

***

Складское помещение университета было сырым и пыльным. Здесь всегда пахло деревом, тканями и затхлой тишиной — словно всё забытое стекалось сюда, чтобы медленно исчезнуть. На полу, среди коробок, лежало разорванное платье. Когда-то оно было волшебным — аккуратный вырез, благородный крой, ткань переливалась в свете так, будто была соткана из дыхания ветра. Цин шил его несколько дней — с осторожностью, почти благоговейно. И теперь оно было изорванно в клочья. Беспощадно изрезанное чьими-то ножницами. Цин стоял рядом, весь дрожал. Как осиновый лист. Плечи подняты, губы сжаты, ресницы слиплись от слёз. Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на ткань — так, будто сердце выпало из груди и лежит рядом, разорванное вместе с платьем. Фэн Синь стоял позади, не двигаясь. Лицо мрачное, словно каменное. Он знал, кто это сделал. Все знали. Тот самый однокурсник — громкий, "нормальный", мерзко-самоуверенный. Он давно косился на Цина за мягкость, за стиль, за свободу, которой сам себе не позволял. Он не взлюбил Цина ещё с того злополучного момента с первого курса: когда Цин отказался делать что-то для него бесплатно. И на протяжении всей учёбы смотрел на Цина так как будто хотел насолить. И вот, это случилось. Прямо перед выпускным экзаменом. Фэн Синь сделал шаг вперёд, коснулся плеча. — Цин… — тихо. Почти боясь сломать его окончательно. Тот не ответил. Только сел на пол, прямо у платья. Обнял себя за плечи, уткнулся лбом в колени. И заплакал — по-настоящему. Беззвучно, но так, что всё тело сотрясалось. Фэн Синь молча сел рядом. Не хватало слов, чтобы объяснить, как сильно он хотел сейчас ударить. Разбить чью-то морду. Кричать на весь университет. Но рядом сидел Цин. И нужно было сначала помочь ему. Он протянул руку, обнял за плечи, притянул ближе. Цин не сопротивлялся. Прижался, как будто боялся исчезнуть. — Цин, нужно идти к куратору, — наконец прошептал Синь, — это не может сойти им с рук. Тот только покачал головой. — Я не могу… я не хочу… — едва слышно, сквозь слёзы. — Они будут говорить… опять… смотреть… смеяться… — Пусть. Пусть хоть весь универ знает. Но такое не должно оставаться безнаказанным. — У меня зачёт через два дня…я все равно не успею… — Мы что ни будь придумаем, хорошо?- твёрдо сказал Синь. Цин только тихо кивнул. А потом снова уткнулся в плечо и плакал, долго. Но уже в тёплом, крепком объятии.

***

Ошмётки ткани дрожали в пальцах, как живая рана. Цин шел по коридору с поникшими плечами, а Фэн Синь следовал за ним тенью, пытаясь поддержать любимого хотя бы своим присутствием. В кабинете деканата их встретили четверо. В центре — главный декан, статная женщина с идеальной осанкой, чей взгляд был острее портновских ножниц. Рядом — двое преподавателей с кафедры, чей вид выражал лишь скуку, и их куратор — строгий, седой мужчина с вечно сжатой челюстью и голосом, пахнущим табаком и старыми архивами. Он даже не поднял глаз сразу, только буркнул, раздражённо, глядя в бумаги: — И что это за представление? Мы не в драмкружке. Вы — взрослый юноша, Му Цин, а не маленькая девочка, чтобы рыдать над тряпками. У нас высшее учебное заведение, а не детский сад. Один из преподавателей-мужчин хмыкнул, поправляя очки: — Согласен. В индустрии моды вам вещи будут портить конкуренты, таможня и нерадивые модели. Если вы собираетесь падать в обморок от каждого пореза на шелке, возможно, вы ошиблись дверью при поступлении. Фэн Синь замер. Каждое слово было как удар хлыстом по открытой ране. Он ощутил, как сжались кулаки. В голове вспыхнуло яростное: «Да как вы смеете?!». Но он сдержался. Только из-за Цина. А Му Цин... Он покорно поднял руку, торопливо провёл по лицу, словно стирая само право на боль. Стоял, втянув голову в плечи, как будто его поставили в угол. Куратор наконец удостоил взглядом лоскутья, которые Цин сложил на стол с тем трепетом, с каким отдают тело близкого. Преподаватели склонились над столом. Начался спор. — Это недопустимо, — отчеканил один из деканов. — Правила едины: на зачет представляется готовое изделие. Нет изделия — нет оценки.  — Но посмотрите на швы! — внезапно вступился куратор, указывая на уцелевший фрагмент. — Крой… он безупречен. Это была лучшая работа на курсе. — И что? Мы будем оценивать «намерения»? — фыркнула вторая преподавательница. — Это создаст прецедент. Завтра все принесут обрезки и скажут, что их «обидели». Цин не дышал. Он стоял, судорожно сжав пальцы в рукавах. Всё в нём умоляло: «Не надо больше... не смотрите...». И когда один из профессоров пренебрежительно отбросил кусок ткани в сторону, Цин всхлипнул. Совсем тихо. И тут же замер, будто извиняясь всем телом за этот звук. — Довольно, — голос главной деканши разрезал тишину. Она долго смотрела на обрывки, а затем перевела взгляд на Цина. — Му Цин, возьмите себя в руки. Я не терплю истерик, но я умею отличать талант от посредственности. Она повернулась к коллегам. — Мы оценим работу по сохранившимся узлам и чертежам. Крой прослеживается отчетливо. Это будет засчитано. Цин вскинул на неё глаза, полные неверия: — Правда?.. — Правда. Но, — деканша прищурилась, — я не хочу больше видеть этого трагического лица. Учитесь быть сильным не только через иголку. Что касается виновника — мы уже получили записи с камер. Его ждет исключение. Свободны.

