Всё, что я с тобой могу

Бомгю — почти шесть лет. Церковь пахнет воском, мраморный пол переливается отблесками света от витражей, а свечи мерцают, как звёзды в рождественской сказке. Бомгю стоит на коленях перед алтарем, с ровной спиной, сосредоточенно складывая ладони и мысленно обращаясь к ангелам: Я хорошо себя вёл в этом году. Поэтому на Рождество хочу мишку, который разговаривает, мармелад в виде динозавров, летающего робота с мигающими глазами и… И чтобы Чхве Ёнджун — умер. … Аминь.

*****

Ёнджуну — шесть лет. И его единственный грех в его шестилетней жизни — то, что его перевели в новую старшую группу под Рождество. В ту самую, где у Бомгю уже было его королевство, построенное из успехов на утренниках, наклеек и детских симпатий. Поначалу Бомгю даже не осознаёт всех масштабов катастрофы. Ёнджун же в первые часы всего лишь хрупкий потерянный котёнок. Жмётся к воспитательнице, смотрит в пол, крутит в пальцах игрушечный самолётик. Даже мяукает в приветствии так тихо, что слова приходится угадывать. Но после тихого часа Ёнджун перекрикивает звонким смехом настолько всех, что даже Бомгю. Ёнджун носится по всей группе (срывая замечания одно за другим!), меняется наклейками (ещё и с девочками!), выклянчивает разрешение на постройку форта из подушек (у самой строгой воспитательницы!). Бомгю захлёбывается словами, пытаясь во всей красе разъябедничать прямо в раздевалке маме всё, что случилось!!! сегодня!!! в садике!!! (Мама не верит, что всё было прям настолько !!! вот так плохо с новеньким. Она смеётся, поправляет на Бомгю шапку и говорит, что не стоит так переживать, вы ещё подружитесь, ты же со всеми в группе дружишь, ну чего ты так злишься?).

*****

Ну потому что ни о какой дружбе речи быть не может и спустя две недели. Ёнджун нравится воспитателям — он улыбается так, будто у него внутри спрятано лето, а ещё может объяснить правила игры даже тем, кто вообще никогда в неё не играл. Ёнджун нравится мальчишкам — он первый зовёт их в догонялки, а ещё в легкую делится своим набором из двадцати фломастеров. Ёнджун нравится девчонкам — он тащит их «пойдемте с нами в пиратов, чего вы вечно в стороне сидите?», а еще одной из них отдает свою повязку капитана корабля. (Ёнджун нравится даже ангелам — он же до сих пор жив). Но раньше все восхищались Бомгю. Его слушались. Его любили. Ему отдавали капитанские повязки. Теперь все смотрят только на Ёнджуна. Его слушаются. Его любят. Даже если его капитанская повязка теперь на девчонке. Почти шестилетняя гордость Бомгю изводится, психует, обижается; и не может с этим справиться. (Ёнджун вызывает болезненную смесь эмоций. Хочется и подражать, и уничтожить).

*****

Всё взрывается в самый обычный момент — Ёнджун стоит в центре группы, копаясь в своем пенале, ища карандаш перед уроком. На замке его пенала болтается новый брелок. Мордочка щенка с большими ушами. Тот самый брелок, который был призом за сценку на выпускном утреннике пару дней назад. У Бомгю тоже есть такой брелок — его тоже похвалили. Только он не запнулся ни в одном вызубренном слове. А Ёнджун забыл половину своего стиха и нёс какую-то чушь на ходу. Но на Ёнджуна всё равно смотрели с улыбкой. Родители, воспитатели, дети - все-все-все. (И даже Бомгю). Бомгю кажется, что брелок Ёнджуна блестит ярче, чем все брелоки этого мира. Бомгю кажется, что у Ёнджуна всегда в руках все самое красивое, желанное и нужное Бомгю. Отчаянно-обиженное сердце ОРЁТ, ВЫТАЛКИВАЕТ и ТРЕБУЕТ сделать ЧТО УГОДНО. Бомгю резко срывается с места и несется вперед, врезаясь в Ёнджуна со всей дури. Потому что ему до боли срочно нужно сейчас Ёнджуна толкнуть, ударить, сбить, выкинуть весь гнев — злой, жгучий, закипающий. Просто что_угодно_сделать-сделать-сделать-СДЕЛАТЬ с Ёнджуном в своей жизни. Ёнджун глухо валится на пол, а Бомгю летит следом, больно ударяясь коленями и локтями. И дальше — ВСКРИК. Резкий, болезненный и ужасно режущий слух. Уже в медпункте Бомгю катается по кушетке со всей своей экспрессией; зовёт сразу всех, захлёбывается крупными слезами и выворачивается всем телом. Он не понимает, болит у него что-то или нет, но выбрасывает наружу смешанный микс истеричных эмоций. Ёнджун сидит на стуле, напротив кушетки, аккуратно прижимая к себе левую руку; он заплаканный, его глаза красные и блестящие от слез, а лицо морщится из-за острой боли в руке. Но Ёнджун молчит. Ни звука не издает с тех пор, как их вдвоем втащили в медпункт и Бомгю оккупировал кушетку своими метаниями. Медсестра возится только с Ёнджуном: называет его “милый”, говорит, что у него перелом руки, “но будь сильным и не переживай, зато будет весело разрисовывать гипс”, успокаивает его тем, что уже позвонила его маме. И она скоро приедет. Весь мир по-прежнему вращается вокруг Ёнджуна, а голос в рыданиях срывает даже не он. Бомгю медсестра называет “артистом”, говорит “у тебя нет даже синяка, прекрати корчиться тут”, и строго отчитывает “зачем ты вообще на него налетел?!”. Весь мир до сих пор вращается вокруг Ёнджуна, в то время как Ёнджун тревожно и растерянно смотрит только на Бомгю. — Это я в него случайно врезался, — неожиданно тихо говорит Ёнджун, и Бомгю замолкает на вдохе, прислушиваясь к его словам в каком-то ужасе. — Пожалуйста, не ругайте его.

*****

Бомгю никто не ругает. И это доводит его до кошмарной истерики ночью. Он будит родителей, они волнуются, обнимают, закручивают весь мир вокруг только Бомгю, делают ему какой-то чай и ласково-ласково расспрашивают, пытаясь добиться хоть одного слова: — У тебя что-то болит? Что болит? Где болит? Колено? Локоть? Живот? Голова? Что случилось? Бомгю ревёт так, что не может вдохнуть — от стыда, вины и чего-то огромного, тяжёлого, что он даже объяснить не может. У него просто что-то сильно внутри болит. ОЧЕНЬ. СИЛЬНО. БОЛИТ.

______________________________________________

Ёнджуну — тринадцать. Его много что интересует по жизни: как создавать домашние лимонады, как вымолить разрешение раскрасить кроссовки по своему дизайну, как делать самые крутые трюки на новом скейте и как попробовать все вкусы Baskin Robbins. Но больше всего его интересует: — Как перевестись в другой класс? — уточняет он у мамы, у которой после родительского собрания к нему очень много нотаций. — Нет, подожди, а с чего это я должен переводиться? Как его перевести в другой класс? — мама строго и крайне терпеливо поджимает губы, и Ёнджун опускает взгляд в пол; ему сейчас точно влетит, но его досада всё равно упрямо шепчет: — Пусть сам валит. Все только обрадуются. (Влетает, как и ожидалось). Потому что Бомгю — почти тринадцать. И у них общий район, общая школа, общий класс, общий «неуд» за поведение в конце первого семестра, а сейчас и явно общая проблема — разбор полётов с родителями после школьного собрания. Но это исключительно Бомгю, как уверяет Ёнджун, стоя в гостиной на месте своей казни: — Отвлекает, перебивает, обзывается и специально неправильно подсказывает ответ, когда я решаю пример у доски! (Сердце греет хотя бы то, что Бомгю сейчас отгребает дома сто процентов мощнее, чем отгребает он. Мама Бомгю один раз, ещё в первом классе, так коротко и твердо посоветовала им двоим вести себя в школе потише, что они неделю жили на полнейшем беззвучном). После этой встречи Ёнджун считает свою маму самой мировой и доброй на свете. Даже сейчас она по итогу устало вздыхает и мягко вызывает его к совести: — Ты же взрослый, ты же ответственный, ты же у меня вообще самый хороший, зачем ты на это поддаешься? Ну и ещё говорит: не списывай ни у кого, думай своей головой, и все свои гулянки на улице после занятий увидишь только тогда, когда я увижу идеально закрытый второй семестр. Короче, вводит комендантский час. Ёнджун пробует дополнительно что-то наворчать на Бомгю — ему прилетает ещё один лёгкий подзатыльник. — Всё, понял, ладно. Я старший, я ответственный, я хороший. Договорились.

*****

Ну. Ёнджун реально безумно старается. Бомгю сидит за дальней партой у окна. Солнечный свет падает так, что его волосы блестят, как у персонажа из дурацкой манхвы. На столе порядок, как в музее: пенал, линейка, ручка, стопка книг — как будто даже грязь боится прикасаться к этому столу. Господибоже, — тяжело вздыхает Ёнджун, один взгляд на это все его уже утомляет. Просто. Бля, как же Бомгю умеет выглядеть таким образцовым, что даже педантичная библиотекарша обожает его так, будто он лично спас её кота из горящего дома. Но путь к отмене комендантского часа лежит через Бомгю, и Ёнджун повторяет себе, что любит гулять с друзьями после занятий больше, чем терпеть не может Бомгю. Ёнджун подходит к чужой парте, шаркая ногами, лениво волоча сумку по полу — она давно сползла с плеча, но обратно вешать слишком запарно. Его парта уже несколько лет рядом с партой Бомгю, и этот факт тоже сильно усложняет задачу жить с Бомгю в мире и согласии. — Привет, — останавливается Ёнджун у его парты, не зная с чего начать, он даже «привет» ему никогда не говорил. — Ты сделал домашку по математике? — Я не дам списать, — с ходу обижает его Бомгю, не отрываясь от своей тетради; Бомгю всегда что-то вечно пишет отрывистыми строчками в столбик, Ёнджун наклоняет голову, чтобы рассмотреть, но Бомгю тут же закрывает тетрадь рукой, поднимая на него взгляд: — Я три раза переписывал в чистовик. (Бомгю, конечно, только «неуд» по поведению — и то, потому что они своей руганью доканали всех учителей. А по учебе у Бомгю в тетрадях ни одного исправления красной ручкой). — Ты пишешь сначала в черновик? — плохо скрывает тон “какой же ты скучный” Ёнджун. — Ты сразу в чистовик? — плохо скрывает тон “какой же ты идиот” Бомгю. — Конечно. Зачем дважды заморачиваться? Бомгю закатывает глаза, цокает, и возвращается к своей тетради. — Ну поэтому у тебя и плохие оценки, — бубнит он, уткнувшись в свой лист, хотя у Ёнджуна не такие уж и плохие оценки. — И потому что ты тупой, — не забывает добавить Бомгю. Где-то здесь Ёнджун решает, что раз он сейчас не может избавиться от Бомгю рядом с собой, то, ладно, не так уж ему и нужна эта улица после занятий. Что конкретно и лично для Бомгю, Ёнджун —

