Дети Дождя

Холодный ветер обдувает лица, залезает под плотную одежду и проникает сквозь ткань, заставляя кожу покрываться мурашками, а тело мелко трястись. Ливней не было, но были короткие, моросящие дожди, что оставляли неприятные ощущения от влажной ткани на телах и заставляли липнуть к ним всю грязь и мокрые опавшие листья. В городе от холода спасали свечи и закрытые помещения, в которых сохранялось какое-никакое, но тепло. Но здесь у них была лишь палатка, в которой не хватает места для всех девяти.  И Кей ни капли не сомневался в том, что именно он раз за разом будет оставаться снаружи. Под дождём, под холодным ветром, слыша, как скрипят ветки где-то впереди, и видя, как позади него гуляют тени. Это страшно, но, наверное, за всё время, что он находился в культе, Кей успел приобрести иммунитет. Варна ужаснее мелких духов, что ищут, как бы незаметнее подобраться к ним по ночам. Эти тени даже не пугают — они лишь заставляют тело напрячься, чтобы не упустить момент, когда слух начнёт улавливать чужие голоса, которые, на самом деле, звучат лишь в его голове, а тьма будет обволакивать всё вокруг. Пугает лишь скрип, отдалённо напоминающий шаги, но он ещё слишком далеко, чтобы обнаружить их здесь. А ещё у них есть костёр. Он должен их защитить. Должен же? Кей не чувствует тепло от костра, он прижимает ноги к себе, кладя на грязные колени голову, краем глаза наблюдая за Ыйджу, что точит о камень нож и тихо переговаривается о чём-то с Николасом, он почти не слышит слов, лишь видит, как двигаются чужие губы. Они охраняют их ночлег, а Кей — просто лишний груз, который выкинули на улицу. И именно тут ему самое место. Он прижимает ноги к себе сильнее, отворачивает голову в другую сторону, глядя на чернеющий лес. Кажется, где-то там вдалеке вновь гуляют тени — Кей видит, как они приобретают странные очертания, будто заставляя нечто невидимое перемещаться по ним. Наверное, это ундуме. Кей их не боится, сердце в груди бьётся ровно, а вместо паники в мыслях лишь привычная тревога, постепенно отравляющая всё тело. Они не подойдут ближе, боясь огня, но Кей не хотел бы услышать голоса, зовущие его в самую чащу. 

***

Кашель сопровождал их всю жизнь, боль в горле и лёгкая простуда уже давно перестали кого-либо волновать, создавая лишь неприятный фон, на котором выполнялись другие ежедневные задания. Сырость, влага, грязь — всё вокруг будто приковывает к себе болезни, заставляя детей и стариков страдать, в отчаянной попытке перебороть ужасные симптомы, ведь лекари не всегда могут спасти от неминуемой гибели. У молодых, к тому времени, как они подрастают, организм вырабатывает иммунитет к холодному отравленному воздуху и влаге, а у взрослых он становится сильнее, пока старость не забирает с собой все их жизненные силы. Но не у всех этот иммунитет силён с самого начала.  Когда впервые Кей почувствовал боль в горле, он не обратил на неё внимания — скоро пройдёт. Когда кашель стал накрывать его чаще, он проигнорировал — и это пройдёт. Но когда слабость в теле вдруг начала мешать двигаться, голова будто налилась свинцом, и стало слишком жарко даже во время ветра, Кей всё-таки задумался над собственным состоянием, и выводы казались неутешительными. Но им всем будет плевать. И, возможно, если слабость окончательно свалит его с ног, а потяжелевшее тело не позволит пошевелиться, будет даже лучше для них всех. Разве что Джо, наверное, расстроится. Может быть, ещё Таки, но он просто добрый человек, и он ещё не знает, как глупо и как ужасно Кей поступил. Вступать в культ было ошибкой — это он понял давно, ещё там, находясь в центре очередного ритуала по призыву древнего духа, видя эти пустые, одинаковые лица, полные слепого повиновения. Видя, с каким равнодушием заносится кинжал, с какой жестокостью проливается кровь и с каким благоговением человек в чёрном плаще взывает к Варне. а Великий Дух молчит, будто насмехаясь над всеми их жертвами. Будто они ничего из себя не стоят, а все эти действия были совершены напрасно. И собственная метка на плече вдруг начинает неприятно зудеть, словно призывая соскрести себя ногтями, стирая прямое упоминание культа в своей жизни.  Но, один раз придя в культ, из него ты больше не сбежишь. И это далеко не оправдание слабых духом лиц.  Кей резко останавливается, закашливаясь, слегка сгибаясь, будто это поможет вывести всю мокроту из лёгких, а рукой хватается за ствол ближайшего дерева. Он уже успел прилично отстать, пока никто на него даже не обернулся, принимая, как данность, отсутствие лишнего груза. И он даже не удивится, если, когда поднимет взгляд, никого перед собой не увидит. Но поднять взгляд Кей не может, не может даже заставить себя выпрямиться, пока горло продолжает драть, как наждачкой, а голова вдруг начинает кружиться. И он пошатывается, крепче пытаясь ухватиться за ствол.  Ноги становятся ватными, голова гудит, а шум вокруг становится тише, будто он падает в глубокое озеро, утопая на самое дно. Проносится ужасная мысль о том, что, если он потеряет сознание сейчас, то духи его найдут. Обнаружат в первую очередь и убьют. Или превратят в себе подобных, что явно будет только хуже, ведь по следу Кея можно будет отыскать и остальных. Но ноги уже подкашиваются, заставляя его упасть на колени, прислонившись виском к стволу дерева, а картинка перед глазами будто размывается, и перед собой Кей видит лишь чей-то силуэт, бегущий прямо к нему, пока мир вокруг окончательно не затухает.

