Дети Дождя

Ледяные капли стучат по навесу из толстой непромокаемой ткани, пропитанной чем-то вроде смолы, падают на дорожку за её пределами, громко ударяясь о камни, а ветер сдувает их прямо на деревянную тележку и грязное одеяло, укрывающее нечто квадратной формы, напоминающее ящик. Человек в тёмном капюшоне опирается на тележку, не боясь того, что та может сдвинуться с места, потому что перед колёсами лежат большие камни. Он стоит в тени — его фигуры почти не видно, если подходить к тележке с другого бока или спереди, на его лицо падает чёрная тень, а нижнюю его часть скрывает плотный такой же чёрный воротник. И, разве что, медленно вздымающаяся грудь и едва различимое сквозь шум ливня тяжёлое дыхание напоминают о том, что этот человек жив и находится в сознании. Водяная стена перекрывает обзор, капли оседают на землю с невообразимой скоростью, пропитывая её влагой ещё сильнее, так и не дав испариться той, что оказалась в почве в прошлый раз, даже камни здесь вечно мокрые, а деревянные доски гниют слишком быстро, чтобы успевать заменять их на новые. Всё здесь проросло особо наглой зеленью, плесенью и мхом, а, может, и другими паразитами, ежедневно отравляющими жизнь, но об этом никто не знает. Или знает, но не видит. Или видит, но игнорирует.  Впереди вдруг появляется тёмная бесформенная фигура, передвигающаяся медленно, словно крадущийся дикий кот. Человек, что стоял тут изначально, замирает: его поза остаётся той же, но дыхание замедляется, а напряжение появляется в каждой мышце тела, готовое секунда в секунду сорвать его с места. Другая фигура тенью подплывает к нему медленно, заходит под навес осторожно, высовывая голову в кожаном капюшоне, будто проверяя, находится ли тут он один. Его тело скрыто под тёмно-коричневой, пропитанной влагой, накидкой, на спине и сбоку она очерчивает что-то надетое на нём под ней — оружие? Человек за тележкой исчезает в тени, уходит в засаду, в любой момент готовый прыгнуть на свою добычу, но пришедшего чужака не интересует содержимое ящика — он лишь поворачивает на него голову, словно сканируя взглядом, и равнодушно отворачивается, поправляя свою накидку и вставая напротив стены из дождевых капель. Его лица не видно, но на мгновение блестят тёмные, словно кошачьи, глаза.  Человек за тележкой расслабляется, делает шаг ближе ко второму и скрещивает руки на груди, шурша собственным плащом и обращая на себя чужое внимание. А тот вздрагивает, резко оборачиваясь и хватаясь за то нечто под собственной накидкой, но только фыркает себе под нос, когда ожидаемая опасность лишь качает головой в сторону, безмолвно прося уйти отсюда. И чужак уходит, кутается сильнее в мокрую насквозь накидку и исчезает в водной стихии, а его фигура постепенно растворяется вдали, продвигаясь в сторону стены.