*****

… не взрослый Выходя к доске, Ёнджун мимоходом задевает рукой стопку учебников на парте Бомгю. Чисто случайно. Глухой стук книг о стол, раздражённый вздох и шипящий выдох за спиной. Учитель делает замечание, но Ёнджун слышит только недовольную реакцию Бомгю. Это уже как любимая песня. На перемене Бомгю ставит ему подножку у входа в столовую. Аккуратно, незаметно, ловко. Тоже — просто так, между делом, чисто случайно. Ёнджун спотыкается, ругается коротким матом, удерживая равновесие только потому что вцепляется в плечо одноклассника впереди. Всё то же самое происходит и по пути к выходу к доске — сначала летят книги с парты Бомгю, потом Ёнджун спотыкается о чужой ботинок, а в следующий момент уже и учитель знает, какой именно мат вырывается у Ёнджуна на быстром наборе. (Это уже как любимая песня Бомгю). … не ответственный На репетиции школьной сценки Ёнджун с импульсивным психом наотрез отказывается называть Бомгю “Ваше высочество”, хотя у Бомгю корона, трон, текст принца и к нему надо, по сценарию, еще и колено склонить. — Да конечно, ага! — с пол-оборота саркастично заводится Ёнджун, уже даже не фильтруя речь перед учительницей. — Не буду я этого делать! Ким сонсэнним его уговаривает, как уговаривала бы мама, господи, у них одна методичка — “Ёнджун, это же понарошку, ну чего ты?” и прочее-прочее-прочее. Ёнджуну становится совестно, и он кривит губы, резко толкая Бомгю, сидящего на стуле-имитации трона, в плечо и грубо бубнит “давай уже, начинай свою реплику”. Бомгю совершенно случайно забывает текст пять раз, раз за разом вынуждая Ёнджуна проговаривать “Ваше высочество”. На выступлении уже Ёнджун совершенно случайно оговаривается и называет Бомгю “Ваше ничтожество”. Трижды оговаривается. Один раз вообще по сценарию не должно было там быть никакого обращения. Бомгю после концерта возмущается на него (и его "дебильные шутки, которые портят всю историю пьесы Шекспира") до срыва в голосе, и Ёнджун думает, что ни одна гулянка после занятий не принесла бы столько радости, какую он испытывает сейчас. …и не хороший На алгебре Бомгю наклоняется к своему другу с передней парты, указывая на Чхве Сонхи, которая сидит на первой парте, — самую красивую девочку в классе. Голос у него совсем тихий, почти шёпот, трогательный и мягкий, он хочет пригласить её на школьный концерт, потому что: — Она милая. Но, блииин, как ей вообще это сказать? Ёнджун слышит это со своего места, и больше не слышит ничего. Он резко поднимает руку вверх, даже чуть приподнимаясь, чтобы Пак сонсэнним точно его заметил. — Ты хочешь к доске? — спрашивает Пак сонсэнним, прервавшийся от объяснения примера. — Нет, — бодро отвечает Ёнджун, опуская руку и расплываясь в широкой улыбке. — Я хочу танцевать с Сонхи на концерте! Она безумно милая. Я не знал, как пригласить, и решил пригласить вот так. Голос громкий. Весёлый. Почти ликующий. Класс моментально начинает гудеть, все оборачиваются к Ёнджуну, уже летят какие-то смешки, да и потом явно полгода терпеть дразнилки по этому поводу, но вообще - пофиг. Сонхи краснеет, прячется за длинными волосами, отмахивается от подружки рядом, утыкается в свою книгу. А Бомгю сминает лист черновика в кулаке так сильно, что звук треска бумаги слышен даже Ёнджуну. (А вот это — не пофиг. Это прекрасно). На следующий день Бомгю делает всё, чтобы никакой Сонхи рядом с Ёнджуном даже близко не было. А именно — перед Ёнджуном, на перемене, Бомгю складно врет Сонхи, что Ким сонсенним уже утвердила списки, и она танцует с ним, с Бомгю, а не с ним, с Ёнджуном. («Повезло тебе», добавляет Бомгю, вообще не его стиль общения с одноклассницами, обычно он с ними очень милый, но по инерции злости понесло дерзнуть и Сонхи). Ёнджун не вмешивается в это, он сидит на парте, медленно перекладывает орешки из пачки в ладонь и просто ждёт, когда Бомгю вернется к своей парте. — А ты заметил, как Сонхи… — лениво тянет Ёнджун, шурша упаковкой, как только Бомгю оказывается рядом. — Сейчас очень расстроилась? Она не расстроилась, и это знают оба. Сонхи даже улыбнулась, когда Бомгю соврал ей про списки. Но это не важно. Потому что Бомгю поворачивается к Ёнджуну с таким серьёзным и взрослым взглядом, что на секунду становится не по себе. А потом резко бьёт по его ладони. Так, чтобы пакет с орешками вылетел у Ёнджуна из руки, а орехи разлетелись по полу между партами. И дальше – драка, когда синяки появляются раньше, чем кто-то понимает, что вообще началось. Парты с грохотом сдвигаются от того, как они пытаются друг друга в них толкнуть, пара стульев падает на пол, Бомгю резко хватает Ёнджуна за воротник рубашки, натягивая ткань так сильно, что она начинает душить, но громко вскрикивает, когда Ёнджун резко толкает его локтем под рёбра. И дальше – Ёнджун стоит дома, в гостиной, на своем почетном месте казни, пряча от мамы взгляд, и полчаса слушает, как недовольна его поведением классный руководитель, как недовольна его поведением она, и как ему должно быть стыдно перед родителями Бомгю. Финалит она все задолбавшимся выдохом: — Как-то рано вам еще из-за девочки драться, у вас слишком взрослые конфликты уже пошли. Так это и было не из-за девочки. Это было из-за мальчика. Одного, очень конкретного, мальчика. Который все ещё должен Ёнджуну (как минимум) отмену комендантского часа.

______________________________________________

Бомгю — пятнадцать. Блять. (Всё в пятнадцать воспринимается только так — со словом «блять» на конце. Просто автоматически). Особенно когда всё в жизни идёт наперекосяк: родители разводятся, с лучшим другом вечно ссорятся из-за ерунды, стихи выходят мёртвые и рваные, в школе оценки летят в пропасть, взять себя в руки не получается, а внутри все штормит и колошматит. Его единственная стабильность сейчас — сидеть после уроков в пустом классе, по правую руку от Ёнджуна, и слушать лекцию о поведении. Ёнджуну, кстати, уже шестнадцать. (А мозгов — как на неполные одиннадцать). За девять лет их существования друг с другом Бомгю подрался с Ёнджуном — десятки раз; отгреб от родителей за свое поведение рядом с ним — бесчисленное количество раз. У Ёнджуна счет примерно такой же. Поэтому теперь с ними никто не разговаривает: ни родители, ни учителя. Только школьный психолог — Ли сонсэнним. Она же стала и их новым классным руководителем в этом году. Она же с этого года решила, что их класс — это не просто группа подростков, а экспериментальная территория «особого подхода». И теперь каждую неделю она устраивает всем психологические тесты, командные игры и коллективные примирения. С этого года, после очередной публичной стычки, она оставляет их вдвоем. Чтобы «обсудить проблемы» («но у нас нет проблем», каждый раз заявляет ей Ёнджун). И заставить их открыто извиниться («но зачем извиняться, если это ничего не меняет?», интересно уже Бомгю). В наказании всегда маячит угроза уборки класса после уроков (Ли сонсэнним, по какой-то причине, уверена, что оставить двух разъярённых пубертатных существ наедине – это гениальный ход в психологии). И это наказание особенно выколбашивает Ёнджуна каждый раз. Он ненавидит все, что удерживает его в стенах школы дольше положенного. Ёнджун вздыхает, и медленно поворачивается к Бомгю. Бомгю ощущает его взгляд кожей так же, как ощущает любую температуру. Как ощущает холод снега, когда берет его в ладонь. Как ощущает тепло солнца, когда его лучи падают на лицо. Точно так же — он знает, когда Ёнджун смотрит на него. Его взгляд имеет вес, градус, силу. Ёнджун сам по себе очень температурный. Даже боковым зрением Бомгю видит, как «прости» у Ёнджуна буквально застряло на языке. Это же так логично — извиниться на глазах у Ли сонсэнним и улететь из класса по своим делам. «Извини» у Ёнджуна всегда такое необъяснимо мягкое, такое вечно в мирном подтексте «ладно, всё, давай, извини, и расходимся по домам». Ёнджун умеет одним словом обрубить всё напряжение между ними. Что-то сказать или сделать так, что Бомгю настолько нечем крыть и нет смысла дальше воевать, что это даже его почему-то расслабляет. — Я согласен мыть класс хоть каждый день после уроков, — твёрдо заявляет Бомгю сломанным, переходящим в бас голосом. — Но не буду извиняться перед ним. — Что? Я не буду и сейчас это делать первым, совсем охренел? Я делал это первым уже дохе… много раз, — Ёнджун откликается моментально, нервно, колко, хотя пару секунд назад уже явно успокоился. Бомгю, может, и не умеет обрубать все напряжение между ними, но умеет создавать его из ничего за секунду. И сейчас — одно слово Бомгю и Ёнджун снова резкий в словах, быстрый в движениях. Браслеты на его запястьях звенят, серьги дрожат в ушах — Ёнджун носит на себе кучу железа, выжимая максимум свободы из школьного дресс-кода. — Ну значит будешь со мной в классе пол херачить после уроков, — огрызается Бомгю. Голос опять ломается, уходит в резкий, грубый тон, сильнее, чем он хотел. Ли сонсэнним делает ему замечание, и он кивает «да-да, помню», отводя взгляд. — У меня нет времени по часу с тобой полы мыть! — отвечает Ёнджун, повышая голос, и теперь замечание прилетает и ему. — Ты первый начал это, ты и извиняйся, давай. Господи. Ёнджун ещё отслеживает, кто первый из них что-то начинает. Бомгю забил на это ещё в начальной школе. Но про время — правда, у Ёнджуна его реально нет, но и у Бомгю тоже. Ёнджун до сих пор пишет всё сразу в чистовик (у него будто вся жизнь — сразу в чистовик, со всеми ошибками и зачеркиваниями), получает средние оценки, и выкладывается только на занятиях вне школы: футбол, танцы, и, кажется, Ёнджун серьезно загоняется по всему, что есть кулинария и готовка. Бомгю не проверил эту информацию до конца, и не использует ее в подъебах, но если это правда… Сколько же остроумной хуйни можно будет заливать Ёнджуну в уши по этому поводу. У самого Бомгю времени тоже нет — экзамены, школьная газета, подготовка к конкурсу сочинений, театралка и всё остальное, что он зачем-то на себя взвалил в какой-то приступ продуктивности. — Мы не соперничаем, понимаете? — пробует договориться Ёнджун. — Нам же нечего делить, у нас даже нет общих интересов или друзей, — объясняет Ёнджун в сотый раз, на этих разговорах с Ли сонсэнним он всегда пытается что-то прояснять, Бомгю забил ещё на второй такой встрече. — Я занимаюсь своими делами, он занимается своей херне… «Делами», хорошо, я уже исправился, хорошо. У нас просто очень разные взгляды на вещи, с которыми мы вынуждены сталкиваться, потому что вместе учимся. Но, я уверен, на выпускном мы будем самыми счастливыми людьми. Я его даже обниму. Может, даже в плечо порыдаю, меня в сентиментальности иногда заносит и до такого. Бомгю на автомате мычит рядом, и это «обниму» выбешивает его сильнее, чем всё сказанное до этого. — Слышите? — указывает Бомгю на Ёнджуна. — Он мне снова угрожает. Если бы Ёнджун был девушкой, Бомгю бы сказали, что он просто влюблён в эту девушку. Поумилялись бы с них двоих, посоветовали бы почитать фанфики по Драко/Гермионе и отпустили бы с миром. Это же так романтично: Бомгю бегает за ней, достаёт её, нарывается на неё, что-то ему вечно от неё нужно, что-то ему вечно в ней покоя не даёт. «Ой, да ещё на своей свадьбе будете вспоминать и смеяться». Но Ёнджун — парень. Поэтому вместо «милоты» — наказания, отчитывания и разговоры о дисциплине. И взрослые, как заведённые, ляпают свои истории со школы: “у меня в детстве тоже так было, это нормально — соперничать, особенно для мальчиков”. Бомгю сомневается, что у них было так. — Хорошо, сегодня без уборки, — мирно соглашается Ли сонсэнним. — Просто в знак примирения пожмите друг другу руки. Можно даже не проговаривать ничего словами. — А я не могу пожать ему руку, — напоминает Бомгю, и Ёнджун раздраженно бормочет себе под нос (что-то матное). — Мне же нельзя его трогать. Вы сказали в начале “не трогайте друг друга хотя бы до конца месяца”, я понял это буквально. — Ааааа, — понимает Ёнджун, меняя эмоцию. — В этом плане я даже согласен с ним. Это зачтется нам в “найти что-то общее”? (Не зачлось).

