Заплатка в форме счастья

Это утро было другим — солнечным, почти неправдоподобно спокойным. Фэн Синь сначала даже не понял, что именно его разбудило: то ли аромат ванили и сливочного масла, то ли тихий перестук посуды на кухне. Он зевнул, потянулся, машинально накинул рубашку и направился на запах. И застыл на пороге. У плиты, спиной к нему, стоял Му Цин. В его любимой футболке — той самой, в которую Фэн Синь почти не верил, что когда-нибудь снова увидит без толстовки поверх. Короткие рукава открывали бледные руки, и впервые за столько лет — никакого слоя тонального крема. Просто кожа. Чистая, настоящая. Фэн Синь на секунду подумал, что ему это снится. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом резко подскочило. — Цинушка… — выдохнул он. Тот оглянулся, слегка растерянно, но с лёгкой, почти стеснительной улыбкой: — Доброе утро… Я подумал, что ты вчера так поздно лег, пусть хоть завтрак будет готов. Синь подошёл ближе, молча, осторожно, будто боялся спугнуть чудо. Он не сразу решился дотронуться, но потом всё же обнял его сзади, прижавшись лбом к плечу. — Без тоналки, — шепнул он почти неслышно. Му Цин замер, потом чуть хрипло усмехнулся: — Забыл нанести. Или… просто не захотел. — Так лучше, — ответил Синь. — Так… ты, настоящий. Цин поставил лопатку на стол, повернулся и прижался лбом к его груди. — Я всё ещё боюсь, — тихо сказал он. — Знаю, — ответил Синь, целуя его волосы. — Но ты уже сильнее, чем думаешь. Фэн Синь осторожно взял его руку — ту самую, которую раньше Цин всегда прятал, втягивал в рукав, как будто стыдился. Теперь она лежала на свету, с этими белыми линиями, что не исчезли, но больше не казались такими страшными. Он наклонился и мягко, почти благоговейно, коснулся губами одной из тонких полос. — Цинушка... — прошептал он между поцелуями, — тебе больше не нужно прятаться. Му Цин вздрогнул, будто от неожиданности, а потом выдохнул, тихо-тихо. Слёзы блеснули на ресницах, но на этот раз не от боли — от облегчения. — Правда? — спросил он почти шёпотом, не смея поднять взгляд. Фэн Синь кивнул и прижал ладонь Цина к своему сердцу: — Правда. Никогда больше. Это не то, чего стоит стыдиться. Это просто… твоя история. Но она уже не управляет тобой. Он снова поцеловал эти руки, теперь уже не со страхом, а с безмерной нежностью — и впервые за много лет Цин не отдёрнул их. Только крепче обнял мужа, позволив себе верить, что действительно больше не нужно прятаться.

***

Они вышли из дома, когда город уже начинал просыпаться — воздух был свежим, пропитан запахом снега и горячего хлеба из ближайшей пекарни. Фэн Синь сунул руки в карманы куртки, коснулся плеча Цина и предложил: — А давай пройдёмся? В центре ярмарка сегодня. Хочу купить тебе что-нибудь вкусное. Му Цин чуть приподнял бровь, будто хотел возразить, но потом лишь коротко кивнул. Он даже сам удивился, как легко далось это «да». Собирались быстро — будто боялись, что если медлить, то передумают. И когда Цин стоял перед зеркалом, уже натянув шарф, он на мгновение задержал взгляд на своих руках. Белые линии всё ещё были там — часть его, отпечаток боли. Раньше он бы потянулся за тональным кремом. Сегодня — просто вздохнул, поправил рукав и оставил всё как есть.

