Всё, что я с тобой могу

Ёнджуну — двадцать шесть. У него тоже, как и у Бомгю, есть найденное в старых вещах письмо от себя 16-летнего — себе 26-летнему. И он тоже, как и Бомгю, считает, что это не письмо из прошлого, а ебаный призыв к суициду в настоящем. «Привет мой любимый Я <3 Нам сказали пожелания какие-то писать, но у меня мало пожеланий к себе будущему Просто УМОЛЯЮ я надеюсь, ты сначала думаешь, а только потом делаешь. Не знаю как у тебя в 26 но у меня в 16 сейчас все проблемы только из-за этой вечной спешки». В работе — да, сначала думает, потом делает. В учёбе — да, сначала рассчитывает последствия, потом делает. В отношениях с Бомгю — нихуя. Хотя перед встречей выпускников Ёнджун сначала прям подумал. Подумал — ну я же в более выигрышной позиции, чем он; я же готов его увидеть, а он меня — нет. Значит, я буду старшим, ответственным и хорошим, а он будет… собой. Но всё «рациональное превосходство» Ёнджуна рухнуло как только он увидел Бомгю. А потом услышал Бомгю. А потом собственнически заревновал Бомгю в первый раз. (А потом и во второй, и в третий, и в четвертый). Ёнджун реально считает, что Бомгю — незабываемый. Сложно забыть того, кто в хлам изнасиловал твоё сердце. Сложно забыть того, кто исцеловывал тебя всю ночь, пока вся твоя личность не превратится в его приручённого Ёнджуна. И даже когда губы уже чувствительно ноют от перенасыщения, и ты пытаешься отстраниться, он перехватывает тебя за затылок, жмется к тебе и, с невозможной покладистостью в голосе, кошмарно мило умоляет поцелуй меня ещё раз, я сделаю всё, что угодно, только поцелуй меня ещё раз. Сложно забыть того, кто до мурашек ласкает языком твою шейную вену и шепчет тебе в кожу, как же он до смерти по тебе скучал. И даже когда ты стискиваешь его волосы у корней, направляюще возвращаешь его рот к своему и уже ты кошмарно мило умоляешь его (повтори… повтори то, что сказал), он обессиленно улыбается в темноте спальни и повторяет с новым акцентом (я тоже до смерти по тебе скучал). Вся твоя ебаная проблема в том, что вместо того чтобы сказать Бомгю, что со своим «тоже» охренел уже в край, ты порывно перекатываешь его на спину, вжимаешься сверху и ненормально жадно целуешь его ещё раз. (А потом делаешь это и второй, и третий, и четвёртый раз). Но в конечном итоге наступает же завтра. То самое завтра, когда надо решать, как жить дальше. «Завтра» еще начинается невыносимо мутно и остро. Ёнджун просыпается в шесть утра в ебанно-мощной тревоге. Он дёргается из сна резким рывком, открывает глаза и несколько секунд пытается собрать реальность в единую картинку. Сначала чувствует обволакивающее тепло со спины и ровное дыхание Бомгю в изгиб плеча и шеи. Затем — вес его руки у себя под рёбрами, в какой-то плотной, почти мёртвой хватке. И только после осознаёт, как крепко его собственные пальцы держат Бомгю за запястье, прижимая его ладонь к себе. В тусклом утреннем свете Ёнджун смотрит на расстёгнутые манжеты белой рубашки Бомгю и на его предплечье с началом татуировки. И это только усиливает суету в нервах, поэтому он моментально выскальзывает из-под чужой руки. На кухне Ёнджун не придумывает ничего лучше, чем вытащить себя на свежий воздух и залить себя кофе, чтобы мысли выстроились в чёткие линии, а не херачили во все стороны. Он перетаскивает с кухни на открытый балкон стул, накидывает поверх своей футболки пальто Бомгю (и почему рука потянулась не к своей куртке, а именно к чужому пальто — Ёнджун думать не собирается). Заваривает ядрёно-крепкий кофе, устраивается на балконе как в защитном пространстве, и только когда холодный пятиградусный воздух бьёт в лёгкие, а терпкий кофе прожигает горло, у него получается выдохнуть. И сначала подумать, а потом делать. (Все как и мечтал 16-летний Ёнджун). Хотя о чем тут блять думать. Бомгю же проснется со стандартной программой — ничего не было, Ёнджун, ни на каких коленях я вчера не валялся, и ничего я тебе там не шептал всю ночь, а если и валялся и шептал, ну, занесло немного, бывает. Ёнджун смотрит, как над небом Сеула лезет розовый рассвет, и думает — вот бы в этот балкон сейчас въебался метеорит, и ему не пришлось бы снова проживать ситуацию, которую он