Заплатка в форме счастья

Это был первый раз, когда Фэн Синь сам увидел, как Му Цин реагирует на врачей. Не просто тревога, не просто нервозность — это был ужас, что живёт под кожей. Ему хватило одного взгляда, чтоб понять масштаб этого ужаса: расширенные зрачки, побелевшие губы, судорожно сжавшиеся пальцы, будто тело само готовилось к боли. Так не боятся иглы. Так боятся — воспоминаний. Когда Цин наконец успокоился, спрятавшись в его объятиях, Синь долго не шевелился. Смотрел на него — и чувствовал, как в груди нарастает тяжесть. Он не знал, что именно с ним делали там, тогда. Не знал, как можно довести человека до того, чтобы один только запах антисептика превращал мир в кошмар. И часть его — хотела узнать. Хотела докопаться до правды, разнести в клочья тех, кто сделал это. Но другая, шептала: а если он не сможет об этом говорить? Если сам вопрос снова откроет старую рану? Фэн Синь сидел, глядя на бледное, уставшее лицо своего Цина, и понимал, что между ними лежит целая жизнь, о которой он ничего не знает. И, может быть, узнает — но только тогда, когда сам Цин решит, что готов. Се Лянь тоже молчал. Ни Фэн Синю, ни Хуа Чену он никогда не рассказывал всего — лишь намёками, обрывками, осторожными фразами, которые обрывались посередине. Да и сам Хуа Чен узнал правду совсем недавно — по кусочкам, из неосторожных слов, из ночных криков, что будили его среди тиши. У каждого из них были свои шрамы. И каждый понимал: чужие раны не вскрывают, если не просят. Фэн Синь не настаивал. Он видел, как Хуа Чен держит Се Ляня за руку чуть крепче, чем обычно, и понимал — там тоже идёт восстановление. Им хватало и своих демонов. Да что уж говорить, кому как не Фэн Синю знать состояние Се Ляня. За несколько месяцев что Цин с Синем дежурили у них в доме поддерживая у друга стабильность состояния. И всё же… мысль не отпускала. Цин стал тревожным, часто просыпался по ночам, вздрагивал от любого звука за дверью. Слишком часто стал замирать при слове «больница». Скорее всего произошло, то же, что и с Лянем. Слишком резкая стимуляция тригерров и... вот. Цин снова пьёт таблетки И тогда они решили — не давить, не расспрашивать, а просто… поговорить. Тихо, по-семейному. Может, он сам захочет рассказать хоть немного. Се Лянь молчал долго, пока Цин нервно теребил край рукава, будто снова собираясь спрятать руки. Потом тихо сказал: — Знаешь… когда мне было плохо, я думал, что никто никогда не поймёт. Что если скажу хоть слово — станет только больнее. Но потом я понял, что не обязательно рассказывать всё. Можно просто позволить кому-то быть рядом. Он мягко посмотрел на Цина, без давления. — Если когда-нибудь ты захочешь — неважно, завтра или через год — ты можешь рассказать. Мне, Синю, кому угодно. А если нет — это тоже нормально. Цин долго молчал. Глаза блестели, дыхание сбивалось. Потом едва заметно кивнул. — Спасибо… но пока не могу. Се Лянь улыбнулся — устало, но искренне. — И не нужно. Просто… не думай, что ты один. Он встал, положил ладонь на его плечо. А Хуа Чен, проходя мимо, задержался у двери, кивнул одобрительно и добавил: — Никто не должен говорить, пока боль ещё свежая. Главное — чтобы ты не прятался от нас.