***

Стук капель по оконному стеклу нервирует, заставляет отстукивать пальцами непонятный ритм по лакированному столу и ёрзать на стуле, то и дело кидая беспокойный взгляд на окно. Тяжёлый вздох вырывается непроизвольно, но поза становится ещё более закрытой — руки скрещиваются на груди в бессмысленной попытке скрыть волнение. — Не переживайте так, — мягкий голос лекаря вырывает из неприятных мыслей. — Ничего серьёзного не произошло — все жизненно важные органы целы. — Ему просто повезло, — недовольства скрыть не выходит, но глубокий вздох помогает успокоиться хотя бы немного. Он сталкивается с виноватым взглядом раненого — чужая кожаная форма разорвана в некоторых местах и задрана наверх, открывая перебинтованный живот, чёрные волосы растрёпанны, а мелкие ветки и листья до сих пор покоятся в прядях, и вид такой помятый, что на мгновение становится его даже жалко, но он отворачивается, видя, как раненый непроизвольно морщится, когда мягкая ткань, смоченная в каком-то растворе, касается глубокой раны на руке ближе к плечу.  — Я выполнял ваше задание, капитан, — бурчит ещё совсем молодой парень и снова болезненно морщится, стоит лекарю продолжить лечение, игнорируя любые внешние раздражители только так, как может он. — Я дал тебе чёткие указания, ты ослушался и сделал по-своему, — в голосе появляется сталь, брови сходятся на переносице, а парень на кушетке напротив ёжится от его строгого взгляда. — Ты мог лишиться руки. — Капитан Бён, — лекарь поднимает голову, и, хоть он и звучит всё так же мягко и спокойно, почему-то тот замолкает. — Все разборки после лечения. — Извините, — бормочет он, в помещении воцаряется тишина. Постепенно стук капель начинает реже раздаваться по стеклу, за окном становится светлее, совсем немного, будто ливень решил сжалиться на бедными жителями города, давая им передышку на самый короткий срок. Но спокойнее от этого не становится — дождь вернётся, как и вернутся тьма и сырость, и этот круговорот никогда не закончится, потому что на появление призрачного Солнца надежды давно нет. Лекарь перематывает чужую руку бинтом, заботливо придерживая её. Его действия плавные и мягкие, будто он вовсе не человек, а светлый дух, спустившийся к людям с самыми благими намерениями. Рукава серой свободной кофты поверх более плотной чёрной задраны, открывая фенечки и браслеты из ткани на запястьях, лицо с мягкими чертами выражает полную сосредоточенность, а пушистые чёрные пряди волос падают на него, но почему-то ничем не мешают, будто для него не существует ничего, кроме его дела. Бён всегда восхищался такими людьми. Лекарь завязывает бинт, выпрямляясь, давая раненному рекомендации по дальнейшему лечению и отпуская его, а поймав удивлённо-возмущённый взгляд капитана, едва за парнем захлопывается дверь, лишь пожимает плечами. — Больному нужен отдых. Тяжёлый вздох раздаётся в тишине помещения, но задумчивый взгляд лекаря уже направлен на окно.  — Вы не сказали ему зайти к вам завтра, — неожиданно вспоминает Бён просьбу лекаря, которую тот сообщает каждому своему пациенту, на его памяти. — Забыли? Мне напомнить ему?  Лекарь молчит, поворачивает голову к капитану, стоящему над молодыми людьми, едва прошедшими посвящение в махтары, и смотрит на него внимательно, но сквозь — во взгляде пустота и отрешённость, будто мыслями он очень далеко от этого помещения. Тишина длится всего пару секунд, но атмосфера странно меняется, оставляя в воздухе какую-то недоговорённость. И почему-то Бён уверен, что это чувствуют они оба. — Да, забыл. Напомните завтра, пожалуйста, — наконец, произносит лекарь, но его словам капитан уже не верит.