***

Дверь за Му Цином и Фэн Синем закрылась, но в кабинете тишина не наступила. Преподаватели остались стоять над лоскутами, которые всё еще хранили тепло рук студента. — Это же не по правилам, — первым нарушил молчание куратор, глядя на обрывки шелка. Декан, поправляя очки, искоса взглянула на него: — Вы сами этого студента все четыре года хвалите. Что ж сейчас-то не заступились? — Я за правила, — упрямо буркнул тот, хотя в голосе уже не было прежней уверенности. Первый преподаватель, до этого хранивший молчание, осторожно коснулся ткани: — Это уже «старая школа», коллега. У мальчишки редкий талант. Глупо портить ему красный аттестат за неделю до выпуска из-за чьей-то глупой выходки. Куратор тяжело вздохнул и потер затекшую шею. — Ладно. Но это разовая акция. Исключительно из уважения к качеству шва.  — Да уж, — подал голос второй преподаватель. — В следующий раз научится лучше следить за своей работой. — Жесткие вы, конечно, — деканша покачала головой, в её глазах проскользнула тень сочувствия.  — Нет, это вы у нас слишком мягкая, — парировал куратор. Декан цокнула языком и сложила руки на груди. — У мальчишки серьезные проблемы с психикой. Можно быть и снисходительнее, учитывая обстоятельства. — Чего? — Первый преподаватель удивленно поднял брови. — Откуда информация? — Бессонница... — деканша вздохнула. — Не спалось вот я сегодня и просматривала личные дела выпускников. Куратор замер с открытым ртом: — Правда, что ли? — Вы своих же студентов документы не читаете? — она с упреком посмотрела на него.  Куратор только неловко откашлялся, переводя взгляд на окно. — Э-эй, плохо, старик, плохо, — поддел его второй преподаватель.  — Можно подумать, ты прямо у всех своих студентов медкарты перечитывал! — огрызнулся куратор. — Покажите хоть, что там. Деканша достала из стола пухлую папку с именем «Му Цин». На стол легли документы: выписка из психиатрического диспансера, бумаги об усыновлении и судебные бланки с фотоотчетами, которые Цин годами пытался забыть. Преподаватели склонились над бумагами. В кабинете стало так тихо, что слышно было только жужжание лампы. Куратор, дрожащими пальцами достав сигарету, щелкнул зажигалкой прямо в помещении, хотя это было запрещено. — Вот мне сколько лет... — прошептал он, выпуская дым. — А я никогда такого не видел. С глянцевых судебных снимков на них смотрел четырнадцатилетний Цин. Весь в темных пятнах синяков, с костлявыми плечами и глазами — пустыми, мертвыми, выплаканными до самого дна. На фоне этих фото его нынешняя «излишняя чувствительность» и слезы над платьем внезапно обрели совсем другой, пугающий смысл. — Давайте его сразу выпустим? — тихо предложил второй преподаватель. — Без защиты диплома. Просто поставим «отлично» и отпустим с миром.  — Ну ты уж не перегибай, — деканша мягко закрыла папку, пряча снимки от света. — Он должен дойти до конца сам. Куратор затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул.  — Ощущение, будто серию «Следствие вели» посмотрел... Как он вообще после такого иголку в руках держит? Первый преподаватель молча встал и направился к выходу.  — Пойду-ка я тоже документы своих студентов перепроверю.