*****

Настолько не зачлось, что страдает весь класс, когда на следующий день Ли сонсэнним появляется с коробочками бисера для плетения ~браслетов дружбы~. Всё это она завязывает с Рождеством. — Говорят, во время чумы люди в подарок плели друг другу браслеты, — рассказывает Ли сонсэнним, слишком плавно и тягуче, ей аж сопротивляться сложно. — Они не могли прикасаться к другому человеку из-за болезни, но верили, что, передавая браслет, передают и своё прикосновение. И сейчас это возможность сделать то же самое — подарить что-то важное, что будет говорить за вас. В классе тут же поднимается шум. Кто-то смеётся, кто-то уже наперебой договаривается, кто кому будет плести. Шутки, обсуждения, голоса сливаются в оживлённый гул. Бомгю проверяет, что делает Ёнджун за соседней партой (после его протяжного “блин, а это безумно мило”). Ну, Ёнджун неудачно пытается открыть пластиковую коробочку с бисером, но, судя по всему, ещё пару минут — и он просто начнёт дубасить её об парту. Бомгю открывает свою одним движением пальцев. Он ловит взгляд Ли сонсэнним, и уже знает, что она от него хочет. Ага, щаз. В жизни он не будет плести Ёнджуну никакой браслет, и Ёнджун ему — тоже. У них есть ~синяки дружбы~, ~переломы костей дружбы~, ~наказания дружбы~ и ещё много-много всего, им это более, чем ~хватает~. Вообще у Бомгю есть кому плести браслеты, у него есть девушка, её зовут Мирэ, и она сейчас на второй парте среднего ряда мучает Ли сонсэнним вопросами, а есть ли другие цвета бисера, все эти «неподходящие цвета». (И Бомгю занят тем, что пытается расслышать, какие ей блять подходящие-то по итогу). За полчаса Ёнджун сплел три браслета, плетет четвертый, половина одноклассников уже ушла, Бомгю только выбрал цвета и последовательность узора бисера. Бомгю отмечает его действия. Каждый раз, как рефлекс, ему надо знать, где Ёнджун находится, что делает, и ожидать ли от него атаку в свою сторону. Это просто как привычка. Человек ведь может быть привычкой. Бомгю очень сильно привык к Ёнджуну в своей жизни. Привык, что Ёнджун всегда сообщает ему, когда он выглядит глупо. Но только ему. Никогда не орет об этом публично. Привык, что перед выходом на школьных концертах, когда Бомгю накрывает мандраж волнения, Ёнджун говорит: «Ну ты явно накосячишь сейчас, но всё равно будешь лучше всех, это так раздражает, вали уже на сцену». Привык, что если кто-то пытался задеть Бомгю, Ёнджун всегда в это вмешивается. Не потому, что хочет защитить, а потому что это вообще-то «моя привилегия, что вы тут мою работу забираете, не трогайте его». Привык, что Ёнджун умеет грохнуть его до самого дна любой эмоции – но никогда не оставляет там его одного. Пальцы Бомгю механически перебирают нитки и бисер, создавая черт знает какой узор, но в голове, впервые за весь день, стало тихо и хорошо. Мысли текут спокойно, ни одна из них не спешит, ни одна не требует его срочного ответа. Он не замечает, что в классе уже никого не осталось. Ну, почти никого. Ёнджун стоит у его парты, и зовёт, как обычно, не по имени, а: — Эй, ты. Звучит ни грубо, ни ласково. Просто так, как будто знает, что Бомгю всё равно отзовётся. Бомгю поднимает голову, чтобы ответить что-то резкое, но запинается, увидев в его руке браслет. Тонкий, красный, из мелкого бисера. Никакого замысловатого узора — простое переплетение, почти небрежное. Но в этом «почти» что-то застревает, как будто Ёнджун на самом деле потратил больше времени, чем хотел показать. — Это тупость, конечно, но это тебе, — сообщает Ёнджун, небрежно швыряя браслет на его парту, будто от чего-то пофигистично избавляется. — Бери, — направляюще давит он. — А потом сделай мне такой же, — немного смягчает тон Ёнджун, сильно тараторя съедая окончания слов. — Мы покажем их Ли сонбенним, и она от нас отстанет на пару месяцев. Бомгю смотрит на браслет. И он его смущает. Его даже не так смущало читать свои стихи перед всеми. (Он сделал это потому что Ёнджун забрал у него тетрадь и дразнил, что сейчас все это прочитает громко и выразительно. И Бомгю пришлось самому залезть на свою парту и действовать на опережение — громко и выразительно читать самые свои личные и сентиментальные строки, как будто ему это не больно). Его не смущало впервые провожать Мирэ до дома. (Он сделал это потому что Ёнджун уловил его взгляд на неё, и рассмеялся “серьезно? Мирэ? да она в жизни тебя к себе не подпустит”). Его не смущало даже перед первым поцелуем. (Он сделал это потому что Ёнджун ему полминуты рассказывал, что не существует такой девушки, которая согласится “с тобой это сделать”). Его не смущало в жизни кучу вещей, но от этого гребанного браслета он чувствует смущение, о котором даже никогда не писал стихи. Бомгю берёт браслет в пальцы, будто нехотя, безразлично перебирает бисер — обычный, красный, ничего особенного. (Кроме того, что он сейчас ебнется в этой ситуации). Очень хочется сбежать. Но Ёнджун стоит над ним, и этот взгляд давит и призывает его к ответу. Бомгю встаёт, обходит свой стол, чтобы подойти к окну, открыть его, и выкинуть браслет прямо в снег. (Его поэтический мозг фиксирует, как, наверное, красный браслет красиво смотрится на белом снеге. Вот самые подходящие цвета). Бомгю возвращается к своей парте, с грохотом отодвигает стул и снова принимается за свой браслет. Ёнджун не злится. Он расстроен, и Бомгю не понимает, как именно он это точно знает про него. По взгляду, движению, дыханию, не важно. Ёнджун ужасно расстроен и Бомгю это знает ровно так же, как знает про себя, что он до смерти смущен. — Лучше бы ты себя в окно выкинул, — произносит Ёнджун с нарочитой усталостью, типа так и думал, что еще от тебя ожидать. И Бомгю с ним полностью согласен. Лучше бы да. Себя. В окно. (Вот и их общее согласие). (Его точно можно засчитать).

