Цветение

Экубо всего лишь хотел увидеть злополучную фотографию и посмеяться? Может, и так. По крайней мере, до того, как Рейген отмахнулся от его подначек и бесцеремонно ушёл от темы. Теперь Экубо двигало древнее, неколебимое правило «запретный плод сладок». Рейген, по сути, запретил ему смотреть на эту фотографию — а значит, Экубо обязан был её увидеть. Из упрямства, из принципа, из его природы… Рейген очень кстати бросил на столе кошелёк, сбежав в массажную со своими важными переговорами. Скорее всего, водительские права он держит именно в кошельке, а вместе с ними и свою отвратительную фотографию. Экубо подобрал открытый кошелёк со стола и принялся исследовать вложенные туда карточки. Несколько визиток Рейгена, чья-то чужая визитка, абонемент в прачечную, абонемент в парикмахерскую, абонемент… в океанариум. Экубо, со всеми его пристальными наблюдениями, даже не подозревал, что Рейген такой большой любитель подводной жизни. Следующей он нашёл карточку волонтёра в приюте для собак. Это подозревать было даже чересчур просто. Экубо тихо усмехнулся и вытащил следующую карточку. Того, что открылось его взору, он предсказать не мог, даже если бы имел самую острую интуицию и все пророческие способности мира. Он держал в руках портрет: нарисованные от руки зелёные волны, красные кружки, лиловые губы… фигуристый нос, изображённый удивительно аккуратно и точно, и внимательные, приветливые глаза. Таким Рейген его видел. Таким решил вложить в свой кошелёк и носить у груди… Что-то внутри будто бы щёлкнуло: какой-то замочек был отперт, и в следующий миг Экубо узнавал только рисунок на карточке, но не себя самого. Он горел, не едким пламенем мести, не пожирающим изнутри желанием силы и признания… а огнём плавным, мягким, но таким горячим, что ладони должны были прожечь бумагу, и он выронил свой портрет из рук. В один момент Экубо переполнился и выплеснулся из своих границ, хотя на вид оставался целым, таким же маленьким, как обычно. И его захлестнуло осознание: если бы у него было сердце, оно бы сейчас колотилось. Экубо никогда прежде не ощущал так остро отсутствие собственного сердца. С каждой мыслью — всё более быстро, более жадно, более певуче. Рейген хранил в кошельке его изображение, мягко, старательно вырисованное цветными карандашами. Вся комната преобразилась и окрасилась невозможно яркими цветами: они переливались, от зернистых карандашных штрихов до светящихся мазков жидкого солнца. Всё стало таким светлым и прозрачным… Рейген хотел видеть Экубо и помнить о нём, и внезапно он существовал где-то ещё… В чьём-то кармане. В чьих-то мыслях. Чьи-то руки несли его, кто-то берёг его в ловких ладонях. Неужели… он на самом деле так драгоценен?.. Это могла быть и шутка — дёрнулась внутри у Экубо холодная струна. Даже с такими старательным и бережным начертанием?.. Нет, нет, могло быть и не всерьёз, могла быть и другая причина, и Экубо хотел подобрать карточку снова… и снова обмер. Она теперь лежала на столе оборотной стороной вверх, а там было написано, твёрдо и ясно: «Он мой друг». Рейген, Рейген. Рейген, Рейген, Рейген… Его голос доносился из соседней комнаты. Переговоры шли к завершению. Экубо видел щёлку приоткрывшейся двери и действовал на инстинкте: быстро вложил карточку на место и бросил кошелёк на стол, затем метнулся к потолку и исчез прежде, чем Рейген успел увидеть его горящим. И расплёсканным. И разделённым на несколько слоёв «себя». И каким ещё его угораздило сделаться из-за какого-то крохотного рисунка… Экубо нужно было скрыться, и привести себя в порядок, или хотя бы понять, о котором «себе» позаботиться. Он сбежал, хотя не так давно дал себе обещание делать это реже, чем в прошлой жизни: теперь-то, казалось, поводов почти и не будет… И вот что получилось. Но сейчас он всё равно не мог больше уместить себя ни в каких четырёх стенах.