***

Болезни ломают самых слабых, но Фума не совсем согласен с этим утверждением. Здесь они ломают всех, и было удивительно, что за всё время пребывания в лесу, никому из их компании не стало хуже. Казалось, что хотя бы в этом удача на их стороне, но Фума ужасно ошибался.  Он не хотел обращать внимания, как это делают все остальные, но раз за разом всё равно оборачивался назад, на Кея, видя, как чужие движения постепенно становятся медленнее, кожа краснеет, как при жаре, а в глазах появляется тот самый болезненный блеск. Чужое горло начинает разрывать кашель, и, кажется, будто Кей тратит все последние силы на то, чтобы идти ровно и поспевать за ними, хотя уже с радостью бы рухнул на землю и заснул на несколько суток подряд. И сердце странно болезненно сжимается в груди, а чувство волнения кажется чем-то… неправильным. Будто он не должен переживать, должен думать, что Кей заслужил, что таким образом искупит все свои грехи. Но физическая боль не должна заменять стыд и раскаяние — Фума не жесток, он это понимает. И с каждом минутой становится всё сложнее подавить в себе порыв подойти к нему и взвалить на себя чужое тело, чтобы хоть как-то облегчить ему путь.  Фума смотрит назад. Кей снова отстал, снова начал плестись, смотря себе под ноги, будто следя за тем, чтобы не споткнуться о ветку или корень. Но чужие шаги становятся всё медленнее, Фума почти сам ощущает, какой тяжестью наливается его тело, как ноги перестают его держать, а по голове словно ударили чем-то тяжёлым, но боль всё никак не проходит ни через минуту, ни через пять. И Кей останавливается. Фума останавливается прямо за ним, невольно тормозя и всю компанию. Они все оборачиваются назад, краем глаза Фума видит, как Таки начинает вертеть головой, будто пытаясь понять чужую реакцию и без слов призвать к действию, уже сам будучи в шаге от того, чтобы рвануть к Кею. Фума никогда не понимал, как можно не испытывать негативных чувств к предателям, а ведь все культисты в большей или меньше степени такие. Но, возможно, Таки просто ещё не познал той боли, которая даже спустя годы продолжает ныть в груди. Фума смотрит вперёд: видит, как почти одновременно хмурятся Харуа и Юма, а последний вовсе фыркает, отводя взгляд, видит, как с непонятной эмоцией переглядываются Николас и Ыйджу, как Маки подходит к Харуа, потянув его за край рюкзака, а после указывает на палатку, как Джо кладёт ладонь на плечо Таки в успокаивающем жесте, а сам начинает что-то искать в собственной сумке. И в собственной голове будто щёлкает переключатель, выводя на свет совершенно новую мысль: они сами не будут ничем не лучше культистов, если бросят больного человека умирать в лесу, и это понимают абсолютно все. А Фума не хочет его бросать. Как бы не было больно, как бы не было обидно и противно от одной мысли о том, что много лет безусловной любви и понимания разрушились лишь от одного решения, которое от импульсивного и эмоционального Кея, наверно, даже стоило ожидать, а Фума просто не смог уследить.  Возможно, он безнадёжный идиот. Но, когда Кей вдруг пошатывается, падая прямо на землю, Фума не даёт себе и секунды на раздумья, тут же бросаясь к нему, сам опускаясь на колени и подхватывая чужое тело, не давая тому удариться о землю. Его глаза закрыты, даже сквозь одежду чувствуется, как горит кожа, и, кажется, его даже трясёт, словно в лихорадке, и снова сердце Фумы болезненно сжимается при одном взгляде на него. — Поставьте палатку, нам нужен привал, — просит он, оборачиваясь назад к остальным. Фума слышит, как тихо возмущается Харуа, а Юма поддакивает ему, хоть и кажется, будто оба ругаются с пустотой, как тяжело вздыхает кто-то со стороны Николаса и Ыйджу, как начинает суетиться Таки, а Маки быстро присоединяется к нему, помогая с палаткой, и один лишь Джо продолжает существовать так же тихо, как и всегда, но Фума уверен, что он тоже там, вместе со всеми.  И впервые его собственные действия начинают казаться ему правильными.