***

Дверь хлопнула чуть громче, чем нужно. Му Цин вошёл в квартиру, бросив сумку на полку и не глядя — куртку на вешалку. По лицу — всё было ясно: день выдался кошмарный. В гостиной, как назло, сидели все трое — Фэн Синь, Се Лянь и Хуа Чен. На столе — чай, фрукты и какие-то бумаги. Му Цин замер на пороге. — Оу… вы тут? — с плохо скрытым раздражением спросил он, хотя, кажется, и сам удивился, насколько устало это прозвучало. — Тут, — спокойно ответил Хуа Чен, поднимая глаза от чашки. — Что, снова начальник пилил? — спросил Фэн Синь, чуть нахмурившись. Цин только кивнул. Не хотелось говорить. Ни о начальнике, ни о бесконечных правках, ни о том, что очередной раз поставили на переработку кого угодно, только не того, кто действительно всё испортил. Он опустился на край дивана, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть день с кожи. — Цин, — вдруг подал голос Хуа Чен, — есть одно предложение. Цин поднял взгляд, настороженный: — Какое? Хуа откинулся на спинку кресла, сплёл пальцы, будто прикидывая, как сказать проще: — Не хочешь перейти ко мне? В мою компанию. — Что? — Цин даже моргнул, не сразу поверив, что расслышал правильно. — Не хочешь уволиться из «Шэньу» и перейти работать ко мне? — повторил Хуа Чен спокойно, но в глазах мелькнула та самая уверенность, которая редко допускает возражения. — Тебе… нужен дизайнер? — осторожно уточнил Цин. — Да, — ответил тот с лёгкой улыбкой. — Такой, как ты, любому нужен. Цин чуть склонил голову, недоверчиво фыркнув: — Преувеличиваешь. Се Лянь тихо вмешался: — Вовсе нет. Ты действительно очень талантлив, Цин. Просто не все это видят. Повисла пауза. Му Цин смотрел на них троих — на Хуа Чена с его непоколебимой уверенностью, на Селяня с мягкой поддержкой в голосе, на Фэн Синя, который молча, но явно гордился. И кажется это, и правда было бы не плохой идеей. — Я… не знаю, — сказал он наконец. — В компании сейчас тяжёлые дни. Если я сейчас уйду… Хуа Чен перебил его: — Цин, ты не должен подстраиваться под тех, кто не ценит тебя. Тем более — тратить силы на тех, кто не видит твоего труда. Ты заслуживаешь большего. Му Цин опустил взгляд на свои руки. Пальцы дрожали едва заметно. Он сжал их, вдохнул поглубже. — Хорошо, — тихо произнёс он. — Я согласен. Хуа Чен чуть приподнял брови, даже оторвался от спинки кресла: — Правда? Цин кивнул, на губах мелькнула осторожная улыбка. — Да. Фэн Синь не выдержал, подошёл, приобнял его за плечи: — Вот так-то, мой умница. Му Цин чуть усмехнулся, отвёл взгляд. Фэн Синь шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу — будто собирался с духом. — А теперь, зайчик, иди ко мне. Му Цин чуть удивлённо моргнул, но подвинулся. Синь мягко потянул его за руку, усадил напротив — так, чтобы тот оказался у него в полу объятиях, словно в тёплом, безопасном круге. — Синь? — вопросительно посмотрел Цин, не понимая, зачем этот внезапный разговор. Се Лянь, сидевший рядом, тихо сказал: — Только не пугайся, хорошо? Му Цин вздрогнул. Эти слова всегда настораживали — слишком часто за ними следовала боль. Синь почувствовал это, чуть крепче обнял его за плечи. — Цин, — начал он хрипло, — я… хотел бы сказать тебе кое-что. Он долго молчал, словно подбирал слова. Потом всё-таки выдохнул: — Прости меня. Прости меня, глупого. Твой муж — последний тупица. Цин вскинул глаза, растерянный. — Что ты… — Цин-эр, — перебил Синь, тихо, почти шёпотом, — я был так слеп все эти годы. Будь я хоть немного умнее… тебе бы не пришлось столько терпеть. Прости. Он говорил неровно, срываясь на дыхание. — Я хочу, чтобы ты знал, колючка моя… что ты всегда можешь прийти к нам. Ко мне, к Се Ляню, к Хуа Чену — к кому угодно. Мы семья. Мы любим тебя. И всегда готовы помочь. Он прижался лбом к его виску. — Никогда, слышишь? Никогда не терпи в одиночку. Если тебе снова станет страшно… если вдруг подумаешь, что выхода нет… просто приди. Попроси. Я тебя никогда не брошу. И всегда буду с тобой. Мы все будем. Он обнял его — крепко, как будто боялся, что тот растворится в воздухе. — Я очень за тебя переживаю, — сказал Синь, не отпуская. — Мы все переживаем. И хотим помочь. Но не можем, потому что не знаем, что было. Если ты не против… если сможешь… расскажи. Сколько захочешь. Мы просто выслушаем. И будем рядом. Долгая пауза. Цин не двигался. Только дышал — коротко, прерывисто. Плечи дрожали. А потом он выдохнул прерывисто, с трудом поднял глаза. В них блестели слёзы — настоящие, без остатка злости, без защиты. Он кивнул. — Хорошо, — сказал тихо, почти неслышно. — Я расскажу. Фэн Синь не стал ничего говорить — просто крепче прижал его к себе, чувствуя, как под ладонью дрожит живое сердце, и впервые за долгое время понял: они действительно идут к свету, пусть и медленно, пусть на ощупь — но уже не поодиночке.