Дети Дождя

— Стой!  Шум ветра врезается в уши. Адреналин подскакивает в крови. Перед глазами — размытая картинка, меняющаяся с каждой секундой. Ноги действуют будто отдельно от тела, унося его всё дальше от преследователей, пока мысли цепляются за какие-то отдалённые голоса и фразы, что он слышал буквально пару секунд назад. — Остановись, сволочь! Чужая морщинистая рука едва не хватает его за рваный плащ, но он умело выворачивается, резко сворачивая в сторону прямо в узкий переулок между двумя одноэтажными домами из массивного камня. Он разгоняется, запрыгивает на ящики, небрежно сложенные рядом со стеной, хватается пальцами за край кровли и подтягивается на руках, слегка неуклюже забираясь наверх, слыша, как преследователи уже останавливаются у стены, выкрикивая новые ругательства. Но он не останавливается, спотыкается из-за сильного наклона крыши, но забирается дальше, выше, пока не оказывается в полной безопасности, будучи уверенным в том, что они сюда не полезут. И, наконец, встаёт в устойчивую позу, опуская взгляд вниз. — Вáрна тебя покарает! — кричит мужчина с покрасневшим от долгого бега лицом, а второй, прибежавший следом, толкает его в плечо сразу после этих слов.  На них направлены все взгляды случайных прохожих, зеваки останавливаются, чтобы узнать, чем в итоге закончится погоня, потому что идти беглецу больше некуда. Какой-то мальчик указывает на него пальцем, но мать тут же одёргивает его и берёт за руку, поправляя подол простого тёмного платья и скорее уводя дальше, пара мужчин в грязных серых рубашках встают напротив дома, с мрачным любопытством наблюдая за происходящим, а из того выбегает недовольная хозяйка, вытирая о масляный фартук руки и тоже начиная что-то недовольно кричать, махая ими беглецу, но тот уже не слушает. Он поднимает взгляд выше на окружённый где-то вдали огромной каменной стеной город, на который медленно, но верно опускается туман. Каменные и деревянные, в большинстве своём, одноэтажные дома ещё не успели просохнуть после прошлого дождя, как явно скоро начнётся новый, все дороги и стены покрывают плесень и мох, а некоторые постройки обвивает плющ — кажется, будто город умирает. Но этого никто не видит. Или предпочитает игнорировать.  Тяжёлые отдалённые шаги слышно даже с крыши, взгляд сам цепляется за идущих в их сторону людей в одинаковой кожаной форме и мечами в ножнах за спиной, и сердце пропускает удар. Страх бежит мурашками по спине, и на мгновение шум города пропадает, оставляя лишь звенящую тишину и одну единственную мысль, больно бьющую по вискам — попасться им нельзя. Гул внизу становится громче, привлекая внимание ещё большего количества людей, и медлить он не может. Он смотрит на соседнюю крышу, оборачивается на зевак и преследователей и делает шаг назад, а после ещё один и ещё, пока не упирается спиной в каменную трубу. Потом начинает бежать снова под громкие выкрики снизу и прыгает, едва оказываясь у края крыши. Прыжок удачный: он приземляется прямо на выступ дома рядом, хватаясь за кровлю и забираясь наверх. Крики остаются позади, он перебегает на соседнюю крышу, прячется за деревянным выступом и спускается вниз на каменную дорожку, тут же прибавляя скорости, устремляясь вперёд, продолжая свой путь уже по земле, пока никто не понял, что беглец снова находится в зоне доступа.