***

Ярмарка встретила их шумом и запахами: сладкая вата, жареные каштаны, карамель, свежеиспечённые вафли. Толпа двигалась неторопливо, в воздухе звенел смех. Цин чуть напрягся, инстинктивно шагнул ближе к Синю. Тот сразу это заметил — усмехнулся, достал из рюкзака пушистые наушники и аккуратно надел их ему на уши. — Чтобы не слишком громко, — сказал он, будто между делом. — И чтобы не мёрз. Цин моргнул, пробуя осознать, что чувствует: смущение, благодарность, немного тепла. — Ты издеваешься? — пробормотал он. — Конечно, — ухмыльнулся Синь. — Ты же мой котик. Они шли между торговыми рядами — под фонариками, между лент и ярких палаток. Фэн Синь то и дело тянул его за руку: то показать стеклянные фигурки, то утащить попробовать жареное тесто на палочке. На прилавке, среди сотен безделушек, Синь вдруг остановился. Под стеклом лежал небольшой кулон — серебряный, с крошечным котёнком, вытянувшим лапку вперёд. Он без колебаний купил его, обернулся к Цину и, с улыбкой, застегнул цепочку у него на шее. — Зайчик, — сказал он, — это ты. Му Цин фыркнул, пытаясь скрыть улыбку, и тихо пробормотал: — Если я кот, то какой смысл в «зайчике»? Определись уже, Синь. — Тогда ты котозай, — серьёзно заявил Фэн Синь. — Уникальное существо. Моё. Они оба засмеялись — впервые за долгое время просто и легко. Когда они наконец добрались до маленького кафе на углу площади, над городом уже начинал сгущаться вечер. За окнами мерцали гирлянды, внутри пахло кофе и ванилью. Цин устроился у окна, подложив под себя шарф, а Фэн Синь — напротив, наблюдая, как тот медленно отпивает чай, едва касаясь губами чашки. На миг всё стало умиротворенно тихим: всё, кроме лёгкой музыки и их дыхания. Фэн Синь думал о том, что этот день — почти чудо: ещё недавно Цин не мог выдержать толпу, а теперь сидит в людном месте и даже улыбается. Свет мягко ложился на его лицо, на блеск кулона, на тонкую кожу запястий — и в этих бликах было что-то особенно нежное и живое. Он хотел что-то сказать — может, пошутить, может, просто признаться, как гордится им, — но слова так и не вышли. Он просто смотрел, запоминая. А снаружи, за их спинами, кто-то остановился. Тень, чуть длиннее обычной, задержалась у окна, будто раздумывая, войти или уйти. Цин, не подозревая, медленно поднял взгляд — и на секунду в стекле мелькнуло отражение чьих-то глаз.

