Заплатка в форме счастья

Солнечное утро дня Х началось немного тревожно. Фэн Синь как раз размешивал сахар в кружке, когда экран телефона вспыхнул ярким сообщением от тёти Се. "БЫСТРЕЕ В УНИВЕР! ЦИН УПАЛ В ОБМОРОК!!!" Кофе расплескался, стул с грохотом отъехал назад, и уже через пять минут Фэн Синь пересекал город быстрее, чем позволяла логика, законы физики и правила дорожного движения. Всё тело сжалось в один нерв — Цин, его Цинушка, упал в обморок? От чего? Почему? Где сейчас он? Живой? Очнулся? Фэн Синь вбежал в здание университета с таким размахом, будто за ним гнались все силы ада. Внутри всё грохотало: сердце билось в горле, в ушах звенело от напряжения, а в голове крутилась только одна мысль — Цин. Цин. Цин. — Медпункт! Где медпункт?! — почти выкрикнул он на ходу, хватая за плечо первого попавшегося студента. Тот только молча указал пальцем, явно испуганный этим вихрем. Фэн Синь ворвался в кабинет, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о стену. И замер. На узкой койке, под пледом, лежал Цин. Его Цинушка. Его родное солнце. Сейчас — неподвижный, бледный, осунувшийся. Глаза закрыты, грудная клетка поднимается неровно, дыхание тяжелое и шумное. Волосы растрепаны, губы обветрены, пальцы чуть дрожат на простыне. Как будто не молодой студент, а выбитый жизнью хрупкий ребёнок. — Цин... — прошептал Фэн Синь, бросаясь к нему. Опустился на колени у койки, тронул ладонь. — Цин, солнышко... я здесь, я пришёл, прости, прости, что не доглядел... Медсестра рядом что-то говорила, пыталась объяснить, мол, переутомление, нервное истощение, слишком много кофе и слишком мало сна — типичный перегруз. Но Синь её не слушал. Он только осторожно обхватил Цина за плечи, за колени и легко, как будто он был невесомым, поднял его на руки. — Я заберу его домой. — голос твёрдый, не терпящий возражений. Цин не просыпался. Голова бессильно опустилась к груди Синя, ресницы дрожали, дыхание всё ещё было слишком частым. Он прижал его ближе, согревая, будто одним своим телом мог заслонить от всех бед. На улице было прохладно, весна. Люди оборачивались, кто-то шептался — но Синь не видел никого. Он нёс самое дорогое, аккуратно придерживая голову, согревая своим теплом, шепча: — Ты всё сдал. Ты справился. Теперь отдыхай, мой герой... мой Цинушка. Я с тобой. Всегда. А в груди стучала боль. И любовь. И обещание: Больше никогда. Никогда не доведу тебя до такого. Ты заслуживаешь только тишины, безопасности и тепла.