***

— За тобой погоня? — обеспокоенное лицо Харуа появляется за раскрытой дверью, но ответа он не дожидается, хватая Таки за ворот грязной рубашки и затаскивая в дом, проверяя, чтобы вокруг было пусто. — Что случилось? Он громко захлопывает дверь и разворачивается, складывая на груди руки, хмуря брови, что совершенно не вяжется с его миловидным лицом. Харуа, вообще, всегда напоминал Таки зайца — маленький, — ниже Таки уж точно, — шустрый, с всегда широко раскрытыми глазами и будто удивлённым выражением лица, а ещё он мило морщит нос, когда ему что-то не нравится, и в моменты глубокой задумчивости ворошит светлые, будто прямо под шерсть животного, волосы на затылке. Может, в прошлой жизни он и правда был зайцем? Таки видит чужой вопросительный взгляд, но у самого в голове на мгновение становится пусто, словно все мысли резко исчезают, избавляя его от попыток отыскать в этом огромном потоке ответ на вопрос друга.  — Ну? — торопит Харуа, а Таки ойкает, понимая, что снова отвлёкся, и неловко улыбается, только вот Харуа явно не доволен. — Ты во что опять влип? — Да не во что… — смущённо качает головой Таки. — Просто оказался не в том месте не в то время.  — Как всегда. Харуа обречённо вздыхает, но машет на него рукой и уходит вглубь дома, давая Таки безмолвное разрешение пройти следом за ним, а тот дважды не спрашивает, расплываясь в широкой улыбке. Он стягивает с себя безнадёжно рваный плащ с прилипшими на него кусками грязи, делающими некогда светлую коричневую ткань похожей на половую тряпку, распрямляет его, поджимая губы, и рассматривает разорванные заплатки и дыры на совершенно новых местах, где нитки переплетаются с мокрой землёй и листьями мха, тяжело вздыхая. Снова.  — У меня все нитки на него уходят, — бурчит Харуа, с долей недовольства поглядывая на плащ. — И ткань на заплатки. Почему нельзя поаккуратнее? Ещё немного, и он развалится.  — Ну ты же знаешь, — протягивает Таки, опуская рваную грязную ткань и прижимая её к своей груди. — Тут либо он, либо я. — Может, разрезать его и оставить только капюшон? — задумчиво предлагает Харуа, перехватывая плащ из рук друга и меряя тот взглядом, будто прикидывая, где будет удобнее пройтись массивными ножницами. — Тебе же будет проще. — Я тоже об этом подумал.  Харуа кидает на него взгляд, который всегда говорит об его уверенности в собственной правоте и правильности действий, не давая ни малейшего повода сомневаться в самом Шигете, а вместе с тем и приправленных некой снисходительностью, будто он смотрит на ещё несмышлёного ребёнка, не способного к выживанию в этом жестоком мире. Но Таки лишь улыбается — так широко и добродушно, как улыбается всегда, игнорируя причины обидеться на то, что, кажется, Харуа снова отмечает в своей голове его медленный мыслительный процесс. Шигета разворачивается, унося плащ в одну единственную комнату в доме, давая Таки указание поменять ведро в коридоре рядом с дверью, потому что крыша снова протекает, а следующий ливень уже постепенно накрывает город, создавая в воздухе неприятную духоту и усиливая ветер. И Таки в шутку встаёт в стойку, в какую всегда вставали неприятные люди в кожаной форме и мечами, именуемые мáхтарами, когда получали очередной приказ от своего командира и отправляясь на безупречное выполнение дурацкого задания, обязательно делающее кому-то плохо или больно. Таки никогда их не любил. И вовсе не потому что одними из таких заданий стабильно оставались поиск и поимка таких, как он, — выбивающихся из общей системы.  Он фыркает себе под нос, опускается к ведру, поднимая то за металлическую ручку, и выходит на значительно потемневшую за эти несколько минут улицу, не забыв внимательно осмотреться, а после выплёскивает собранную воду на каменные плиты и никогда не просыхающую траву и скорее уходит обратно в помещение, плотно закрывая за собой дверь и возвращая ведро на его законное место. А потом, наконец, проходит дальше в дом, минуя по пути к дверному проходу другое точно такое же ведро, еле державшееся на давно прогнивших досках. Харуа стоит, сгорбившись над столом, на котором разложил его плащ, водя над ним по воздуху карандашом и что-то шепча себе под нос, будто высчитывая. Чужая серая рубашка вся в заплатках, правда, в отличие от плаща Таки, в