***

— Подайте ведро! — Будьте осторожнее внизу!  — По прогнозам до нового дождя всего около пары часов! Голоса раздаются со всех сторон, громкие, делающие объявления для всех собравшихся, и тихие, передающие послания лишь своему соседу рядом. Стучат инструменты: щётки и лопаты бьются о железные поверхности труб, вычищая из них грязь и плесень с обросшим мхом. Лица — все вечно потные и грязные, будто чернота уже давно въелась в них, — оборачиваются друг к другу, проверяя каждый своего товарища, словно работает один единый организм, синхронизируя все свои действия в одно, но хмурость никогда не уходит с них, рождая лишь новые морщины.  Жилые дома стоят далеко впереди, а высокая каменная стена совсем близко — отделяет территорию окраины города от нескончаемых деревьев и пугающей до дрожи опасности. Она возвышается над людьми, давя на чужие разумы, и нечто тёмное, скрывающееся за ней, не даёт покоя. Здесь тяжёлая работа сказывается на крепких телах, сырость и грязь впитываются в одежду, кожу и волосы, но бодрость духа продолжает поддерживаться в сознаниях, не давая окончательно упасть от усталости и изнеможения.  — Если будем работать в том же темпе, то мы успеем до дождя, — раздаётся громкий, слишком хорошо знакомый всем присутствующим голос.  Мужчина ловко взбирается на каменный выступ над трубами, возвышаясь над рабочими. Высокие потрёпанные ботинки, как и коричневый комбинезон, снятый с верхней части тела, подвязанный на талии, и болотного цвета рваная в некоторых местах куртка из жёсткой ткани, давно потемнели, смешивая в себе все оттенки грязи, зелени и тёмной воды, оставшейся на непромокаемой ткани штанов. Чужие светлые волосы, перемешанные с тёмными комками, которые ещё долго придётся отмывать от них, прилипают к влажному лбу. А уставшее, но уверенное лицо с синяками под глазами выглядит слишком решительным, и ясный взгляд обходит всех рабочих, убеждая его в том, что все затихают, чтобы выслушать его. — Предлагаю перераспределить участки для уборки, чтобы закончить раньше, пока небо ещё остаётся светлым, — он поднимает руку, указывая на серые тучи, оттенком ближе к белому, чем чёрному, что во все времена являлось хорошим знаком. — Учитывая уже проделанную работу, двух часов нам должно хватить.  Голоса вновь раздаются снизу, обращённые к мужчине, летят вопросы и утвердительные возгласы, но он слышит все, поднимая руку, без слов прося остановиться, и одного жеста хватает, чтобы толпа затихла, пока он сам всё с той же ловкостью спускается обратно к ней, вливаясь в самую гущу событий, вступая в активные обсуждения и ярко жестикулируя руками, давая предложения и советы. Он никогда не стремился к власти, не искал в себе превосходства над другими, не любил манипуляции и угрозы, а все люди были для него равны, но почему-то именно они сами тянулись к нему, свешивая на плечи ответственность, говоря, что доверяют и последуют за ним, если такова необходимость будет. Но она ему совершенно не нужна — он ищет союзников, а не подчинённых, и своим принципам он никогда не изменит. — Фума! — зовёт его совсем молодой, лет пятнадцати, парень, подбегая к нему с широко раскрытыми, будто от страха, глазами, едва толпа разбредается по своим участкам, а сам Фума поднимает лопату с земли, собираясь уходить на свой. Но чужой возглас заставляет его остановиться, с беспокойством взглянув в его напуганное лицо. — Что случилось? — спрашивает он, но не успевает закончить вопрос, как парень тут же указывает пальцем куда-то в сторону города ровно на стоящую на возвышенности фигуру в чёрном плаще с накинутым на голову капюшоном, что полностью скрывает лицо тенью.  — Там авари! — подтверждает он его догадку, но слишком громко, тут же заставляя ближайших рабочих обернуться на свой голос. — Мы будем что-то делать?? Их становится всё больше! Фума смотрит вперёд: к чёрной фигуре присоединяется другая, склоняясь к чужому капюшону, будто что-то шепча, а рука поднимается выше, выставляя указательный палец в их сторону. Через мгновение к ним подплывают другие, словно паразиты, распространяющиеся по поверхности с невероятной скоростью, и все смотрят на рабочих. Точнее, только на одного из них. Спина холодеет, сердце начинает биться чаще, но решительный шаг делается вперёд, а не назад, и широкая спина закрывает собой парня, что, кажется, от страха уже начинает дрожать. — Прогоним, — твёрдо отвечает Фума, а после оборачивается к нему через плечо, смягчая тон голоса, лишь бы не напугать ребёнка ещё больше. — Иди на свой участок, я разберусь. Он крепче перехватывает лопату, как самое надёжное оружие, и едва парень исчезает из его поля зрения, кидает взгляд на обеспокоено смотрящего на него рабочего, а после кивает в сторону ненавистных культистов, и уверенно разворачивается к ним сам. Он делает шаг ближе, замечает, как замирают чёрные фигуры, но едва собирается начать взбираться наверх из ямы, чувствует, как чужая рука крепко сжимает его запястье. — Не иди к ним, — просит мужчина, оставшийся стоять рядом. — Они только этого и ждут. — Их надо прогнать отсюда, — качает головой Фума, оборачиваясь к нему. — Я знаю, что они не станут нападать на толпу, но эти фанатики пугают детей.  — Не рискуй собой снова, — вздыхает мужчина, за руку потянув его на себя. — Рано или поздно они уйдут. Ты никак не поймёшь, что им не нужен никто из нас, кроме тебя. Фума сжимает губы в тонкую линию, вновь оборачиваясь к фигурам в чёрных плащах. Они стоят неподвижно, словно застывшие статуи или хищники, ожидающие, пока добыча сама попадёт к ним в руки. Их разум поглотил туман неправильной веры, они все живут одинаково, как безвольные рабы, прогнувшиеся под сомнительную систему, позволив властвовать над собой странному духу, обещающему им свободу действий и мысли, а на деле лишь сильнее загоняющему в ловушку. В груди что-то неприятно колет, но прикосновение тяжёлой руки к спине выводит из задумчивости, заставляя обернуться на себя. — Не обращай на них внимания, — проговаривает мужчина, сам неприязненно косясь на чёрные фигуры. — Они не станут подходить ближе. И отпускает его, перекладывая лопату из одной руки в другую, направляясь к толпе рабочих, а Фума вздыхает, в последний раз поднимая взгляд на культистов, что никак не собираются двигаться с места. Но одна фигура отбивается от общей массы, отходя в сторону, будто крадясь, с явным намерением покинуть их общество. И Фума замирает, когда чужой капюшон слегка спадает с лица, открывая его правильные изящные черты, а взгляд сталкивается с чужим, и в блеске тёмных глаз, чем-то напоминающие ему щенячьи, он улавливает до боли знакомое тоскливое чувство. Сердце пропускает удар. Но уже в следующую человек натягивает капюшон сильнее, скрывая лицо, оборачивается на других культистов и в одно мгновение срывается с места, исчезая в лёгком тумане, спустившимся на город. А следом за ним, будто только отойдя от шока, устремляются и другие, забывая свою первоначальную цель. Вопросы лезут в голову, тело само дёргается вперёд, но усилием он останавливает себя. Что происходит, Фума не знает. Но спина холодеет снова, а к горлу подкатывает ком из смешанных чувств и страшных догадок.

***

Стол завален хламом: различные инструменты от небольших ножей до гвоздей и деревянных и железных обломков лежат хаотично по всей поверхности, будто кто-то скинул их туда, не глядя. На табуретке, сгорбившись, сидит парень: рукава серой, грязноватого оттенка, кофты задраны по локти, чёрные волосы убраны с лица кривым ободком, а на носу сидят тяжёлые очки с толстыми увеличительными в несколько раз стёклами — единственное собранное им приспособление, что ни разу не сломалось и даже не потрескалось за всё время использования. Руки в потрёпанных перчатках без пальцев с тёмными пятнами держат причудливый механизм с остановившимися шестерёнками — парень роется в его внутренностях, двигает пружины, даже трясёт для большего эффекта, но двигаться шестерёнки категорично отказываются. Внезапно одна из пружин вылетает, заставляя парня резко отпрянуть, чтобы она не прилетела ему в лицо, и из уст непроизвольно вылетает грубое ругательство, а взгляд с сожалением бегает по механизму, что сразу начинает разваливаться на части. — Да как так?