______________________________________________

Бомгю — почти восемнадцать. За последний месяц его удивила высокая оценка на контрольной (писал на отъебись), главная роль в спектакле (ходил с пропусками), внезапное признание от девочки из параллели (никогда с ней не общался). И то, что Ёнджун — ему восемнадцать — не по девушкам. (И этот факт застревает в лёгких осколком — не даёт полноценно вздохнуть и давит вбитым холодным уколом). Этот факт Бомгю крутит-выкручивает-перекручивает каждую свободную минуту. Дома. В театралке. В дороге. Под музыку. За игрой в комп. За едой. В своей, блять, постели. И прямо сейчас — на уроке английского. За окном валит снег — тяжёлый, крупный, глухой. Фонари хватают хлопья, и они блестят под ними, как тысячи крошечных иголок. В классе выключен свет, на проекторе транслируется фильм на английском, который весь класс выпросил смотреть вместо урока перед выходным. В любой другой день Бомгю бы до костей грохнулся в эту атмосферу, но его взгляд уже врезался в профиль Ёнджуна. И ему здесь, в этом моменте, плохо. Сначала он посмотрел на Ёнджуна, чтобы просто проверить по привычке, чем он занят, и в один момент — застрял на нем. Хотя это же просто Ёнджун. Дурацкий, привычный, изученный до деталей — и в характере, и во внешности. Бомгю мог бы нарисовать его лицо точнее, чем своё собственное. Бомгю знает, что он скажет, что сделает, что ему понравится и что не понравится. Это же просто Ёнджун. Свет от проектора мягко падает на его лицо, золотыми бликами выхватывая скулы, линию подбородка, изгиб губ. Серёжки в ушах блестят, как отраженные огоньки гирлянд, лёгкие, еле заметные. А на шее болтается кусок новогоднего дождика — Ёнджун зачем-то нацепил его, пока они украшали класс, и до сих пор не снял. Его улыбка — расслабленная, счастливая, будто ничего на свете не может её стереть. Это же просто Ёнджун. Он всегда был таким. За одно только сегодня он уже дважды выбесил Бомгю в хлам. Обычный Ёнджун. Но чем дольше Бомгю на него смотрит, тем сильнее ноет под рёбрами, теплеет в солнечном сплетении и расползается по телу щекотным покалыванием. — Что тебе всё так не даёт во мне покоя? — уже вынужден обратить на это внимание Ёнджун, и он тянет эти слова шепотом, мягко, чуть ласково. Бомгю часто слышал от него такие тона, но они всегда были обращенные к другим людям. И сейчас тоже — такое настроение Ёнджуна не из-за него. Что_тебе_всё_так_не_даёт_во_мне_покоя. Что ему ответить? К сожалению, мы живём в одном районе. К сожалению, я тоже иногда срезаю путь домой тем же узким переулком К сожалению, моя театралка заканчивается поздно, и я тоже думал, что улица будет пустой. К сожалению, я сразу узнал тебя. К сожалению, я видел, как ты прижимал к себе К сожалению, парня. К сожалению, я слишком детально запомнил, как ты склонил голову, углубляя ваш поцелуй. Как твоя ладонь гладила его шею. Как пальцы остались на его скуле, удерживая его так, будто он мог исчезнуть. К сожалению, я даже увидел, как ты улыбался в этот поцелуй. К сожалению, я чувствую себя так, будто меня предали. Но, к счастью, это же всё полная хуйня. — Ты с кем-то поспорил, да? — Бомгю не узнаёт своё же звучание. Слова идут тяжело, горло будто протестует, но все равно выдает голос — слабый, прибитый, со сквозным “пожалуйста, скажи, что да, поспорил, сотри мне эту картинку в голове”. — О чём ты? — легко переспрашивает Ёнджун. Но Бомгю не представляет, как это выдать конкретикой. — Ты помнишь, что ты в начальной школе обещал жениться на Юнми? — поэтому меняет свой прошлый вопрос на другой. Ёнджун удивленно выдыхает и почти беззвучно смеется. — Да, помню что-то такое. — Она тоже помнит что-то такое, — сходу врет Бомгю. — Она мне сказала, что помнит. И ее никто не пригласил на рождественский концерт. Понимаешь? — Ты решил меня с ней свести? — Ёнджун медленно наклоняет голову, будто рассматривает его получше, а в глазах мелькает что-то лукавое, но безопасное. — И в этом точно нет никакого подвоха? Я могу полностью доверять твоим словам? — игриво, насмешливо, но с такой неожиданной нежностью, что Бомгю с неё тупеет. Ёнджун никогда в жизни не говорил с ним таким тоном. С настолько обволакивающей мягкостью в повседневным фразах. Хотя, может, и говорил. Просто раньше Бомгю не реагировал на его подобные интонации так чувствительно. — Пригласи ее, — почти настаивает Бомгю. — Серьезно. Вы будете красивой парой. Девушка рядом с Ёнджуном — фон. Ничего не меняет. Не трогает и не волнует, Ёнджун всё равно относится к девушкам примерно одинаково. Парень рядом с Ёнджуном — новое, липкое, странное, сдавливающее. И раздражающее тем, что тот парень уже с Ёнджуном что-то сделал. И теперь Бомгю имеет дело не с привычным его Ёнджуном, а с какой-то размякшей, растёкшейся влюблённостью. — А с кем ты идешь на концерт? — переводит Ёнджун на свой вопрос. — С Мирэ. Ёнджун не выдерживает смешка, очень саркастичного, но все равно безлобного. — Что? — требует Бомгю. — Говори. — Ничего. — Нет, у тебя было это тупое “хмм”. Говори. — Да у вас как будто договорняк. Класса с восьмого. Или когда ты там начал за ней бегать? Не совсем “договорняк”, но близко. Мирэ нравится, когда её добиваются — посвящают стихи, заваливают романтическими выпадами, открыто восхищаются. А Бомгю нравится сам процесс выражения чувств. Ему не столько нужна сейчас девушка, сколько нужна возможность выплеснуть в кого-то свою сентиментальность и увидеть, что это кому-то нужно. Это на кого-то влияет. Но иногда он делится с Мирэ чем-то личным и откровенным — и не чувствует за это стыда. Иногда Мирэ целует его первой — словно поощряя, но Бомгю так и не разобрался, за что именно, это всегда чертовски рандомный момент. — Не завидуй, — хмыкает Бомгю. — Чему? — Ёнджун искренне удивляется, с добродушной улыбкой. — Один делает вид, что влюблён, а вторая делает вид, что верит? Я понимаю, что вы как-то там по-своему близки, но как пара у вас по итогу договорняк. Разве не так? Бомгю нечего ответить. Все, что говорит Ёнджун — неправда, и правда одновременно. Сейчас бы стереть всю радость Ёнджуна и вкинуть инфу, что теперь в голове Бомгю есть сокровеннейший инструмент давления на него. Но язык немеет. Проблема даже не в том, что каждый раз, когда Бомгю надеется, что уже забыл всю ту сцену — разум вспышкой выдаёт напоминалку. Голову, склонённую чуть вбок. Ладонь, зажатую на чужой скуле. Улыбку Ёнджуна, в которую можно провалиться. Проблема не в том, что теперь Бомгю размышляет, как это — целоваться с парнем. (Не размышляет). В этом всем Бомгю интересно только одно. Что тот парень чувствовал, когда его целовал Ёнджун?

*****

Бомгю усиленно ждет, когда мир встанет на свои места. Все в классе собираются на концерт, и ждут его, а он ждет только возвращения мира в свою привычную форму. Где он — вредность с первыми местами на олимпиадах. А Ёнджун до сих пор не знает, что такое «черновик». Запах лака для волос в классе сладко режет воздух — приторный и химический. В голове — белый шум. Одноклассники слишком громкие, слишком подвижные. Кто-то что-то теряет, кто-то что-то находит, кто-то суетится, спорит, смеётся. Скрипят стулья. Скрипят парты. До начала рождественского концерта — около часа. Бомгю стоит у стены, рядом с входной дверью класса. Обычно ему нравится быть в гуще событий, где-то в центре и чтобы его голос был самым громким, а сейчас все выбивает из себя и хочется быть подальше от шума и запаха. Ёнджун появляется почти последним, влетая в класс с лёгким ускорением. Он пахнет зимним воздухом — холодным и свежим. А на лице до сих пор дурацкая довольная улыбка. Он почти пробегает мимо Бомгю, случайно задевает его плечом. (Бомгю знает, когда это специально, даже если Ёнджун лишь слегка касается. И когда это реально случайно, даже если Ёнджун врезается сильно). Ёнджун даже извиняется. Он всегда делает это сразу, если извинения не вопрос принципа. Развязывает красный шарф, останавливается рядом, опускает взгляд на цветы в руках Бомгю. И его берет смех. — Для своей Мортиши Адамс так стараешься? — поддевает Ёнджун, комкая шарф в руках; Бомгю смотрит на его открытую шею, и испытывает неконтролируемое облегчение от того, что она чистая. — Ты аккуратней, если цветы будут не те, заставит же их перевыращивать. Ёнджуну не нравится Мирэ. Очень сильно не нравится Мирэ. По нему как будто проходит электричество, когда он слышит её имя. Он говорит, что Мирэ — холодная, стервозная и не умеет смеяться над собой, устроив скандал в каком-то там классе, что у нее для концерта некрасивое платье. И заставила его перешивать за сутки до выступления. Мирэ тоже не нравится Ёнджун. Очень сильно не нравится Ёнджун. У неё даже взгляд замерзает, когда она слышит его имя. Мирэ мало о нём говорит. Но как же уничтожающе она умеет на его имя молчать. Бомгю предложил Мирэ встречаться в средней школе, потому что она до трясучки бесила Ёнджуна. А он бесил её. И Бомгю подумал — господи, ну конечно, мы с Мирэ должны быть парой, она же просто мой идеальный тип. — У меня хотя бы есть пара, в отличие от тебя, — напоминает Бомгю, прислонившись спиной к стене и смотря на Ёнджуна напротив себя; как Ёнджун кидает куртку на пустую парту и осматривает класс. Ёнджун так и не пригласил Юнми. Идиот, — считает Бомгю. — Моя пара… Сейчас… — Ёнджун задумчиво обводит класс. — Чхве Сонхи! — радостно зовет он; Бомгю тяжело вздыхает, уже зная, что сейчас начнется. — Я понимаю, — кричит ей Ёнджун через весь класс, — что твои многочисленные отказы это серьезное «нет», но! Я пробую ещё раз, — объявляет он, обходя парту со стороны и направляясь к Сонхи. — Последний класс, ну давай. У нас будет самый красивый танец, Сонхи! Посмотри, твоё платье идеально сочетается с моим костюмом, — он разводит руки в стороны, чтобы Сонхи оценила, Сонхи положительно смеется. — Нет, — но по итогу все равно отшивает. Это уже их традиция, прикол и игра. Ёнджун публично приглашает её каждый год — Сонхи публично отказывает ему. И они оба с этого тащатся. — Ты Чхве, я тоже Чхве — это уже судьба, — заливает ей Ёнджун, пытаясь заглянуть в её лицо, и поймать её улыбку; Сонхи уворачивается, демонстративно смотря только в зеркало в своей руке. — Давай хотя бы один танец? Но на самой длинной песне, договорились? Бомгю думает – сейчас Ёнджун не видит никого, кроме девушки. Веселит её, приятно смущает, обаятельно уговаривает, выбивает у неё улыбку за улыбкой, защитно шипит на Минджуна, который уже что-то тупое пошутил про них двоих. И бегает за ней по всему классу: куда бы она ни пошла, он увязывается следом. Почему тогда парни. Господи, ну у него же все идеально по химии с девушками. ПОЧЕМУ парни?! Почему почему почему почему почему почемупочеумпочемупочему — Какой же он… — слышит Бомгю голос Мирэ рядом; она подходит к нему так тихо, что Бомгю даже не заметил, когда это произошло. Теперь он вместе с Мирэ зависает на сцене, как Ёнджун во всех красках воодушевленно рассказывает Сонхи, почему им надо быть вместе, а она с него радостно смеется. Но все равно же отшивает. Мирэ так и не договаривает “какой же он…”, и Бомгю пытается угадать. — Придурок? — с надеждой и усмешкой уточняет Бомгю, отлипая от стены, и выпрямляя плечи; с Мирэ всегда хочется быть визуально взрослее, крепче и шире, чем он есть. — Придурок, — соглашается Мирэ. Она всегда с этим соглашается. Лучшая девушка на Земле. Бомгю расслабленно смеётся, протягивая ей цветы: — Именно поэтому это тебе. — Именно поэтому…? Но Бомгю — худший парень на Земле.