цвет первоначальной ткани, такие же серые выше и тёмные к краю от той же грязи, бесформенные штаны порваны где-то внизу, но на это Харуа уже плевать, а Таки остаётся лишь вздохнуть. С краю стола — стопка исписанных бумаг, с другого — ещё одна такая же, но более аккуратная и чистая, будто готовая отправляться в чужие руки, что перепроверят все его расчёты с предельной точностью, хотя нет никаких сомнений в том, что Харуа выполнил всё верно. Шигета постоянно жалуется на эту работу, говорит, какая она неблагодарная, как он устал от неё, от этих людей, стоящих над ним, от этих цифр и бумаг, но уйти не может — ему некуда. И Таки его искренне жаль. Только жалость Харуа не любит, а потому, позволив Таки заключить его на минуту в объятия, всегда тут же из них вырывается, хлопает себя по щекам и возвращается в строй, будто по щелчку пальца. Но моменты слабости Таки ценит больше всего — это ведь доверие. — А нельзя просто разрезать? — спрашивает он, наклоняясь и через чужое плечо смотря на ткань и карандаш над ним, но Харуа тут же отпихивает Таки от себя свободной рукой. И тот хмыкает, делает шаг назад, а после хватает стоявший рядом стул за спинку, с грохотом двигая к себе и усаживаясь на твёрдое сидение, перекидывая одну ногу через вторую, не боясь что-то испачкать своими грязными ботинками — из чистого в комнате, разве что, кровать Харуа, но и её зона остаётся неприкосновенна. — Ты хочешь вообще без плаща остаться? — фыркает Шигета, даже не удосуживаясь поднять на него взгляд. — Не мешай, — и продолжает чертить карандашом невидимые схемы. А Таки только пожимает плечами, отворачивая голову, рассматривая полки, заставленные старыми потрёпанными книгами, деревянный шкаф с приоткрытой дверцей, что в какой-то момент попросту перестала закрываться полностью, непонятный сундук в самом углу, предназначение которого Таки так и не смог разгадать, и, наконец, переводит взгляд на небольшое окно, за которым уже виднеются чёрные тучи, а капли дождя начинают стучать по стеклу, усиливаясь с каждой минутой. Через ещё несколько слышится и то, как они бьют по металлической поверхности обоих вёдер, и Таки вздыхает, снова смотря на друга, что уже разрезает ножницами ткань плаща по какой-то, известной только ему, системе, сосредоточенно хмуря светлые брови. — А ты когда-нибудь был на стене? — прерывает тишину Таки, вновь всматриваясь в размытое стекло, видя вдалеке нечто белое и высокое. — Я был под стеной. На складах, — не отрываясь от работы, отвечает Харуа. — Кто меня наверх пустит?  — Ну а вдруг, — Таки пожимает плечами. Молчит пару секунд, как бы думая, стоит ли произносить следующую мысль, что неожиданно разрезает сознание яркой вспышкой, но всё же продолжает говорить. — Я бы хотел побывать за стеной. Харуа на мгновение замирает, отрываясь от работы и переводя взгляд на Таки, а тот видит, как в чужих медовых глазах мешается недоумение с упрёком и недовольством, пряча где-то совсем глубоко внутри волнение. Но Шигета отворачивается быстро, хмурясь ещё сильнее, чем до этого. — За стеной лес, а в лесу нет ничего, кроме того, что может тебя убить, и все об этом знают. Выбираться за стену равно слишком изощрённому способу самоубийства.  — Вот именно, что все об этом знают, но откуда они это знают, если никто и никогда даже не пытался залезть на стену, не то что спуститься с неё с той стороны? — возражает Таки, невольно выпрямляясь, чувствуя, как энтузиазм с новой силой захлёстывает сознание вместе с пришедшей совершенно безумной идеей. — А если нам врут? А если там не настолько опасно, как нам говорят? А даже наоборот, жизнь гораздо лучше, чем здесь у нас? Тут ведь точно заложен какой-то совсем другой смысл! — Таки, — Харуа слегка повышает голос в попытке осадить друга, едва поворачивая к нему голову, смотря всё также недовольно и с опасением. — Никакого другого смысла нет. Я сам лично слышал, как махтары говорили про то, как теряли своих людей, когда отправлялись туда в экспедицию. Всё совсем не так, как ты себе это представляешь. И вообще лучше поменьше говорить о таком вслух, — он будто ёжится, невольно кидая взгляд на окно. — Тебя и так… со дня на день могут поймать.  — Никто меня не поймает, — отмахивается Таки, вздыхая. Слова Харуа больно бьют его головой о реальность. Былой энтузиазм пропадает, оставляя после себя лишь едва различимую нить надежды, что цепляется за крючок из мысли, осевшей где-то в глубине сознания. Но больше он эту тему не поднимает, понуро смотря на то, как капюшон отцепляется от ткани плаща, а Харуа вытаскивает из ящика иголку с ниткой, опираясь бедром о стол и начиная подшивать получившееся изделие. Он никогда не был связан со швейным делом, но Таки помнит, что его мать шила всю их одежду сама, а после продавала на рынке другие вещи собственного изготовления, получая за них деньги, на которые спокойно прокармливала всю их маленькую семью. А потом она умерла, оставив после себя лишь этот давно прогнивший дом, исчезающие с непозволительно быстрой скоростью материалы и сына, порой жалеющего, что не ушёл на тот свет следом за ней. — Недавно один из авáри просил меня передать его письмо, — снова начинает говорить Таки, прерывая повисшую между ними тишину, но на этот раз голос его тихий, с оттенком мрачности и досады. Харуа снова на мгновение замирает, поднимая на него взгляд, но уже без тени укора, смотря лишь с ярко плещущимся в глазах беспокойством. — А ты? — Отказался, — пауза в долгие три секунды. — Наверно, он меня проклял. Таки усмехается, качая головой, а Харуа хмурится, возвращаясь к своему занятию, пытаясь придать позе более расслабленный вид, словно они говорят о чём-то повседневном и совершенно незначительном. — Ну и плевать. А с культистами нечего связываться — один раз дашь слабину, и ты уже в бездне, — в голосе Харуа звучит уже привычное недовольство, вперемешку с волнением, как тот не пытается его скрыть. — Тем более меня уже столько раз послали к Варне за один этот день, что, наверное, после смерти я буду у него вечность отрабатывать все свои грехи, — Таки расплывается в весёлой улыбке и тихо посмеивается, но Харуа машет на него рукой с иголкой и качает головой. — Не говори глупости. Оставь его идиотам в чёрных плащах, которые считают этого сомнительного духа кем-то вроде божества, никто никакие грехи отрабатывать у него не станет. После смерти, вообще, ничего нет. Взгляд Харуа мрачнеет, а плечи опускаются, и Таки виновато поджимает губы, а после уже собирается сказать что-то подбадривающее, но Шигета мотает головой, будто прогоняя неприятное видение, и снова смотрит со спокойной хмуростью — как и всегда.  — Готово, — произносит он, отрывая лишние нитки от узелка пальцами, и протягивает Таки готовый капюшон с короткой накидкой на плечи. И тот широко улыбается, тут же подрываясь со стула, беря обновившуюся старую вещь в руки надевая ту на себя, накидывая капюшон на голову. — Ну как? — спрашивает он у Шигеты, а тот только сдержанно улыбается и подходит ближе, поправляя ткань, а после вдруг щёлкая Таки по носу, чем мгновенно вызывает чужое шутливое возмущение.  — Отлично, — хмыкает Харуа. — Если бы ты мог мне заплатить, я бы взял втридорога. — Ну это ты загнул, — смеётся Таки в ответ, в шутку толкая друга в плечо, не прикладывая при этом никакой силы. Харуа точно так же тихо смеётся, но после отворачивается, возвращаясь ко столу, чтобы убрать с него всё лишнее, раскладывая нитки и важные приборы по ящикам, а остатки плаща комкая и выкидывая прямо на тот сундук, видимо, решая, что именно там им самое место. Таки лишь усмехается на эту картину, переводя взгляд на окно, окончательно размывшееся мутной картинкой от капель дождя, отчётливый стук которых всегда было слышно в этом доме. Да и не только в нём.  Дождь заполоняет этот мир самой настоящей аномалией. Он никогда не заканчивается, прекращается лишь на жалкие несколько часов, давая смертному народу передышку, а после продолжает снова лить так, будто где-то там наверху воды нескончаемое количество. Грязь и пыль оседает и размазывается по растениям, домам и дорогам, небо всегда затянуто серыми тучами, Солнце здесь нет — его не существует, — считают некоторые, — называют легендой старшего поколения, что клянутся, как однажды видели его яркие лучи. А Таки в Солнце верит, верит и в светлое небо, кажется, голубого или синего оттенка, как писали в книгах, верит в сухую траву и жаркий день. И верит, что однажды и он застанет тот миг, когда Солнце сжалится над ними всеми, явив себя всему миру. Всему тёмному и холодному Морнóрэ.