… — бурчит он себе под нос. Брови сходятся на переносице, табуретка громко двигается по полу, придерживаемая одной рукой, прямо ко столу, но едва парень успевает разложить все детали на нём, как с нижнего этажа звучит знакомый громогласный голос. — Маки, спустись сюда! — не просьба, а приказ. И Маки разочарованно вздыхает, но оставляет поломку на столе вместе с очками, а сам резво поднимается с табуретки, широкими шагами преодолевая расстояние из одной из комнат до лестницы и, перепрыгивая через две ступеньки, прибегая на первый этаж. В отличие от его собственной комнаты, здесь царит идеальный порядок: на поверхности деревянной стойки ни единой лишней вещи, на полках ровно сложены образцы изделий, готовых поступить в продажу, простейшие станки стоят в дальней части помещения, а инструменты, каждый на своём месте, разложены в соответствующем сундуке и на полках, закрепленные прибитыми к ним железками, чтобы не упали. Мужчина лет пятидесяти с жёстким непроницаемым лицом и седеющей головой стоит в кожаном фартуке, вытирая руки о ворсистое полотенце. Перед ним клиентка — женщина лет тридцати в простом тёмном платье, держащая в руках грубые ботинки с отходящей от них подошвой, и Маки тяжело вздыхает, заранее понимая, какое задание его ждёт. — Займись этим, — он указывает на ботинки, которые протягивает ему женщина. Маки не сдерживает разочарования: морщит нос и поджимает губы, за что тут же получает несильный удар ладонью по плечу и тяжело вздыхает, осознавая своё безвыходное положение. — И не ной. Маки закатывает глаза, но в голове будто щёлкает выключатель, неожиданно рождая новую идею, и вот на лице уже растягивается широкая и доброжелательная улыбка, лишь бы вызвать доверие у потенциальной покупательницы. — У меня есть для вас отличное предложение! — бодро начинает он, делая шаг ближе к удивлённой женщине. — Недавно я разработал конструкцию, что должна будет крепиться к ботинкам и держать подошву. Второй раз точно не отойдёт… Он набирает в лёгкие больше воздуха, собираясь и дальше рекламировать своё изобретение, но грубая мужская рука резко закрывает ему рот, а мастер недовольно качает головой. — Не слушайте его, — хмурится мужчина и косится на Маки, что активно пытается оторвать чужую ладонь от своего лица. — Он часто несёт бред, не обращайте внимания.  Женщина робко кивает, всё же протягивая им вещь на починку, а когда за ней закрывается дверь, мужчина, наконец, отпускает парня, заставляя того возмущённо уставиться на него, но сразу пресекает любые гневные тирады. — Все твои изобретения ломаются, давно пора с этим смириться и не портить жизнь невинным людям, — грубо бросает мастер, всовывая ботинки в его руки. — Лучше займись, наконец, чем-то полезным. — Тогда какой, вообще, смысл в нашей работе, если мы не можем улучшать жизнь этих самых невинных людей?? Почему мы должны всю жизнь топтаться на одном месте?? Время ведь тоже движется вперёд, так почему….? — Мы чиним, а не изобретаем, Маки. Вбей уже себе это в голову. Мужчина разворачивается и уходит, давая понять, что диалог закончен, а Маки продолжает стоять, прижимая злосчастные ботинки к своей груди. Досада от гложущей несправедливости бурлит внутри, заставляет пальцы сжиматься в кулаки, а губы в тонкую линию. Это неправильно. Так нельзя. Нельзя прожить всю жизнь, будто застыв во времени, словно стрелки часов остановились, а всё вокруг замерло. Маки никогда этого не понимал и вряд ли однажды поймёт, но точно знает, что ещё немного, и он здесь сгниёт, прямо как доски в некоторых домах на окраине, на которые всем давно стало плевать.  