постоянно проживает с Бомгю. Ситуация, когда Бомгю выбирает не его. А вообще. Ночью не произошло ничего, что двум взрослым людям не получится пережить утром. Ну подумаешь, они всего-то голодно целовались, как в гормонально-подростковую эру, когда в мышцах непрерывный химический пожар, от которого ломит грудь, а руки не знают, куда себя деть, кроме как зависимо хвататься за чужие плечи, волосы и лицо. Ну подумаешь, они за пять часов испробовали все виды поцелуев, которые у них не случились раньше. По итогу они же оба заснули в одежде, и Ёнджун благодарит себя за то, что хоть какой-то блять контроль у него остался. (Потому что пиздец как сложно было не залезть Бомгю под одежду). Ёнджуна останавливал только страх сделать что-то слишком много и слишком рано, поэтому он выбрал вариант игнорировать нахуй всю эту лютую телесную отзывчивость. (Особенно игнорировать то, как они мягко тёрлись друг о друга через джинсы и брюки, а бёдра рефлекторно находили между собой ту самую чувствительно-приятную точку, от которой у обоих вырывался короткий, судорожный выдох). … Нет, ладно, это был ебанный садо-мазохизм. Ёнджун обсессивно мечтал стащить с Бомгю его бесячую рубашку и добраться ладонями до всей горячей и голой кожи. А затем расстегнуть ему брюки, провести пальцами под резинку нижнего белья, и нежно обхватить его твердый член; почувствовать влажность, тяжесть, пульсацию, гладкую натянутую кожу. (И за пару секунд довести его до сладкого и громкого оргазма). Но у них всё было максимально по-подростковому. Разве что ни одного засоса на шее, которые обычно звучат «посмотри, как ты меня заводишь». Зато дохера синяков по всему телу от излишне-крепких сжиманий пальцами, которые звучат «посмотри, как я боюсь тебя снова отпустить». — А у тебя типа джетлаг, поэтому ты в семь утра уже такой бодрый? Ёнджун рефлекторно поворачивается на сонный, низкий голос и тут же отводит взгляд обратно. В дверях балкона стоит Бомгю — заспанный, в мятой белой рубашке, расстёгнутой до середины и перекошенной на груди. Волосы растрёпаны; пряди сбились со вчерашней укладки и падают на глаза. Губы припухшие, покрасневшие, всё ещё горят от зубов Ёнджуна, желающие всю ночь слушать его глухие полустоны от мягких укусов. Бля, как же вывезти это мгновение. Как вывезти это ощущение эмоционального похмелья, а не того романтичного утра, когда ты заходишь за спину другому и тянешься щекой к его лопатке, сгребая к себе в объятия за пояс. — А ещё тут дубак, — жалуется Бомгю, пряча ладони в карманы брюк и поёживаясь. — И зачем ты тут вообще сидишь? Нет бы приготовить нам завтрак, ты же там… парижские мишленовские стажировки и всякое такое… Нет, я, конечно, тоже могу, но мой завтрак обычно это залить кипятком кофе. Иногда мне даже и это лень, и я готов кофе жрать прямо из банки ложками, лишь бы проснуться побыстр… — Пригласи меня на свидание, — перебивает Ёнджун, в упор зависая взглядом на линии горизонта. Очень хочется побыстрее закончить всю эту лирику и перейти к тому моменту, где Бомгю скажет ему, как этого всего вчера не было. — Я думал, ты из тех, кто: «эй, детка, ты сегодня идёшь со мной», — нарочито легкомысленно уклоняется Бомгю, пытаясь расслабить интонации диалога до полушутки. — А сам клянчи… — Пригласи меня на свидание, — даже не вслушиваясь, ещё раз грубовато указывает Ёнджун. Он чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть снизу вверх на Бомгю, стоящего в дверях балкона. Тот пялится на рассвет, чтобы избежать взгляда глаза в глаза; на губах — нервная, очаровательная полуулыбка, в ней что-то настолько настоящее, что Ёнджун на секунду верит, что Бомгю реально может это сделать. (Ёнджун хотел бы, чтобы Бомгю пригласил его так, как он способен пригласить её). — Ну, это… — начинает подбирать слова Бомгю. — А взамен ты приготовишь завтрак, да? — топорно и мило-небрежно. — Это же не бартер сейчас, — вздыхает Ёнджун, и ему хуево от того, как сильно внутри ебашит абсолютно бестолковая надежда, что все будет иначе. — Забей, ладно, — срезает Ёнджун, раньше, чем Бомгю успевает что-то сказать. — Тебе надо собираться на работу уже? — Да, и… — Бомгю очень тупо запинается. — И я вроде как уже опаздываю даже. Но