***

Дома было тихо. Спокойно. Тепло. Цин лежал на диване, укутанный в мягкий плед, под голову подложили подушку, на лбу — прохладная салфетка. Его щеки оставались бледными, веки дрожали, а дыхание хоть и ровнее, но всё ещё выдавало сильное истощение. Мама, с каменным лицом и мокрыми глазами, шуршала аптечкой. — Так, нашатырь где... вот он. Фэн Синь сидел на полу рядом, держа Цина за руку двумя ладонями, грея. Пальцы Цина были холодные, будто фарфоровые. Когда мама поднесла ватку со спиртом — резкий запах ударил в нос. Цин дёрнулся, сбив плед, и даже немного зашептал сквозь полусон: — Не надо... не надо... не бей... я хороший... — Цин! — Фэн Синь тут же вскинулся, легонько обнял его, посадил на руки. — Это дома. Ты дома. Всё хорошо, слышишь? Это просто запах. Просто спирт. Всё в порядке. Я тут. Ты в безопасности. Цин открыл глаза. Тревожные, немного напуганные. Но... родные обои, родной диван. Мама у плиты бурчит себе под нос что-то вроде: — Кто ж так живёт... бледный как смерть... с ума сойти можно... И Синь. Его Синь — рядом. Держит и греет. Реальность по немного начала возвращаться. Цин вздрогнул ещё раз, но взгляд постепенно прояснился. Он вздохнул глубоко, уткнулся лбом в грудь Фэн Синя и прошептал, едва слышно: — Прости... А Синь крепко прижал его к себе, поцеловал в макушку и ответил так же тихо: — За что? Ты всё сдал. Ты всё сделал. Теперь отдыхай. Ты мой герой. Он гладил его по спине, по плечам, по голове — мягко, размеренно. Поступью терпения, любви и оберегающей нежности. А рядом донёсся голос мамы, уже с меньшим ворчанием: — Чайник закипел! И бульон сейчас будет. Поешь и отоспись. Синь прижал его крепче, чуть покачивая. — Всё, всё, мой хороший… уже не нужно бояться. Я здесь. Слышишь? Всё хорошо. Мама, молча наблюдавшая со стороны, тихо вздохнула и вернулась на кухню. — Ну вот, теперь ясно, что без меня пропадёте, — пробурчала она и, вытирая глаза, пошла на кухню заправлять бульон. А Цин уже спокойно дышал, прижимаясь к груди Фэня. Запах спирта почти выветрился, остался только запах дома — тёплый, уютный, безопасный. Фэн Синь и мама действовали как слаженная команда. Он поддерживал Цина под спину, осторожно приподнимая, чтобы тот съел хоть пару ложек. Мама ворчала, но руки у неё двигались с такой заботой, что вся её строгость казалась лишь маской. — Ну вот скажи мне, Фэн Синь, — бурчала она, наливая бульон в чашку. — Как вообще можно доводить человека до такого? До обморока! Это ж надо… мой бедный мальчик, до чего себя загнал… — поставила чашку на стол, и уже мягче, с печальной улыбкой, добавила: — Всё из-за этих твоих "давай ещё чуть-чуть", "надо доделать", "не успеем", ага? Синь виновато опустил голову, держа ложку. — Я… я просто не хотел мешать, — тихо оправдывался он. — Он сам хотел всё доделать… — Меньше бы хотел — больше бы жил, — отрезала она, но потом посмотрела на него с тем самым взглядом, где строгий упрёк сменился теплом. — Хотя ладно… ты ведь и сам волнуешься, вижу. Она протянула ему ложку. — Давай, корми своего гения. Только аккуратно, не спеша. И они вдвоём — один поддерживает, другая следит, чтобы не пролил — в четыре руки кое-как докормили Цина. Тот, уставший, послушный, уже почти не сопротивлялся. Глаза прикрыты, дышит ровно. Когда Фэн Синь поправил подушку и укрыл его одеялом, Цин тихо, почти неслышно, пробормотал: — Не уходи, ладно… — Не уйду, — шепнул Синь и сел рядом, держа его за руку. Мама стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на них. — Эх, два моих дурачка, — пробормотала она, уже не сердясь. — Один — работает до обморока, второй — с ума сходит от любви. И оба без меня бы пропали. Она погладила Цина по волосам, поцеловала в лоб и, уже уходя на кухню, добавила: — Всё, я чай поставлю. А ты, герой, — посмотрела на Синя, — не смей с него глаз спускать. Синь только кивнул. В комнате стало тихо. Цин спал, дыхание его постепенно выравнивалось, а Синь сидел рядом, держа его ладонь, и всё не мог налюбоваться тем, как спокойно он выглядит во сне. — Я… — тихо, сипло, с трудом выдавил Цин, чуть приоткрыв глаза. — Я… точно сдал? Фэн Синь усмехнулся с облегчением, чуть наклонился ближе и погладил его по волосам. — Точно сдал, зайчик. На отлично, как всегда. Цин слабо моргнул, будто не до конца веря. — Правда?.. — Правда, — уже совсем мягко сказал Синь, касаясь лбом его лба. — Теперь ты можешь спокойно отдыхать. Никаких больше зачётов, никаких бессонных ночей, никаких «ещё чуть-чуть». Он поправил одеяло, подоткнув края, чтобы Цину было теплее. Тот устало вздохнул, на губах мелькнула крошечная улыбка — почти детская... — Тогда… я… — он зевнул и закрыл глаза. — Я немного посплю... — Не немного, — прошептал Фэн Синь, коснувшись губами его лба, — а сколько угодно. Теперь ты точно будешь отдыхать. Цин что-то нечленораздельно пробормотал и, кажется, даже улыбнулся во сне. А Синь так и остался сидеть рядом, держа его руку, чувствуя, как под пальцами бьётся ровный, спокойный пульс. Всё наконец было в порядке.