***

Кей не знает, через сколько часов, а, может, суток он наконец приходит в себя. Но вместо ожидаемого холода и сырости, тело ощущает обволакивающее тепло, а одежда будто уже давно высохла по непонятным причинам. А на лбу лежит холодная влажная ткань, только вот от неё становится как-то даже легче. Кей разлепляет глаза, поначалу даже не понимая, где он находится: коричневые стены, такой же потолок и пол, а само помещение кажется таким маленьким, будто ещё немного, и оно уменьшится ещё в разы, расплющив его, но, наверно, это лишь потому что перед глазами у него мир всё ещё плывёт, а сфокусировать взгляд ни на чём не выходит. Кей моргает пару раз, пытаясь придти в себя. Он хочет сесть и подняться, но вдруг понимает, что не может это сделать, потому что обёрнут в плед, будто в кокон, и даже рук из него достать не получается, а, может, к нему просто всё ещё не вернулись силы, отчего плед на нём кажется слишком тяжёлым, но эта тяжесть не душит и не давит собой. Скорее, наоборот, будто даёт ему опору. — Ты очнулся? — вдруг слышит он знакомый обеспокоенный голос, и в сердце что-то больно колит. Кей переводит расфокусированный на Фуму, пытаясь собрать из пятна перед собой образ родного человека, но тот вдруг начинает двигаться, так и не давая ему получить плоды своих усилий. — Не вставай, лежи, я только поменял компресс, — просит он. И Кей покорно замирает, постепенно совсем переставая понимать, что происходит. — Я умер?… — тихо и хрипло спрашивает он, а в следующую секунду начинает кашлять, чувствуя, как дерёт горло. — И не надейся, — фыркает Фума. — Но почему?… Кей видит, как Фума поворачивает к нему голову, но его вопрос считывает удивительно точно, будто залезая к нему в голову и читая мысли так, как может только он. — Мы не изверги, чтобы бросать человека погибать в лесу, — вздыхает он. Кей молчит, пытаясь пропустить эту мысль сквозь фоновый шум в ушах, боль в голове и ломоту во всём теле, чтобы обдумать ту и осознать, но не успевает он ничего ответить, как в палатку заглядывает ещё одно размытое пятно, и в чужих резких движениях и тихому фырку он узнаёт Юму. — Жив, удивительно, — бурчит он как-то даже недовольно, но больше ничего не говорит, вылезая из палатки, и Кей слышит лишь то, как Юма повышает голос, обращаясь к человеку за её пределами. — Джо, он живой! — Сейчас тебя полечат, — говорит, в свою очередь, Фума. Кей снова смотрит на него, кажется, на чужом лице появляются очертания улыбки, а сам голос вдруг звучит так мягко, что у Кея появляется ощущение, будто на мгновение он перенёсся далеко в прошлое, когда такой тон он слышал каждый день в свою сторону. На душе становится тоскливо, но он чувствует, как Фума поправляет плед, натягивая его выше, будто пытаясь перекрыть любой доступ к холоду на улице, и тоскливо чувство перемешивается с чем-то тёплым и давно забытым.  В палатке появляется новый человек, в чужом тихом голосе Кей слышит Джо, а Фума поднимает его, заставляя сесть и опереться на себя, чтобы не тратить больше сил. И Кей облокачивается на него, неожиданно для себя понимая, что занял слишком удобную позу, чтобы пытаться как-либо двигаться ещё, а Фума, кажется, обнимает его, и в горле встаёт ком, но, даже если бы Кей захотел, заплакать сейчас он бы не смог. Джо садится прямо перед ними, протягивая ему чашку отваром, пахнущим чем-то травяным, но не даёт Кею взять ту в дрожащие руки, которые тот пытается достать из кокона, сам поднося чашку к его губам. — Выпей это, — тихо просит он. И Кей повинуется, открывая рот и позволяя горячей жидкости попасть в горло, обжигая то. Отвар горький, с привкусом непонятной сушёной травы и ещё чего-то, что он сразу не сможет вспомнить. Кей морщится, но допивает тот до дна, потому что Джо не убирает руки, а после припадает головой к плечу Фумы, наблюдая за тем, как Джо прижимает чашку к себе и поворачивает к тому голову, что-то тихо спрашивая у него. Но Кей уже не слышит. Почему-то его начинает клонить в сон, а по телу расплывается странное тепло, будто перекрывающее собой всю ломоту и боль, и глаза начинают слипаться, а сам он уже полностью ложится на Фуму, даже не замечая, как поворачивает голову и жмётся к нему сильнее, а тот крепче обнимает его за плечи и талию, удерживая в том же положении. И постепенно все звуки вокруг начинают затихать, а размытая картинка перед глазами расплываться ещё сильнее, пока окончательно не затухает снова. Но теперь Кей уверен, что после этого сна сможет проснуться.