я успею ещё поесть ложкой кофе. Ты… Ты со мной? — неловко смеётся он, кивая на кухню. Ёнджун думает, в этом, блять, и вся катастрофа моей жизни. (В том, что «я с тобой»). Поэтому Ёнджун делает ему простой завтрак из продуктов, которые они купили вчера (хотя обещал, что никогда не будет готовить дома). Одалживает ему под рабочий дресс-код свою белую рубашку (хотя Бомгю не просил, но его рубашка слишком измята, чтобы появляться в ней в офисе). Пьёт вторую чашку кофе (хотя не хотел, но Бомгю залил кипятком в его чашку кофе из пакетика и проговорил какую-то важную ахинею про «почувствуй, как с каждым глотком раскрываются настоящие кофейные масла этого великого напитка»). Отвечает на вопрос Бомгю «на сколько ты здесь?» фразой «на две недели» (хотя хотел соврать «на три дня», чтобы Бомгю побыстрее прогнал весь этот прости-прощай-ничего-не-было разговор). (Бомгю, кстати, на это выдаёт «две недели — ого, сколько же много карбонар можно за это время приготовить, да?», но Ёнджун не относится к этому с вниманием). Выходит с ним из квартиры и провожает его до метро, хотя ему самому никуда так рано не надо, но он не вынесет еще и минуты дома. И думает. Гордись 16-летний Ёнджун, 26-летний ничего опасного не делает, он идет рядом с Бомгю и только думает-думает-думает. (О том, как же это невыносимо несправедливо все; и сейчас это же последние минуты, когда у него есть такой дурацкий и комфортный Бомгю). Ёнджун говорит смятое "пока", Бомгю цепляет его за рукав куртки и тащит в фотобудку около метро с каким-то нервно-веселым: — Я недавно понял, что у нас с тобой нет ни одной совместной фотографии, пойдем. В фотобудке Бомгю резко дергает шторку, чтобы она проехала по рельсе, а светлый прямоугольник экрана бьёт им в лица. Места катастрофически мало. Бомгю бегло тычет в рамки на сенсоре — движения быстрые и нервные, и выбирает он все наугад. Потом садится на скамейку рядом с Ёнджуном, так, что в этой тесноте у Ёнджуна нет ни миллиметра, чтобы отодвинуться. (И где-то тут начинает бить в голову вопрос — а что вообще блять происходит?). Бомгю чуть поворачивается к нему, упирается коленом в его колено и смотрит на его профиль в упор, пока на экране начинает идти таймер отсчета перед началом первой фотографии. Ёнджун поворачивает голову с застывшим вопросом, и Бомгю улыбается ему — мягко и выжидающе. (И это первый кадр). Начинается таймер отсчета трех секунд перед подготовкой к второму кадру. — Что ты хоче… — Ёнджун не успевает договорить, ладонь Бомгю ложится ему под правую скулу, большим пальцем чуть поддевая линию подбородка, и заставляя его приподнять лицо. А потом он порывно накрывает его губы своими, залезая языком в рот так уверенно и быстро, что Ёнджун прогибается назад от напора его движений. (И это второй кадр). В ушах тиканье до третьего. Бомгю приоткрывает рот шире, почти агрессивно пытаясь развить поцелуй глубже и сильнее — зубами цепляет его нижнюю губу, хватает её, тянет, а потом сразу же слизывает место укуса языком, и только для того, чтобы укусить в следующий раз острее. Ёнджун издаёт короткий раздражённый звук и силой перехватывает ритм поцелуя, наклоняя голову чуть в сторону, заставляя их языки переплестись так, чтобы Бомгю перестал кусаться и следовал за его движением, а не создавал свои. Под звук секунд до четвертого кадра, Ёнджуна окончательно сносит осознание, что сейчас, в восемь утра, в фотокабине у метро, за стеной которой шумный и утренний Сеул, под камерой — Бомгю удовлетворенно улыбается от того, когда он запускает руку в его волосы, вжимается в его рот и заставляет упереться лопатками в пластиковую спинку кабинки. Весь пятый, шестой и седьмой кадр Ёнджун удерживает поцелуй настолько плотным и настойчивым, что и через ткань куртки чувствует, как Бомгю намертво хватается пальцами за его плечо. На секундах перед восьмым кадром Бомгю немного отстраняется, шумно-рвано дышит и едва слышно признается: — Я так хотел сделать это ещё утром, но ты… Был таким… — он не продолжает, но Ёнджун понимает. Это всё надо бы закончить, но на восьмом кадре Бомгю целует Ёнджуна так зависимо, что Ёнджун даже представить не может, что Бомгю способен когда-нибудь так поцеловать её.