***

В коридоре было пусто, только глухая тишина стен и свет, преломляющийся в узких окнах. Цин шагнул чуть в сторону, спиной к стене, опустил взгляд. Он держался, молча. Стиснув зубы так, что побелели суставы пальцев на ремешке сумки. Дышал неглубоко, прерывисто — будто боялся, что настоящий вдох сорвёт изнутри всё то, что он еле удерживал. Фэн Синь стоял рядом, не торопя. Он не трогал, не заглядывал в глаза, не спрашивал "всё ли хорошо". Он просто был. Прошло несколько секунд. — Не надо, — тихо сказал он, так тихо, что это больше был не совет, а разрешение. — Тебе не обязательно держаться. Не со мной. Если хочешь, поплачь. У Цина задрожали губы. Он всё ещё стоял, сжимая сумку, будто за неё мог уцепиться, чтобы не развалиться. Потом губы чуть дрогнули, и он всхлипнул — негромко, как будто сам удивился, что позволил этому звуку вырваться. И Фэн Синь не стал ждать второго сигнала. Он подошёл ближе, медленно, будто давая возможность отступить. Но Цин не отступил. Он сам, чуть, совсем чуть-чуть, склонился в его сторону. Фэн Синь обнял его. И Цин дрогнул всем телом, зацепившись за него пальцами, прижавшись лбом к плечу. — Всё хорошо, — шепнул Фэн. — Ты молодец. Всё хорошо. Руки Цина прижались крепче. Несколько минут они стояли вот так — будто весь мир сузился до этого коридора, до этих двух тел, до одного равномерного дыхания. Плач утихал. Цин успокаивался. Осталось только лёгкое подрагивание плеч и тепло чужой рубашки под щекой. Фэн Синь подумал, что можно было бы что-то сказать. Что-нибудь доброе, мягкое. Но не успел. Цин чуть отстранился — всего на полшага — и посмотрел на него снизу вверх. В этом взгляде было всё: усталость, признательность, надежда. И что-то совсем хрупкое, почти детское. Как будто сам себе не разрешал попросить — но всё-таки смотрел с мольбой. "Пожалуйста, просто... позаботься обо мне. Пожалей. Хочу, чтобы ты меня пожалел." Фэн Синь не выдержал — улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Иди сюда. Он снова обнял Цина, покачивая едва-едва, как укачивают младших братьев или уставших детей. — Я рядом. Всегда. И ты можешь делать— всё, что хочешь. Цин не ответил, только тихо вдохнул и уткнулся носом ему в шею. Больше ему и не нужно было. Ни слов, ни объяснений. Только вот так — тихо стоять в любимых объятиях, где можно не быть сильным. Так и стояли. В тишине коридора, где шаги по кафелю отзывались эхом. Фэн Синь не спешит отпускать. Его ладони всё ещё на спине Цина, одна чуть сдвинулась выше, к затылку, укрывая голову ладонью, будто от мира. Другая на пояснице, мягко, почти невесомо, но надёжно. Цин дышит тихо-тихо. Почти неслышно. Как будто боится, что громкое дыхание снова станет рыданием. Но всё равно прорывается, местами с хрипотцой, как у того, кто долго сдерживался, а теперь выдохся. Фэн Синь не говорит ничего. Потому что не надо. Потому что сейчас каждое его прикосновение — это лучше слов. Это: я здесь. Это: я вижу тебя. Это: ты не один. В груди у Цина до сих пор давит, мокрые следы на щеке чуть остыли, но на душе ещё тяжело, обидно и горько. Он виновато моргает, когда одна новая слезинка капает на рубашку Фэна. Хотел сдержаться. Хотел быть сильным. Но как быть сильным, когда рядом тот, кто по-настоящему любит и заботиться? Фэн Синь чуть-чуть качает его, едва ощутимо. Пальцами поглаживает затылок. Он не торопит. Не отстраняется. Не жмёт. Просто держит.