***

***

Перед свадьбой они долго сидели на кухне, окружённые стопками листов с заметками и каталогами, чашками кофе и остатками позднего ужина. Цин нервно проверял список гостей в пятый раз подряд, что-то стирал, снова писал, поджимал губы. Фэн Синь, наблюдая за ним, сначала улыбался — его неугомонный, идеальный до мелочей Цин был очарователен даже в панике. Но потом напряжение в воздухе стало почти ощутимым. Цин начал тихо бормотать себе под нос, что всё испортит, что всё будет плохо, что он сам — катастрофа. Фэн Синь хотел разрядить обстановку, вернуть ту лёгкость, которая обычно между ними витала. Он усмехнулся, взял с дивана подушку и в шутку сказал: — Эй, ты чего, а? Щас как дам тапком — чтоб дурные мысли вышибить! И сразу пожалел. Цин дёрнулся, словно ударили на самом деле. В глазах мелькнул первобытный ужас. Он сжался, отпрянул, съехал с дивана, закрывая голову руками. — Прости, прости, не бей, я виноват, я не буду... — дрожал он, голос сбился, слова путались. Мир будто застыл. Фэн Синь замер — сердце ухнуло куда-то вниз. Он даже не сразу смог двинуться, глядя, как его любимый человек, взрослый, сильный, храбрый, превращается в испуганного ребёнка. — Цинушка… — выдохнул он наконец, опускаясь рядом на колени. — Зайчик, нет, нет, тише, я не… Я никогда… Никогда тебя не трону. Это была глупая шутка. Прости, пожалуйста, прости меня. Он осторожно потянулся к нему, не дотрагиваясь — дал время. Только когда Цин перестал вздрагивать и чуть приподнял взгляд, Фэн Синь медленно обнял его. Тот ещё дрожал, вжимаясь лицом в грудь мужа, пока Синь тихо шептал в волосы: — Всё хорошо. Никто тебя не обидит. Никогда. Ни я, ни кто-то другой. Я рядом. Всегда. Потом они долго просто сидели так — без слов. И где-то между слезами и дыханием, между прошлым и настоящим, Фэн Синь пообещал себе: никогда не позволить, чтобы Цин снова почувствовал хоть тень того страха. Цин медленно поднял взгляд. В глазах всё ещё стояла влага, ресницы дрожали, дыхание сбивалось. Но голос Фэн Синя звучал так мягко, так спокойно, что дрожь потихоньку отступала. Синь осторожно провёл пальцем по его щеке, тыльной стороной ладони, будто стирал чужие следы боли, которые остались там с прошлых лет. Он чуть наклонился ближе, ткнулся носом в его лоб, и, заставив Цина встретиться взглядом, повторил — твёрдо, но с нежностью, от которой хотелось верить: — Цинушка… посмотри на меня.— Он дождался когда Цин поднимет взгляд, — Когда мы распишемся — это не просто подпись на бумаге, не просто совместная жизнь, не «договор»... Это моё обещание тебе. Что со мной ты всегда будешь в безопасности. Я никогда, слышишь? Никогда не подниму на тебя руку. Я не позволю, чтобы кто-то ещё посмел это сделать. Он чуть улыбнулся, совсем немного, чтобы разрядить боль в воздухе. — Я ведь твой рыцарь, помнишь? Твой Фэн Синь. Я люблю тебя, зайчик. Так, что сердце не помещается в груди. И если кто-то когда-то посмел сделать тебе больно… то пусть боль останется в прошлом. Он провёл ладонью по волосам, притянул ближе, пока лоб не коснулся лба. — Со мной ты в безопасности. Всегда. Цин чуть кивнул, сжал его рубашку в пальцах — тихо, как будто боялся разрушить момент. И прошептал еле слышно, почти губами в его ключицу: — Я... верю тебе. А потом просто прижался крепче, наконец позволив себе выдохнуть.