*****

“…я ужасно склонен к зацикленностям… или как эту фигню вообще назвать? В общем я не знаю что с этим делать. Если я чем-то загораюсь, то тупо перестаю видеть всё остальное! И в итоге самому же себе жизнь порчу. Но раз это письмо читаю я, мне уже 26, то наверное я это к тому времени всё в себе пофиксил. Да? Бро, скажи что да, на тебя вся надежда” ….ага, блять, пофиксил. Прям как начал фиксить с 16 лет, когда писал это письмо во время того, как его главный диагноз «зацикленность» сидел рядом с ним, и строчил себе письмо 25-летнему, так и сейчас имеет успех. (Вообще, у его «зацикленности» есть уникальная способность: если Бомгю нападает даже на буквально Сатану, то и Сатана мгновенно оказывается не худшей стороной в конфликте). Но воевать с Бомгю не так сложно, как быть с ним в мире. Потому что стычки-колки-претензии с ним — это предсказуемость. А покладистый Бомгю на постоянной основе, а не только после эмоционального срыва — это непонятная херня. (Хотя змея перед ядовитым укусом тоже приближается к жертве медленно и почти ласково). Ёнджун знает о Бомгю все, но впервые сталкивается с ним таким. Что за версия Бомгю накинулась на него под камерой в фотобудке? Что за версия Бомгю молчит сутки, но потом звонит ему днем, и за тридцать секунд разговора умудряется моментально вытащить из него согласие встретиться в Мендоне через пару часов? (« А то мне надо же отдать тебе твою рубашку»). — Я даже не удивлен, что у тебя в руках нет никакой рубашки, — первое, что говорит Ёнджун, когда подходит к нему (проебываясь в том, чтобы подавить улыбку). Ужас в том, что за эти сутки Ёнджун должен был выстроить внутри себя оборону: придумать по шагам, как не рухнуть в моральное дно, когда Бомгю наконец выдаст «ничего не было, живём как раньше». Но вместо этого он потратил сутки на это раздражающее, липкое, неизбежное чувство, что он скучает. И сейчас, когда он ловит взгляд Бомгю под резкими неонами реклам в вечернем Мендоне — в гуле толпы, где вперемешку звучат иностранные голоса и быстрый корейский, где из магазинов хлещет к-поп, а воздух тянет сладким тестом и паром от уличных точек — он думает только о том, что безумно рад его видеть. — Тут такое дело… — начинает Бомгю, но спотыкается на середине фразы, коротко смеётся и смотрит на Ёнджуна той самой широкой, растерянно-очаровательной улыбкой, которой в школе пытался выкрутиться у доски, когда не выучил ни хрена. — С твоей рубашкой произошёл несчастный случай. Знаешь, в редакции постоянно приходится менять картридж в принтере, а эти чернила… у меня почему-то в руках они постоянно как будто взрываются… И… Ну ты понял уже, да? Три секунды. Три секунды Бомгю хватает на то, чтобы сдержать виноватое выражение лица, а потом он все же разъебывается в улыбку, опуская взгляд. Ёнджун, с тяжелым вздохом, смотрит на него взглядом, где пополам смешана неадекватная раздражительность к этим выкрутасам и... ещё более неадекватная привязанность к этим же выкрутасам. — Но ты можешь выбрать себе любую другую рубашку, и я её куплю взамен старой, — с готовностью объявляет Бомгю, показывая на начало улицы Мендона за спиной. — Эй, ну не смотри на меня так, это правда! — высоко повышает голос, с трудом удерживаясь от смущенного смеха. — Она вся в чернилах, я тебе потом пришлю фотку. (Да конечно нихрена он не пришлет). Бомгю не в состоянии пригласить на свидание, но додумался создать идиотский повод весь вечер обходить с Ёнджуном магазин за магазином. И, несмотря на то, что Бомгю критикует каждую вещь в руках Ёнджуна, он всё равно ведёт себя… расслабленно-игриво? Много