Но так просто сдаваться он не собирается. Маки решительно поднимает голову, оборачиваясь назад, убедившись в том, что мастер скрылся в соседней комнате, а после бежит ко входной двери, раскрывая её и выбегая на улицу, мотая головой по сторонам, пытаясь понять, в какую ушла та женщина. Но едва успевает отскочить назад, когда прямо перед ним проносится фигура в чёрном плаще. Чужой капюшон так и норовит слететь с головы от сильного порыва ветра, но человек придерживает его руками, натягивая прямо на лицо. Он несётся вперёд, не глядя на то, что находится перед ним, а позади, будто в погоне за этим человеком, бегут две другие такие же чёрные фигуры. Маки недоумённо хмурится, но действует быстрее, чем успевает сообразить: он делает шаг вперёд, а после ещё один, переходя на бег, и резко хватает за край плаща одного из них. — Эй! — громко окликает их он, заставляя обе фигуры остановиться, но под капюшонами в его сторону устремляются разъярённые лица, и Маки делает шаг назад, поднимая одну свободную руку вверх и виновато улыбаясь. — Простите, обознался. Беглец успевает скрыться за поворотом, а Маки, как ни в чём не бывало, разворачивается в сторону дома, нарочито громко насвистывая какую-то весёлую мелодию и с самым невозмутимым видом отправляясь назад, пока никто из фигур не понял, что помешал он им специально. Человек в плаще бежал к стене. А та женщина всё равно уже ушла. 

***

Холодный ветер бьёт по лицу, чёрный капюшон слетает с головы, но пальцы крепко цепляются за ткань — страх сильнее. Он охватывает всё тело, заставляет сердце в груди бешено стучать, а адреналин подскакивать в крови. Дыхание сбивается, воздух отказывается поступать в лёгкие, застревая где-то в горле и с шумом вылетая обратно, а ноги уже болят, кажется, с секунды на секунду готовые перестать функционировать. Но он бежит, даже не думает останавливаться, потому что за ним гонится смерть в таких же чёрных плащах. Они преследуют его по пятам, в одно мгновение почти хватают за край развивающейся на ветру ткани, но та выскальзывает из чужих цепких рук, а его сердце пропускает удар, заставляя ускориться ещё сильнее. В ушах стоит звон, в глазах — слёзы, а мысли в голове путаются в бесконечный рваный клубок, заставляя тонкие струйки течь по щекам, и ведь даже дождём сейчас прикрыться не получится. Вокруг пролетают дома и люди, что кричат ему вслед ругательства, отскакивая от несущейся на них фигуры, но он не слышит — он слышит лишь звон и видит стену. А за ней должно быть безопаснее. За ней нет культа, нет Варны, нет людей, что с презрением смотрят на фигур в чёрных плащах и нет лиц с пустыми взглядами, полные смирения и слепого повиновения. Идти к ним было ошибкой, но жаль, что он понял это слишком поздно.  Громкий оклик приводит его в чувства, но он лишь на секунду оборачивается, замечая, как какой-то молодой парень в серой кофте и клетчатых штанах хватает за плащ одного из его преследователей, и это шанс — единственная возможность скрыться. Он шмыгает носом в попытке взять себя в руки, ускоряет бег на последнем дыхании, резко заворачивая за угол, исчезая в другом переулке, но всё ещё не останавливается, пока не убеждается в том, что больше не слышит топота чужих ног прямо за своей спиной. Он спотыкается, теряет равновесие и падает на каменную дорожку, больно ударяясь локтями и ладонями, а в горле будто резко пересыхает, и воздух из лёгких исчезает за мгновение, заставляя его тут же хватать его ртом, пока голова не закружилась, а в глазах не потемнело. Последние силы он тратит на то, чтобы забиться в угол между бочками и деревянными ящиками, но сердце продолжает стучать уже в ушах, а виски простреливает сильная боль, заставляя его прижаться лбом к собственным коленям, жмурясь. Стена совсем близко, но всё ещё слишком далеко. А за ней свобода, и она обязательно освободит его от оков вины, колющей внутренности острыми шипами, и тоска по родным глазам перестанет разъедать его изнутри.