______________________________________________

Ёнджуну — девятнадцать. И это пиздец. У него выпускной и это тоже — пиздец. Официальная часть ещё не началась, а ему успели наговорить напутствий «во взрослую жизнь». Настолько все, что даже родители Бомгю. Ёнджун очень тупо растерялся, столкнувшись с ними. И на полном серьёзе целую минуту пытался доказать, что Ёнджун — это не он. Это не я таскал вашего сына за волосы по всему классу, когда тот украл у меня тетрадь. Но это на меня ВАШ сын трижды выливал ведро воды, которой мы мыли пол. (А они сказали, что уже слышали эту историю, только имена там наоборот стояли). От взгляда своей мамы он тоже бегает. (И его спасает то, что пока она не переговорит со ВСЕМИ родителями и учителями, она не будет кромсать его психику фразой «сегодня же официально последний день твоего детства»). От разговоров одноклассников — шарахается. Умудрился даже расстаться перед выпускным с Инсу. Потому что Инсу написал ебанное «поддерживающее» и «милое» сообщение. И этого хватило, чтобы Ёнджун слетел с катушек, и написал в ответ кучу хуйни про ты нихера не понимаешь, вообще нихера и никогда во мне не понимаешь. (И ожидаемо улетел в ЧС). Бомгю — грубо послал. Прямо, коротко, сразу же, не дожидаясь, когда Бомгю хоть слово ему скажет. Бомгю послал в ответ, и Ёнджун решил, что хотя бы с ним он договорился не трогать сегодня друг друга. Хуйня полная этот их «праздник». Это похороны всего, что у него было. Его неадекватно трясёт — от сильной радости других, от бессилия перед временем, от осознания, что ничего нельзя оставить как есть. От того, что все не “только начинается”. Всё "уже ЗАКАНЧИВАЕТСЯ". До торжественной части сорок минут, Ёнджун ловит предпаническую атаку, сгибаясь пополам в школьном коридоре и не понимая, как сделать вдох. В голове — жарко, в ладонях — холодно, пальцы дрожат. Он думает, что надо просто сбежать-спрятаться, как будто, если он не явится забрать свой аттестат — все останется как есть. Поэтому он сбегает в свой же класс. Класс пустой, он даже не включает в нем свет. И так его идеально знает. Он мыл здесь полы, украшал стены, знает все косяки каждой парты и стула. Здесь он спал на математике, плакал на корейском, смеялся на истории, доказывал правоту на литературе, и проклинал физику. Ёнджун садится сверху на парту, которая его только последние сорок минут, и пытается успокоиться, вспомнив, что он взрослый, ответственный и хороший, и точно не подставит всех тупо не явившись на торжественную часть. Дыхание сбито, в глазах застряли слёзы, ладони мелко дрожат. Галстук душит, и он нетерпеливо развязывает его, стягивает пиджак, расстёгивает манжеты рубашки, пытаясь хоть немного ослабить хватку собственного тела. Он открывает окно с лёгким скрипом, и в класс врывается свежий зимний воздух, обдавая лицо резким холодом, и это даже немного отрезвляет. Через какое-то время он слышит, как открывается дверь, и даже не поворачивает голову. — Нет-нет-нет, уйди, — протестно шипит, Ёнджун; и не хочет, чтобы его кто-то таким видел и прячет лицо волосами. — Что? — голос ломается на резкости. — Что вам всем от меня надо? — Мне — ничего, — отзывается Бомгю, его голос спокойный, даже слишком. — Мне надо забрать свой лист с речью, — и Ёнджун вспоминает, что Бомгю же гордость школы. Лучший толкатель официальных речей уже одиннадцать лет подряд на всех концертах-спектаклях. — Ты же знаешь свою речь наизусть уже месяца два, нахера тебе вечно эти шпаргалки? — автоматически огрызается Ёнджун, но выходит глухо, а голос саднит от сдержанных слёз. — Тебя все ищут, — голос Бомгю звучит ближе, чем Ёнджун ожидал; парта Бомгю рядом с его, его рюкзак на полу рядом с его рюкзаком; Бомгю всегда был рядом с ним и по этому поводу Ёнджун отдельно загоняется. — Забавно, что вопрос «а где Ёнджун?» все почему-то адресуют мне, — Бомгю добродушно усмехается, будто и не замечает, как Ёнджун тут немного пытается не сдохнуть от чувств. Бомгю тоже словил общий выпускной вайб ностальгии, и теперь ему, блять, забавно. В обычный день Бомгю уже разрычался бы “откуда я знаю, кто вообще такой Ёнджун?”. — Я скоро буду, — говорит Ёнджун, Бомгю его то ли делает вид, что не слышит, то ли реально не распознает его панических интонаций. Потому что Бомгю не затыкается. — У меня этот вопрос спросила даже твоя мама, — усмехается Бомгю, Ёнджун не поднимает на него голову, но чувствует, как тот подходит ближе; наверное, еще и с засунутыми в карманы брюк ладонями, Бомгю любит же придать себе этот вальяжный вид. — Я ещё перед ней нас поотмазывал от той драки полгода назад, — продолжает он, почти лениво. — Сказал, что это был не ты и не я, учителя что-то перепутали и просто по привычке скинули на нас. Она мне поверила. Будешь должен, — Ёнджун чувствует к своему плечу легкий удар ладонью, Бомгю впервые за одиннадцать лет прикоснулся к нему реально в дружеском жесте. Ёнджун знает, что его все ищут. А ещё он знает, что Бомгю всегда выигрывал его в прятках, когда они были детьми. Конечно, если кто-то и найдёт его первым, то это будет он. — Я скоро буд… — Послушаешь мой текст? — Бомгю как-то так похуй на все, что Ёнджун тут пытается выдать остатками здравого смысла, он уже возится со своим рюкзаком рядом, доставая оттуда сложенный листок с речью. Ёнджун не выдерживает нервного смешка. Давай, блять. Добей меня. Мне же сейчас ничто так не надо, как то, чтобы мальчик, который умеет читать стихи так, что один раз я захлебнулся в слезах, ещё и свою речь финальную мне прочитал в темноте нашего общего класса. — Не хочу, — почти умоляет Ёнджун, звуки скомканы и уже паливно-плаксивые. — Честно, очень не хочу, пожалуйста, не надо, — добавляет он уверенней и громче. Он знает, что Бомгю всегда делает противоположное от того, что он просит, но сейчас нет сил играть в эти многоходовки. — Ладно, — неожиданно мирно соглашается Бомгю, он все еще стоит где-то рядом, Ёнджун даже кожей чувствует его на расстоянии вытянутой руки. — Но я думал тебе понравится та часть, где я начинаю рыдать. Ёнджун крутит свой галстук между пальцев, сжимает его так, что ткань чуть натягивается. Изо всех сил цепляется за эту мелкую механику, лишь бы не развалиться на тревожное, дерганое месиво перед Бомгю. — У тебя там, что… — очень старается поддерживать разговор Ёнджун. — Даже рыдания прописаны по сценарию? — ком в горле уже размером с Юпитер, ему ужасно-ужасно-ужасно плохо. Он бы хотел, чтобы Бомгю сейчас был в своей самой мерзкой, самой колкой, самой ебанутой версии себя — той, которая выворачивает всё на стёб, провоцирует, бесит до белого каления. Но Бомгю сейчас настолько тёплый и настолько приятный, что Ёнджуну уже хочется заскулить от тоски по нему. — По сценарию я буду говорить про прекрасное будущее. А по факту, кажется, буду уродливо плакать, — Бомгю замолкает, делает короткий выдох, и Ёнджун слышит в этом выдохе напряжение. — Я был уверен, что в этот день все будет иначе. — Я тоже, — говорит Ёнджун раньше, чем успевает подумать, а потом резко вздыхает, собираясь и врубаясь, что он сейчас утопит и Бомгю в своём настроении, а одной депрессии на класс и так хватит. — У меня просто легкое ощущение, что это конец жизни, но я сейчас приду в себ… — Это не конец жизни, — перебивает Бомгю, и его утешительный голос, спокойный и уверенный, будто запускает кровь Ёнджуна обратно в его вены, позволяя дышать.— Даже я вынужден признать, что у тебя впереди точно будет все, что ты захочешь, — Бомгю немного молчит, а потом меняет интонацию на причитательно-издевательскую. — О нет, наш Ёнджун-и грустит, как это трогательно. Ты еще когда мне с порога нахамил, я понял, что ты сегодня за рыдающую принцессу. Ёнджун прекрасно понимает, что это попытка его спровоцировать — вызвать возмущение, подразнить, заставить ответить, хоть как-то встряхнуть. Но Бомгю сейчас слишком бережный, слишком внимательный, слишком близкий и как будто весь такой только для одного Ёнджуна. И именно эта мысль добивает сильнее всего. Ёнджун опускает голову, слёзы капают крупными каплями прямо на брюки; наконец, не застревают где-то внутри, а льются без остановки и без звука. — Эй, — зовет Бомгю немного растерянно, но с какой-то чертовски притягивающей к нему заботливостью. — Ты же обещал порыдать мне в плечо на выпускном, хочешь сейчас? Я разрешаю. Let’s go, baby! Или как ты там говоришь, думая, что американские выражения делают тебя круче? — он пробует ещё и ещё раз разрядить атмосферу, но только делает всё хуже. Ёнджуну уже больно даже от того, что эти дурацкие шутки — тоже в последний раз. — Очень мило с твоей стороны, — чуть смеётся Ёнджун, вытирая ладонью слезы с лица. — Это буквально первое, что было мило с твоей стороны за всю нашу с тобой жизнь. — А когда я десять минут отвлекал учителя, пока ты списывал контрольную? — Хорошо, второе. — А когда я никому так и не рассказал, что ты переготовил дома все рецепты из двух кулинарных книг? Ты, кстати, реально собираешься идти в эту сферу? Нет, это надо останавливать. — Бомгю, пожалуйста, хватит. — А когда я помогал тебе с лабораторной по химии после уроков, хотя ненавижу химию? А когда я в одиночку мыл класс после наших наказаний, потому что ты ныл, что устал? А ког… — Я понимаю, что ты делаешь. И это правда мило, — сдержанно перебивает Ёнджун, ещё раз пытаясь это стопануть. — Но дай мне тут пострадать пару минут, и по тебе в том числе. Возвращайся ко всем, я скоро буду, — обещает он, поднимая на Бомгю взгляд, и даже в темноте видит, что Бомгю вообще никуда не собирается. — Иди, давай, брысь отсюда. — Ну и где твоё обещанное «мы будем самыми счастливыми людьми на выпускном»? — несет Бомгю ещё и в эту тему. — Все же классно, наше заточение друг с другом закончилось. Радуйся. Ёнджун долго молчит, играясь в пальцах со своим галстуком. Сейчас надо ответить чем-то дурацким, потом еще пару идиотских реплик вкинуть и свернуть весь диалог. Но на секунду у него вспыхивает тупейшая и безнадёжно-идиотская надежда: а вдруг, если объяснить всё именно Бомгю, то он поймёт? Бомгю же никогда не оставлял его эмоции просто так. Никогда не давал чувствовать их в одиночку. Раздразнит, заведёт, раскопает до последнего слова, до последней скрытой мысли. Всегда вмешается, всегда доебется, всегда все выведет наружу. Бомгю же знает, понимает и чувствует про него всё. — Тебе не.. — неуверенно начинает Ёнджун. — Я не знаю, как сказать и это странно, но тебе ничего не болит от того, что здесь, — показывает он на парту Бомгю, — будет сидеть кто-то другой? В смысле… Все закончилось, понимаешь? И за моей партой будет сидеть другой человек. А у доски, на твоём месте, кто-то другой будет дразнить его, пока