улыбается, не выдерживает долгого взгляда в глаза, всё время пытается выдать что-нибудь остроумное (и от этого только сильнее проваливается в нелепость), и, господи, как же красиво волнуется. Если бы Ёнджун знал, что довести его до такого шелкового, открытого, почти уютного состояния можно было просто часами целуясь с ним до сбившегося пульса и пока мышцы податливо не дрогнут под ладонями, — он бы занялся этим лет десять назад. (Будь его воля он вообще делал бы это каждый раз, когда Бомгю становился слишком колючим, громким и исчезающим). Но, наверное, стоило день назад не шею ему дразняще искусывать, а поговорить с ним. Ну… по факту они сейчас вот разговаривают. Точнее, это Бомгю заговаривает Ёнджуна в каждом магазине, выстраивая вопросы так аккуратно, что влегкую вытягивает всё о его жизни во Франции. И господи... Ёнджун никогда в жизни не ныл так много и так честно. Говорит, что ненавидит Францию, когда стоит у стеллажа с рубашками. Говорит, что нравится шефу, но подбешивает весь коллектив; потому что это же французы — их по дефолту бесит его произношение, что он не учился в их школе, что он требовательный, что он дохуя работает по выходным и что он — ещё раз — дохуя требовательный. Говорит, что даже преподаватели в универе намекали, что «твой фанатизм — это не страсть к профессии, а болезненный перфекционизм». Говорит, что всё ещё не понимает их менталитет: в Корее куда проще — тупо ебашишь и получаешь нужное, а там сначала обсуждают смысл жизни, а уже потом решают, не пора ли поработать (и решают - нет, не пора). Ёнджуна так яро заносит выговориться, что даже Бомгю, у которого на одно слово находилось три, охреневающе молчит и в конце задаёт такой убийственно-простой вопрос: — Но ты ведь так хотел видеть это место как своё. Разве это не самое важное? …и перезагружает этим Ёнджуна на полминуты. В этой беготне за успехом он, кажется, потерял всю суть своего хочу, делая как "надо". Да, раньше он хотел. Но в момент, когда формировались его амбиции, он не знал, что важно не только хотеть быть там, где хочешь ты. А важно, чтобы и тебя хотели там видеть в ответ. В Франции это не до конца взаимно. (А ему даже там нужна эта взаимность). — Какая рубашка мне подходит больше? — Бомгю резко меняет тему, отвлекая его, и держит перед собой две: тёмно-синюю и бежевую. Он криво пытается «примерить» их на себя: поднимает повыше, прижимает к груди сначала тёмно-синюю. — Эта? В ней я, по-моему, выгляжу как образцовый сотрудник. — Да, тебе очень хорошо, — у Ёнджуна сама собой срывается улыбка; он отвечает едва слышно, отвлекаясь на то, чтобы бездумно поправить на вешалке смятую толстовку. Бомгю меняет рубашки местами, прижимает бежевую ближе к плечу, чуть наклоняет голову, и еще раз зовет по имени. — Или эта? — он разворачивается в лёгкий профиль. — Она более элегантная, что ли… Я ни черта в этом не понимаю. Ты что думаешь? Ёнджун на секунду задерживает взгляд, и в голове — нихуя, кроме одной мысли. — Эта тоже тебе отлично, — произносит он, странно волнуясь от этого диалога. — Мне нравится. Бомгю закатывает глаза, демонстративно-раздражённо выдыхает и опускает руки с рубашками вниз. — Да я уже понял, что ты любишь меня любым, но выбери ты рубашку! — возмущается он сквозь смех, ещё раз прикладывая к себе бежевую. — Эта? Господи, как же Ёнджун его ненавидит. (До боли в скулах от улыбки ненавидит). Мозг выключается, Ёнджун плывет так неожиданно, что остаётся только бездумно перебирать толстовки на вешалках. Он рассматривает их одну за другой, но не видит ничего: ни цвета, ни размера. Пальцы машинально разглаживают