***

Му Цин закрыл за собой дверь уборной, включил воду — шум струи на секунду заглушил гул ярмарки. Он плеснул лицо холодной водой, вдохнул — и почти успокоился. Но когда поднял голову, в зеркале отразилось чьё-то лицо. Тень за его спиной. Голос — знакомый, режущий слух. — Привет, Цин Цин. Узнаёшь? Он обернулся, и воздух будто сжался вокруг. Одноклассник, прошлое от которого он бежал, вдруг материализовалось в метре от него — живое, злое, с ухмылкой, которую он помнил слишком хорошо. — Я... не хочу разговаривать, — сказал он глухо, отступая. Но тот шагнул ближе. — Я смотрю ты с Фэн Синем. Неужели замутили? Я то думал он умнее и не будет связываться с таким как ты... раньше так и было Му Цин развернулся чтоб уйти, но его грубо схватили за предлечье толкнув обратно. — Куда это мы убегаем? Цин налетел на стену, пытаясь глубоко дышать чтоб сохранять спокойствие. Самообладание покидало его с каждой секунду все больше. — Или ты забыл, из за кого меня на учёт поставили? Из за кого я не смог поступить в университет? — Ты сам виноват Храбрость быстро улетучилась, когда тот чьё имя Цин даже не помнил, ударил в стену около его головы. — Да? А может это тебе надо держаться с тебе подобными? Цина силой схватили за запястье потянув в сторону. И почти сразу бросили на пол заметив множество красных линий — Блядь, ты ещё более ёбнутый чем я думал. Два удара прилетело в челюсть. Металический привкус крови обжег рецепторы. Сердце стучало так что казалось, вот-вот и оно остановиться. Он схватил Цина за волосы заставив посмотреть на себя. Глаза... эти глаза часто снились Цину в кошмарах, вместе с кучей других. И видимо сегодня тоже будут. Паника захватила голову. Цин дернулся укусив обидчика за запястье. За что получил удар в живот. Дальше все поплыло. Картинка, звуки все заволокло пеленной боли и привкуса крови от разбитой губы. Цин ждал ещё удар, но вместо этого услышал голос. Такой родной, только от его звука он был готов разрыдаться прям здесь, на полу туалета. — Цин! Зайчик, слышишь меня? Эй! Он опустился рядом, подхватил его, стараясь удержать голову, закрывая его от всего вокруг. Цин дрожал, глаза блуждали, дыхание сбивалось. Паника накрывала, как волна — и Синь шептал, шептал, пока дыхание не стало хоть немного ровнее: — Всё, тише. Я здесь. Никто тебя не тронет. Всё кончилось, слышишь? Кончилось. Цин опустил голову, плечи обмякли — и в следующую секунду он просто осел в руках. Фэн Синь поймал его, почти не сразу осознав, что тот не реагирует. — Цинушка... эй, слышишь?.. — голос дрожал, а сердце колотилось где-то в горле. Он осторожно поднял его, прижимая к себе. Тепло ещё было, дыхание — слабое, но ровное. Облегчение пришло на секунду, а потом — злость. Такая, что хотелось кричать. Он посмотрел на человека, всё ещё сидевшего у стены, с разбитой губой и мутным взглядом. Того, кто посмел снова вернуть всё это в их жизнь. Фэн Синь медленно выдохнул, сжав зубы, — если бы не Цин у него на руках, он бы сорвался. — Тебе повезло, — прошептал он зло, и отвернулся. На улице было шумно, ярмарка гудела как ни в чём не бывало. Фэн Синь нёс Цина на руках, стараясь не смотреть по сторонам, только бы скорее к воздуху, к свету. Где-то мелькнул испуганный продавец, кто-то пытался спросить, что случилось, но он не слышал. Когда подъехала скорая, он едва не выдохнул вслух — как будто сам всё это время не дышал. Фельдшер быстро осмотрел Цина: пульс ровный, дыхание в норме, просто организм не выдержал шока. — Ничего критического. Сейчас в себя придёт, — сказал врач. — Поедем на обследование, просто убедиться. — Я с ним, — твёрдо сказал Фэн Синь, не давая возразить. — Если он очнётся один, испугается. Фельдшер только кивнул, оценив взгляд, с которым лучше было не спорить.

В машине скорой пахло лекарствами и металлом. Цин лежал на носилках, лицо бледное, губы чуть дрожали во сне. Фэн Синь сидел рядом, сжимая его руку — не отпуская ни на секунду. Он смотрел на него, на тонкие пальцы, на тихое дыхание — и впервые за долгое время почувствовал себя беззащитным. — Всё хорошо, зайка, — шепнул он, почти неслышно. — Я рядом. Никто больше не посмеет. Сирена звучала где-то далеко, сквозь стекло, будто из другого мира. А его мир сейчас был здесь — на этих ладонях, которые он держал, и на этом дыхании, за которое готов был драться с кем угодно.