он не выбесится. Не будет споров, кто быстрее добежит до столовой. Не будет дурацких записок, которые находишь через неделю и всё равно смеёшься. Мы больше никогда не будем сидеть на полу в спортзале, ругаясь о всякой ерунде. Мы никогда не будем смеяться на школьных сценках, когда всё идёт наперекосяк. Ты больше никогда не завопишь на весь класс: «Смотри на меня, когда я читаю докла… — Предложение порыдать в моё плечо все еще действует, — нервно и быстро перебивает Бомгю. Ёнджун раздраженно выдыхает. Да, это была действительно идиотская мысль. В Бомгю нихуя не попал этот заёб, и принимать его как свой он точно не будет. Просто сделает вид, что ничего серьёзного не происходит, что вся эта фигня — просто перегиб настроения, просто выпускной, просто Сентиментал.FM у Ёнджуна орет громче обычного. — Уйди отсюда, моё предложение тоже действует, — Ёнджун слабо скрывает свою обиду, а слова выходят колючими. — А ещё ты обещал обнять меня на выпускном, — заявляет Бомгю, и Ёнджун поднимает на него усталый взгляд, пытаясь передать: «не сейчас, пожалуйста», но Бомгю, конечно, игнорирует. — Я серьезно, — утверждает Бомгю несерьезным голосом. — Гдё моё объятие? Бомгю, скорее всего, в ахуе от всего, что Ёнджун ему тут наговорил, и изо всех сил притворяется, что это нормальный разговор. Что это вообще разговор, а не неуправляемый срыв Ёнджуна, в котором все звучит как признание. Бомгю надо просто обнять. Тогда он получит своё, какой-нибудь еще ерунды наговорит и отстанет, у него же там еще речь, родители, друзья, Мирэ и еще дохуя элементов праздника. — Ладно, — соглашается Ёнджун, спрыгивая с парты и раскрывая руки, даже не особо на что-то рассчитывая. — Ладно? — Ага, — подтверждает Ёнджун с нетерпеливым выдохом, просто чтобы это быстрее закончилось. — Ну? — громче подгоняет он, видя, как Бомгю вдруг зависает на ровном месте, хотя сам же начал. — Let’s go, baby? Ёнджун готов к чему угодно — к словесному подъебу, к тому, что Бомгю просто хлопнет его по спине и уйдёт, но не к тому, что Бомгю это так быстро сделает. Он даже не успевает осознать, как оказывается в резком, бесцеремонном движении — Бомгю захватывает его в объятие, сжимает за плечи и притягивает к себе ближе, чем ему вообще можно было это делать. Врезается в него так же, как врезался в детском саду, только теперь Ёнджун успевает схватить его за пояс и удержать их двоих от падения. На контрасте с холодным воздухом из окна Бомгю ощущается обжигающе тёплым. Ёнджун ослабляет хватку, его пальцы скользят по спине Бомгю, пробуя уговорить его тело поддаться — размякнуть, влиться в его объятие так, чтобы это было не судорожное вцепление, а что-то тёплое, комфортное и естественное. Бомгю не делает резких жестов, не вырывается, но и не смягчается — будто внутри него нет ни единого слабого звена, за которое можно было бы зацепиться, разомкнуть и убедить расслабиться. Ёнджун утыкается лбом в его плечо и закрывает глаза. Ладонями ведет по спине Бомгю, спускается ниже, чертит линии вдоль позвоночника, вдоль длинных мышц спины, — там, где зажатость держится из-за выученной прямой осанки. Пальцы надавливают на мышцы ровно настолько, чтобы ощутить, где напряжение не даёт подступиться ближе. Но все равно ищет руками место, где кожа под рубашкой откликнется на мягкость его движений. Твоё тело все равно тебя предаст, — выдыхает Ёнджун, даже не понимая, сказал он это вслух, или про себя. (И вообще не понимая — о чем он сейчас думает). Его выдох касается шеи Бомгю, горячий, медленный и намеренный. Может, он хотя бы возьмет его щекоткой. Бомгю чуть дергается, и Ёнджун улыбается. Это, оказывается, очень приятно уметь так влиять. — А если я буду каждый год настаивать на встрече одноклассников, — тихо говорит Бомгю, Ёнджун чувствует его дыхание рядом со своим ухом. — Так тебе будет легче? Ему сейчас будет легче, если ему удастся разминировать чужое тело-бомбу в своих руках. У Бомгю запинается дыхание, и Ёнджун снова улыбается, почти вслух готовый издать удовлетворенное мурчание от того что у него получается телесно ослабить Бомгю. — Я не поверю им, если они скажут, что реально каждый год готовы собираться, — отвечает он. — Начнутся отмазки, время не то, день не тот… Ёнджун чуть смещает голову, мягко трётся лбом о место между шеей и плечом Бомгю, как будто ближе уже некуда, но всё равно недостаточно. Руки и дальше гладят линии от поясницы Бомгю и обратно, по спине вверх. По позвоночнику, до самой шеи, чуть сильнее задерживаясь в тех местах, где напряжение уже почти растворилось. И Бомгю уступчиво разваливается под этими движениями — дыхание чаще и глубже, плечи оседают, а мышцы под ладонями Ёнджуна податливы и пластилиновы. Бомгю, кажется, больше не держит образ и не боится их странного контакта. Бомгю, кажется, с каждой секундой все больше и больше податливо настраивается двигаться в ту сторону, в какую Ёнджун его поведет. (И как же Ёнджун сходит с ума с каждого этого "кажется"-ощущения). — Не надо верить им, — говорит Бомгю. — Верь мне, — Ёнджун ничего не отвечает, кроме короткого смеха, и Бомгю всерьез это задевает: — Ты реально не веришь, что я всех заставлю являться каждый год? — Верю, — просто соглашается Ёнджун. — Тебе почему-то верю. Он поднимает голову, их виски соприкасаются, и в этот момент Бомгю делает резкий вдох, будто что-то внутри него дрогнуло, сорвалось и стало слишком явным. Бомгю на выдохе произносит совсем новой для себя интонацией — низкой, выровненной, с лёгкой шероховатостью, будто голос идёт не из горла, а из глубины груди, чуть медленнее, чем обычно: — Помнишь, как в садике я врезался в тебя, и ты сломал левую руку? Ёнджун тянется ладонью к его затылку, запутывается в мягких прядях, зарываясь глубже. Он медленно разглаживает волосы, а потом пальцы цепко обхватывают их у корней, сжимают, тянут чуть назад, проверяя, можно ли держать Бомгю вот так. — Самое время попросить прощения, — говорит Ёнджун, вспоминая, что его очередь что-то отвечать. И чувствует, как теплый и тяжелый выдох Бомгю касается его шеи, расплывается по коже и замирает в ямке ключицы. (Видимо, можно). — Я… — Бомгю запинается, слова выходят неровно, словно он тоже сейчас уязвимо поставил себя на то, что если его кто-то и поймет, то только Ёнджун. — В тот день на мне не было ни синяка, но я ощущал, как у меня болит левая рука. Ты понимаешь это чувство? Ёнджун сейчас слабо что понимает. — Ну, ты тогда тоже на пол грохнулся, — поэтому несет чушь. — Когда ты заболел, помнишь… Когда у тебя была пневмония, и тебя не было в школе почти месяц. Я чувствовал, будто это у меня болят легкие. Это бред, да? Ёнджун ошибся пару минут назад. Когда подумал, что Бомгю его сегодня не понимает. Понимает. Есть даже ощущение, что Бомгю сегодня также хуёво, если не еще сильнее. — Я знаю, о чём ты, — говорит Ёнджун, а его левая ладонь замирает, запутавшись в волосах. — Правда? — Да. — Тогда… Может, если у тебя когда-нибудь заболит, например, позвоночник, — Бомгю улыбается в голосе, Ёнджун рефлекторно улыбается следом. — Позвони мне и спроси: «Эй, Бомгю, у меня болит позвоночник, это не твой случайно?» Возможно, это будет мой. Лучше бы он свою речь прочитал. Как будто она не разъебала бы Ёнджуна на такую сильную беззвучную истерику, как разъебала эта фраза. Ёнджун нервно усмехается, в его глазах снова скапливаются слезы, теперь тело-бомба — он, теперь он неосознанно сжимает-прижимает-вжимает в себя Бомгю, пытаясь что-то выразить, и не понимая, почему его губы крепко прижимаются к виску Бомгю, замирая так на пару секунд. Границы между «случайно» и «намеренно» размываются. Ёнджун неосознанно ведет дальше — краем губ он касается скулы Бомгю — лёгкое прикосновение, почти несуществующее. Как будто ничего не произошло, но при этом произошло всё. Бомгю едва поворачивает голову к нему навстречу. И прежде чем Ёнджун успевает осознать, что происходит, прежде чем его мозг успевает сказать «стоп», губы Бомгю находят его губы быстрым, мягким и точным движением. Бомгю целует его. Так, как будто просто делает шаг туда, куда их обоих уже тянуло. Будто это его естественный рефлекс — закончить то, что не должно было даже начаться. Ёнджун не знает, кто первый приоткрывает рот; он чувствует, как язык Бомгю едва касается его языка, поддевая его и аккуратно пытаясь с ним играть. Движение поцелуя плавное — тянущееся надавливание-захват, и снова приятное ослабление-поглаживания. И тогда до Ёнджуна доходит. Бомгю целует его. Где-то здесь должно быть отступление, один шаг назад, неловкий смех, какое-то «ты что, охуел?» или хотя бы попытка не делать из этого ничего большего. Но Бомгю целует его, углубляет поцелуй с ним, царапая зубами его нижнюю губу, коротко и едва слышно мычит в его рот. Бомгю целует его. Будто единственное, что Бомгю может сейчас делать — это перехватывать движения Ёнджуна, ловить их, доделывать самостоятельно все то, что Ёнджун не осмелился довести до конца. Как будто это всё запрограммировано в его теле. Мозг кричит, гремит и воет в сознание. Это же Бомгю. Тот самый — кошмарный, сложный, неуправляемый Бомгю. И он с ним целуется. И он ему позволяет вести темп поцелуя. И он для него шире открывает свой рот. И он цепляется за него, сжимает пальцы в его волосах, разрешая делать с ним все, что «это же Бомгю» захочет. И он проваливается с ним в поцелуй так, как не проваливался ни в один момент своей жизни. Грудь резко сжимает, а горячая волна паники прокатывается по всему телу. А мозг приказывает СТОП СТОП СТОП СТОП СТОП Ёнджун резко отшатывается назад, воздух тут же обжигает губы, а поясница больно врезается в ближайшую парту. Глаза расширены. Дыхание сбито. Адреналин доходит до нервов и пульс задыхается ужасом от последствий. Темнота класса делает всё ещё более зыбким, неощутимым, как бессильный сон, в котором невозможно ни проснуться, ни понять, что реально. Бомгю перед ним не похож сам на себя. Растрепанный, испуганный, хаотичный и пораженный. Впивается взглядом в Ёнджуна, как будто пытается найти в нём ответ. До него тоже сейчас все дошло. И он тоже как будто сейчас заорет. — Это ты! — нападает первым Бомгю, а его страх слишком очевиден. — Ты это сделал! Нахрена ты это сделал? — Я?! Нет, это сделал ты! — сразу же, слишком громко, отвечает Ёнджун, но Бомгю не нравится такой ответ, и он все еще очень что-то сильно требует, ужасно упрямым взглядом. — Хорошо… Не ори только, подожди, — Ёнджун подчиняется, и сам не понимает, что говорит: — Давай… Это либо были мы оба, либо никто. (И он даже не знает, чего хочет больше). Бомгю моментально прибивает: — Конечно, никто! Никто из нас этого не делал… Ладно? Да просто заебись, как «ладно».