***

У выхода из университета вечерний воздух тянулся тяжёлым и влажным, как предгрозовая тишина. Фэн Синь держал Цина за руку крепко, бережно, чуть согнувшись над ним, будто прикрывая собой от оставшихся осколков пережитого дня. Цин дышал медленно, глубоко, сдержанно, словно каждое движение было натренированным актом самоконтроля. И тут… — Это он, — тихо, почти беззвучно вырвалось из него, будто он узнал смерть в лицо. Фэн Синь не успел ничего сказать. Он даже не успел посмотреть — Цин уже сорвался. Как стрела. Как, как злость, которую так долго учили закапывать поглубже и утирать под подол воспитания. И — вертушка. Звонкая и хлёсткая. Идеально отмеренная по дуге. Парень тот самый, что растоптал платье, растоптал усилия, унизил, — не успел даже сказать "что?" перед тем, как его челюсть встретилась с ударом кармической справедливости. Он улетел на асфальт. Фэн Синь остолбенел. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Нет, это был не Цин. Его Цинушка… не мог… Но он смог. Он сделал. Он. Сам. — …Что… это было? — прохрипел Синь, глядя, как его любимый мальчик, теперь мрачно гордый и хмурый, стоит с рукой на боку. — Ай… — выдохнул Цин, морщась. — Кажется, я… ногу?.. Фэн Синь бросился к нему и, даже не раздумывая, подхватил на руки. — Ты с ума сошёл! — но голос был дрожащим. От невообразимого шока и... да, восторга. Цин устроился у него на руках, будто так и должно было быть. — Я попал?.. — спросил он, хлопая ресницами. — Ты ему челюсть выбил, — выдохнул Синь. — Ой. Ну хоть не промазал… Он был таким довольным. Глазки лукаво сверкали. Плечи чуть выпрямились. Он, может, и растянул что-то, но внутри него горело нечто важное. Фэн Синь замер на секунду, глядя на него. — Цин… — хрипло выдавил он. — М? — Ты… — он осёкся. — Ты охренеть какой крутой. — Я знаю, — выдохнул тот, невинно улыбаясь. И прижался к нему, мурлыкнув почти неслышно: — А похвали меня ещё. Фэн Синь покачнулся. — Я тебя обниму так, что у тебя вторую ногу сведёт, — прорычал он и влепил поцелуй в лоб. И понёс героя дня домой. Обниматься.

***

На следующий день в кабинете деканата было непривычно шумно. На том же самом месте, где вчера стоял дрожащий Му Цин с ошмётками ткани, теперь возвышался тот самый студент. Правда, вид у него был далеко не героический: на челюсти, расцветая всеми оттенками фиолетового и иссиня-чёрного, красовалось огромное пятно, а сам он старался лишний раз не открывать рот. Те же самые преподаватели сидели на своих местах, но атмосфера изменилась. Декан отчитывала парня так, что, казалось, стены кабинета начали вибрировать. Она не подбирала слов, разнося его репутацию и будущее в пух и прах. В конце, когда приказ об отчислении был уже подписан и брошен на стол, она на мгновение замолчала, вглядываясь в лицо студента. — Прежде чем вы выйдете вон, — декан кивнула на его подбитую челюсть, — ответьте на один вопрос: кто это тебе так «отомстил»? Студент болезненно поморщился, с трудом выговаривая буквы через опухоль:  — Му Цин. В кабинете повисла звенящая тишина. Преподаватели переглянулись. Когда дверь за бывшим студентом с грохотом закрылась, тишину нарушил резкий щелчок зажигалки. Куратор, глубоко затянувшись и выпустив облако горького дыма, внезапно коротко и хрипло усмехнулся. — Надо же... — пробормотал он, глядя на то место, где стоял обидчик. Первый преподаватель, до этого задумчиво листавший журнал, захлопнул его и улыбнулся: — Не пропадёт парень. С таким-то характером в нашем бизнесе только и выживать. Деканша ничего не сказала, но, поправляя стопку бумаг, едва заметно качнула головой. В её глазах больше не было жалости. Только глубокое уважение.