***

Темнота сжалась вокруг, густая, вязкая, будто воздух превратился в гудящий воск. Сначала — шаги. Тяжёлые, приближающиеся. Потом — голос. — Приветик, Цин Цин… Боль. Удар. Ещё один. Стены дрожат, воздух режет кожу. Он хотел закричать, но горло будто кто-то сжал изнутри. Не снова. Не опять. Перед глазами вспыхивают лампы — холодные, ослепительно-белые. Хирургические маски. Рука, тянущаяся к нему с иглой. Не больница. Только не туда. Я не хочу. Не туда. Он пытался пошевелиться — пальцы не слушались, тело казалось прикованным. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, ком подступал к горлу. Шум — голоса, эхом отдающиеся внутри черепа. А потом — сквозь всё это, вдруг — другой звук. Нежный, тёплый. Голос, который не вписывался в кошмар. — Цинушка… я рядом. Слышишь? Всё хорошо. Никто не тронет. Голос Фэна Синя. Он не должен быть здесь. Его никогда не бывает в кошмарах. Но он есть. И этот голос, будто свет, пробивающийся сквозь мутную воду, стал вытягивать его наружу. Шум больницы растворялся. Удары стихали. Оставалось только дыхание — ровное, рядом, и ощущение руки, сжимающей его пальцы. Фэн Синь… Он хотел ответить, но слова застряли где-то глубоко. Вместо них — тихий, хриплый выдох. И лёгкое движение пальцев, почти незаметное, но Синь, кажется, почувствовал — потому что ладонь ответила, крепче сжав руку Цина. Цин открыл глаза — и сразу же увидел её. Белый халат. Маска. Блеск металла. Шприц, слишком близко, слишком знакомо. Мир сорвался с оси. Он рывком сел, воздух вырвался из груди с хрипом. — Не трогайте! — голос дрожал, но в нём была паника, острая, как нож. Он не разбирал, где находится, что это за место, кто все эти люди. Просто хотел — подальше. Назад. Куда угодно, только не туда. Попытался оттолкнуться, но руку резко свело болью. Катетер. Холод в вене. Что-то внутри! Он дёрнулся — и почти упал с койки. — Цинушка! — знакомый голос прорезал гул, тёплый, живой. Чьи-то сильные руки подхватили его, удержали. — Осторожно, тише, тише, зайчик, ты со мной. Он судорожно вдохнул, обернулся — и увидел. Фэн Синь. Рядом. Настоящий. А чуть дальше, у стены — Се Лянь, Хуа Чэн, молчаливо, тревожно смотрели на него. На секунду стало легче. На долю секунды. А потом нахлынуло снова — волной. Слёзы, срывающиеся без разрешения. — Синь, — выдохнул он, всхлипывая, — забери… не оставляй, не хочу, не надо, пожалуйста, не надо! — Тише, тише, — Фэн Синь притянул его к себе крепче, одной рукой придерживая, другой — аккуратно поправляя катетер. — Всё хорошо, слышишь? Никто не трогает. Это не та больница. Я рядом. Но стоило его пальцам коснуться трубки, как Цин дёрнулся всем телом, будто обжёгся. Взгляд — отчаянный, потерянный. Он хотел вырвать из себя инородное, всё вырвать, только бы не чувствовать этого снова. — Эй, эй, Цинушка, — Синь успел обхватить его, прижать, не давая сделать себе больно. — Не надо, не трогай, всё под контролем. Слышишь? Всё уже не так, как раньше. Он держал его, пока дыхание не стало ровнее, пока дрожь не сменилась тяжёлым судорожным всхлипом. Пока Цин, наконец, не позволил себе просто уткнуться в плечо — и разрыдаться тихо, глухо, будто из самого дна. Хуа Чэн отвёл взгляд, Се Лянь сжал руки так, что побелели костяшки. Никто не сказал ни слова. А Фэн Синь только гладил Цина по волосам и шептал: — Всё. Всё, зайчик. Теперь уже не больно. Теперь ты в безопасности. Катетер сняли — и будто выключили невидимую сирену в голове. Боль, страх, тошнотворная паника — всё медленно отступало, оставляя после себя тяжёлую усталость. Цин дрожал, но уже не от ужаса, а просто от того, что силы кончились. Он всё ещё держался за Фэна Синя, как утопающий за спасательный круг, зарывшись лицом в его грудь и стараясь не смотреть ни на кого. — Всё, всё, — шептал Синь, не отпуская. — Видишь, больше ничего нет. И действительно — больше ничего. Ни иглы, ни боли, ни чужих рук. Только запах больничного антисептика и тихое, убаюкивающее биение сердца под щекой. Когда пришёл врач, Синь почти инстинктивно заслонил Цина собой. Тот и не пытался выбраться — просто прятался, уткнувшись в тёплую ткань его рубашки, будто в крепостную стену. Врач с пониманием кивнул, не делая ни шага ближе. — Не будем тревожить, — сказал он мягко. — Всё стабильно. Нужен отдых и… спокойствие. Фэн Синь только кивнул, поглаживая Цина по спине. Тот вздрогнул, но не отстранился. Позже, когда врач тихо закрыл за собой дверь, Се Лянь тихо предложил: — Я свяжусь с Юйши Хуан. Она знает, как лучше помочь. — Да, — отозвался Синь, всё ещё держа Цина в руках. — Только не сегодня. Сегодня ему просто нужно… побыть в тишине. Се Лянь кивнул, и в палате воцарилась тишина. Лишь дыхание четырёхлюдей, сливающихся в один общий ритм. И в этом ритме — наконец-то немного покоя.