______________________________________________

Ёнджуну — девятнадцать. И он – идиот. В ноябре он сдал Сунын. На его специальность подходят два университета — Сеульский национальный университет и Кёнхи. Мама говорит: — Выбирай. У тебя для этого весь декабрь. В марте начинается обучение. До марта — «золотые каникулы», но в январе нужно подать заявку. У него есть месяц, чтобы решить, а он все еще идиот. Который поцеловал на выпускном другого идиота. А потом весь БЛЯТЬ вечер слушал и смотрел, как этот идиот ехал крышей, отчаянно, яростно, до зубовного скрежета пытаясь доказать всему миру, что его короткое замыкание носит имя Мирэ. Это Мирэ и я! Мы пара! Это моя Мирэ! Это её — я! Это мы танцуем! Смотрите-смотрите! Это я шучу ей на ухо, а она смеётся. Это она берёт меня под локоть. Это я, как послушный щенок, готов в зубах принести всё, на что она укажет. Вы все увидели, что мы с Мирэ вместе?! Наверное, не все. Я повторю! Я ОЧЕНЬ ВЛЮБЛЁН В МИРЭ. Вы ещё не слышали в ресторане мой тост про Мирэ? Ща будет! Я ещё не читал стихи Мирэ? Почитаю! Поаплодируйте там, я скажу, после какой строчки. Это мой голос дрожит и звенит, да, но от чувств к Мирэ. МИРЭ МИРЭ МИРЭ МИРЭ МИРЭ МИ РЭ М И Р Э … Ёнджун никогда не видел, чтобы Мирэ изображала эмоции сильнее стеклянного холода или снисходительной улыбки, но в тот вечер даже мимика Мирэ охуевала. И выпадала из образа Снежной королевы, потому что у её прекрасного парня в глазах ёбаный пожар, и от него радиацией фонит эмоциями. Казалось бы, что может стать на выпускном ещё хуже, чем то, что все заканчивается. Но даже тут Бомгю очень постарался пробить и эту планку. Через пару дней Ёнджун заходит к Ли сонсэнним, ему надо было забрать документы из школы для поступления, и она расколола его разбитое состояние на секунду, утащила в учительскую и надавила на разговор по душам, уже прекрасно зная куда и как на него давить. И вот он уже несёт какую-то чушь, цепляется за первое попавшееся объяснение, чтобы хоть как-то выговориться. Очень убедительно заливает, как его поцеловала девушка, да, девушка. А он её оттолкнул, и теперь не понимает, зачем, почему, что ему вообще вдарило в голову, но вы же психолог, разберите меня, соберите обратно, может, в книжке кто-нибудь такое проживал, дайте почитать, я же не загоняюсь из-за того, что поддался моменту, я же, блять, загоняюсь, потому что этот момент вообще произошёл. Ли сонсэнним даже не делает замечание по поводу усиленного мата в рассказе, не даёт никаких книг, но даёт советы. Мягко, терпеливо, с каким-то крутым спокойствием, но Ёнджун не слышит ни одного. Он сейчас в состоянии, когда ему важно только выговориться, а что ему ответят — уже совершенно похуй. Ему с Бомгю уже как будто никак не надо поступать. Ему бы в универ поступить и забыть про это все. В Сеульский национальный университет. Всю школу он говорил, что поступит туда. Это было очевидно. Это звучало амбициозно. Это звучало правильно. Он уебался в зубрежке по учёбе, чтобы этого добиться. Он звонит Сонхи – но не её он, какого-то черта, поцеловал на выпускном. Он звонит Сонхи потому что обещал ей обсудить подачу документов (она же тоже собиралась в Национальный). — А куда поступает Бомгю? — вкидывает в середине беседы Ёнджун, между делом, крутя в пальцах брелок с мордочкой щенка, который у него валяется в комнате еще с садика. — В какой универ? Сонхи дружит с Мирэ, Мирэ — девушка Бомгю (и Бомгю сделал все, чтобы никто этот факт не забывал). — Тоже в Национальный, — отвечает Сонхи, чем-то шурша в динамике. — А Мирэ в Хонгик, — конечно, ведь после имени Бомгю идет имя Мирэ, Сонхи это даже не подает как сплетню, просто автоматически. — А что? — Ничего, секунду, — Ёнджун отрывает телефон от уха, отключая динамик, и ощущает на языке металлический привкус выброса адреналина: — Мам! Кёнхи. Я выбрал Кёнхи для поступления! Я не хочу в Национальный! Он куда угодно и как угодно поступит, только бы не ____. В декабре. Он почти может спать по ночам. Только появился новый прикол — теперь ему нравится часами обитать на аккаунте инсты Бомгю. Открывает, листает, залипает, не успевая осознать, что залипает. Даже эти дурацкие стихи Бомгю, которые он строчил все одиннадцать лет — уже даже они норм залетают. И перечитываются. Даже эти дурацкие старые песни, которые Бомгю крепит к каждому посту — нравятся. Хотя Ёнджун стебал его музыкальный вкус сколько себя помнит. «Ты что, Дин Винчестер? Откуда столько старючего рока в плейлисте?». На новом видео Бомгю смеётся с друзьями, играя в настолку в каком-то кафе. Ёнджун смотрит это три раза на повторе и ловит себя на том, что улыбается. Звук на видео трижды был отключён. Но он всё равно слышит его голос в своей голове. В январе. Заявка в Кёнхи подана, но ощущение, что это ничего не исправило. На ужине мама поддерживает и говорит что-то вроде: «Ты сделал правильный выбор, в Кёнхи отличная репутация». А Ёнджуну стыдно перед всеми. Потому что он сделал этот правильный выбор не ради себя. Ёнджун встречается с друзьями, ходит в кино, каким-то чудом восстанавливает общение с Инсу, хотя Инсу, наверное, уже просек, что Ёнджун — худший парень на Земле. Они снова начинают гулять вместе. Ещё и до поздней ночи. Он готовит ему вишневый пирог на день рождения, потому что Инсу любит выпечку, а Ёнджун любит выебываться готовкой, иначе нахера он столько лет убил на это хобби, планируя превратить в профессию. И думает это же так романтично — готовить вместе. Почти как нормальная пара. Ёнджун случайно залазит пальцами в вишневый красный джем, смеется с этого, удерживая руку на весу, смотрит на Инсу, а он неожиданно спрашивает о своем: — Вы были дружным классом? А то мы все так зависимы, что поступаем в одно и тоже место, — и усмехается. Инсу кажется это очень будничный вопрос, и никакой проблемы он не создает. Но Ёнджун замирает. Внутри что-то вспыхивает и режет, а потом, через силу, заставляет его расслабить рот в улыбке. Ёнджун касается измазанными в джеме пальцами губ Инсу, оставляя короткую линию, как штрих помады. И прежде чем тот успевает хоть что-то сказать, Ёнджун зацеловывает его — резко, настойчиво, так, чтобы им двоим губы заболели от этой силы. В феврале. В один из дней, в метро, он встречает Мирэ. (Как сделать все ещё хуже — часть 2). Мирэ, как обычно, аккуратная до аристократических голубых кровей, с балеринной осанкой и лицом презрения, умноженного на презрение. Первичная эмоция у них совпадает — увидели друг друга, узнали, и не хотят подходить. Но оба достаточно воспитанные, оба проучились вместе с садика, и глупо делать вид, что они друг друга не заметили. Поэтому под взаимными пытками случается диалог. — Как дела? — со вздохом начинает Ёнджун, засовывая руки в карманы куртки. — Как ты? — одновременно спрашивает Мирэ. Ёнджун вынужденно смеется, кивая ей: — Давай ты первая. Ёнджуну кажется, что если он сейчас ей не уступит, она одним только взглядом сломает ему хребет. (Вероятно, Бомгю такая и нужна). Вообще интересно, какой он с ней? Он ей тоже говорил, что у нее впереди будет все, чего она захочет? — Все хорошо, — конечно, у Мирэ все хорошо, у нее все плохо было только тогда, когда ее пытались нарядить в ужасное платье (хотя тогда всем остальным было куда хуже). — Я поступаю на дизайнера одежды. — Настолько травмировала та история с платьем? — шутит Ёнджун, и Мирэ смотрит на него, будто одним движением его сейчас отключит. Господи, как с ней Бомгю общается? Ни одной шуткой не пробить. Мирэ успевает сказать только про творческий конкурс, Ёнджун успевает сказать про курсы, куда ходит перед универом, и слышится музыка подъезжающего поезда метро. Мирэ = Бомгю, и эта связь Ёнджуну слишком дает в голову. Он не успевает понять, как говорит: — А ты… — начинает он и Мирэ цепко вглядывается в него, как будто требует ответа, а не ждет его. — Ты ещё вместе с этим… Ну, был у нас такой одноклассник, помнишь? Стихами своими нас всех ещё грузил по поводу и без, — чуть громче, перекрикивая шум движения поезда. Мирэ безапелляционно произносит: — Я увижу Бомгю вечером. — Точно, Бомгю. Вот это имя. — Смешно, — точно не смешно Мирэ. — Что надо? Привет передать? Ёнджун думает — бля, а у неё с Бомгю реально был не договорняк, они, оказывается, видятся по вечерам. — Не надо приветов, — отклоняет Ёнджун, но потом выдыхает усмешку, сам себе. — Можно тебя попросить передать кое-что другое? В марте. Ёнджун думает, что жалеет, что не поступил в Национальный. И плевать уже — есть там Бомгю или нет. Он же был просто глупым ребёнком, который испугался. Испугался себя, испугался реакции, которую Бомгю в нём вызвал. И на этом испуге принял такое дурацкое решение — поступать в Кёнхи. На странице Бомгю появляется новый стих. Ёнджун читает его, перечитывает, пытается вытрясти его из головы, а ничего не помогает. Он хочет, чтобы эти строки были ему. Так сильно, что он чувствует как текст физически бьет его и издевается над ним. Он затаскивает Инсу в свою комнату, сминая его одежду, впечатывая его в кровать и расстегивая ремень на джинсах дрожащими пальцами. Ловит на себе взгляд, но не может посмотреть в глаза. Инсу что-то говорит, что-то теплое и ласковое, но Ёнджун только давит его губами, чтобы ничего не слышать. Ему кажется, что первый секс должен стать границей, после которой теперь точно-точно-точно начнется новая жизнь. Ёнджун толкает Инсу на спину, оседает на его коленях, вжимается, будто это хоть что-то исправит. Он делает все, что может, — хватает, целует, рвется вперед, рискует, смелеет без грамма стыда. Лишь бы не дать себе секунды подумать — где его ебаное самоуважение? Из-за какого-то стиха он накидывается на человека, который его даже не писал.

*****

Бомгю — почти девятнадцать. И он – идиот. И он ТОЧНО не целовал никакого другого идиота на выпускном. В ноябре он сдал Сунын. На его специальность подходят два университета — Сеульский национальный университет и Кёнхи. Ли сонсэнним, которую он встречает, когда заходит в школу забрать документы для универа, наконец-то не пытается лечить его добром, а говорит что-то по делу — ну, ты подумай про универ, выбирай. У тебя для этого весь декабрь. — Я думаю в Национальный, — говорит Бомгю, а Ли сонсэнним еще и запрягает его донести книги до ее класса. — Национальный? — открывает она дверь ключом, на секунду обернувшись на него. — Как и Сонхи, Ёнджун, и Тэхо, будет тебе компания. Бомгю замирает с натянутой улыбкой, Ли сонсэнним открывает ему дверь, а он замирает на пороге, мило переспрашивая: — Ёнджун поступает в Национальный? — Он туда готовился. Даже я его пару раз выгоняла из школы после уроков, потому что он засиживался здесь допоздна. Бомгю понял. Конечно, он понял, вообще без проблем. Ёнджун = Националка, все о к е й. — Мам, — суетливо говорит Бомгю по телефону, как только выходит из школы, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но звучит он ебануто бешено. — Я думаю, Кёнхи мне нравится больше. Я хочу туда. Не хочу в Национальный. Он слышит удивленное «что?», и дома явно ждёт головомойка на эту тему. Но как же всё равно. Он куда угодно и как угодно поступит, только бы не ____. В декабре. Бомгю тратит весь месяц, чтобы посмотреть все фильмы про нетрадиционные отношения. Тайские лакорны, американские драмы, китайские дорамы — всё, что выдаст поиск. Кидает в плейлист без разбора, включает один за другим, на сюжет — плевать. Он смотрит эти фильмы с взглядом, проебавшим свою личность. Смотрит, как герои касаются друг друга, как замирают в полушаге перед поцелуем, как кто-то из них всегда замирает первым — чуть расширенные зрачки, дыхание сбивается, ладонь медленно тянется к чужому лицу, а потом, через секунду, все-таки решается. Все, что Бомгю чувствует — липкую, знакомую, жрущую его изнутри ПАНИКУ. (Если кто-то зайдет в его комнату, уже как будто реально проще на порнуху переключить). В январе. Заявка в Кёнхи отправлена. Он сидит в комнате, смотрит на ноутбук, на сайт университета, на подтверждение подачи — и ничего не чувствует. Ни радости, ни облегчения, ни даже тревоги. Просто пусто. Кажется, он выглядит настолько несчастным, что даже Мирэ, впервые в жизни, при встрече сама его обнимает. Аккуратно, уверенно и утыкается в его шею. В ту же точку на коже, где пару месяцев назад был Ёнджун. Она что-то говорит, говорит о планах, о поступлении, о новых возможностях — её голос льётся ровно, размеренно, как хорошо отрепетированная речь. А Бомгю думает только о том, что её прикосновение — правильное для него. В то время, как прикосновение Ёнджуна — было нужное ему. В феврале. Ему становится лучше. Он проводит всю неделю, не заходя на страницу к Ёнджуну. Не смотря никакие фильмы. Не прокручивая в голове, что было бы дальше, если бы Ёнджун не включил мозг и не оттолкнул его. Всё прошло, всё хорошо, всё наконец-то ровно и стабильно. Жизнь идёт дальше, время вылечило, ура. Бомгю чувствует себя неадекватно счастливым, пружинистым — как будто тело стало легче на несколько килограммов. Как будто внутри не осталось ни одной занозы, ни одного узла и острого угла. Он сидит за столиком в кафе, ждёт Мирэ, и физически, каждой клеткой ощущает, что свободен. Взрослая жизнь. Впереди учеба на редактора, о которой он мечтал с начальной школы. У него есть лучшая девушка на планете Земля. Всё на своих местах. И он может больше никогда не переживать из-за мальчика как будто с планеты Марс. Бомгю слышит позади себя голос Мирэ, а следом чувствует легкий удар ладонью по своему затылку. Такой озорной, детский и немного ласковый. Он удивленно оборачивается, широко улыбается, и смеётся. Реагирует быстрее, чем успевает задуматься, потому что, чёрт, его это так радует. Его глаза блестят удовольствием — Мирэ наконец-то стала игривой. Хоть немного, но стала. Он пробил её, добился её, завоевал не только её статус, но и её лёгкость. — За что? — спрашивает Бомгю, когда Мирэ садится напротив него, его улыбка такая широкая, и он так хочет сейчас ее поцеловать в этом моменте. — Это не от меня, — просто объясняет Мирэ, вообще не разделяя его настроения и поправляя рукава кофты. — Я встретила Чхве Енджуна в метро, мы немного поболтали, а в конце он просил передать тебе это вместо “привета”. Ваши эти шутки, что в школе бесили, что сейчас, — закатывает она глаза, открывая меню на столе. Улыбка медленно сходит на нет. Бомгю рефлекторно касается своего затылка, как будто там можно ещё словить его прикосновение. — Я его так сильно ненавижу, — искренне произносит Бомгю. — Да, — легко соглашается Мирэ. — Я его так же терпеть не могу. Нет, — выдыхает нервный смех Бомгю, отводя взгляд. Ты точно не так же. В марте Бомгю думает, что жалеет, что не поступил в Национальный. И плевать уже — есть там Ёнджун или нет. Он был глупым ребёнком, который испугался. Испугался себя, испугался реакции, которую Ёнджун в нём вызвал. И на этом испуге принял такое дурацкое решение — поступать в Кёнхи. Он пишет стих и надеется, что Ёнджун никогда не догадается, про кого он его написал. Стих тупой, нескладный и не важный. С одной мыслью между строк — Ненавижу, что каждый раз, когда я пытаюсь начать что-то новое, я твержу себе, что хочу, чтобы ты исчез. А потом всё равно оглядываюсь. Потому что боюсь, что ты и правда это сделаешь.