ткань, поправляют капюшон, крутят бирку, но внутри все ужасно дрожит. — Для человека, который не может пригласить меня на свидание, ты слишком смелый в выражениях, — замечает Ёнджун (и говорит это толстовке на вешалке, а не Бомгю лично). Но тот слышит, оказывается уже ближе, чтобы повесить тёмно-синюю рубашку на своё место. — Во Франции проще встречаться с парнями, да? — неожиданно тихо и серьёзно спрашивает Бомгю, вставая по правое плечо и тоже делая вид, что перебирает вешалки с толстовками. — Да, они не стесняются пригласить меня на свидание, — с насмешкой ещё раз акцентирует он. — А что они думают про твой инстаграм? — Что с ним не так? — У тебя буквально всё завалено твоим соседом. Там ещё фотки такие, будто в поисковой строке ввёл “софт романтик”. …и как только Ёнджун понимает связь, он разворачивается вбок, ставит ладонь на металлическую стойку, чтобы опереться и видеть Бомгю в профиль. — Да ты серь… — Нет, — сразу прерывает Бомгю, и Ёнджун смеётся с его резкого ответа. — Серьёзно рев… — Нет! — Серьёзно ревновал всё это время к нему? — нежно издевается Ёнджун, наклоняя голову так, чтобы поймать взгляд Бомгю. Ёнджун надеялся, что Бомгю будет мониторить его инстаграм и посходит с ума от этих фото. И поэтому сейчас чувствует кайфовую манипулятивную победу. (Наверное, именно так Бомгю ощущает себя всю жизнь). — Ты видел свой инстаграм? У тебя там только он, — на этот раз Бомгю уже может выдержать зрительный контакт. — Еще и всегда в такой загадке, ты даже по имени его не называл в подписях. — Конечно, там не было его имени. Будь там имя, ты бы через минут пять нашел бы всю его семью, — честно сдает Ёнджун и Бомгю пытается изобразить мимикой "это не так, что ты придумываешь", важно всматриваясь в шнурки на очередной толстовке. — Там не к чему было ревновать, — бормочет Бомгю. — Он какой-то даже для тебя странный. — Чем он странный? — подхватывает Ёнджун. — Мне кажется он очень красивым. Поэтому я его так часто и фотографировал. — Еще и какой-то нервный, — как бы невзначай бросает Бомгю, и Ёнджун снова не выдерживает в смягчённой усмешке. — Хотя не то, чтобы у тебя вообще вкус когда-то был… — Тебе и в нем что-то не устроило, — нарочито устало вздыхает Ёнджун, пока Бомгю снова что-то там бормочет. — Эй, ну серьёзно, — тянет Ёнджун, расплываясь в улыбке и снова дурашливо наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд. — Что тебе вечно не нравится в моих парнях? — То, что они твои, — холодно отвечает Бомгю так, чтобы Ёнджун отстал. Но это так прекрасно звучит для Ёнджуна. — Ты понимаешь, что вся твоя обсессивная энергия держится только на мне? Типа без меня ты, с такими склонностями, стал бы серийным маньяком. Бомгю снова отыгрывает мимикой "ты слишком много о себе думаешь", переставая двигать вешалки с толстовками, и, избегая взгляда, переходя к стеллажу с рубашками обратно. — Да я знал, что ты не встречался с Каем, релакс, — легко заявляет Бомгю, и Ёнджун зависает, уставившись на него. — …да блять… — Я же никогда не писал… — … его имя, да-да, — заканчивает Бомгю сам, как будто если он первым озвучит это не будет считаться; он оставляет рубашку в покое, поворачивается к Ёнджуну и с нервной полуулыбкой надеятся: — Ну ты же не будешь ругаться на меня в публичном месте? БУДЕТ Каждый раз Просто КАЖДЫЙ СУКА РАЗ Когда Ёнджун думает, что за столько лет с Бомгю он уже видел и чувствовал всё, и удивить его невозможно — Бомгю умудряется это сделать. Это поразительная находчивость, Бомгю на своих идеях может уже вечный двигатель создавать. (На идеях, как сделать так, чтобы Ёнджун стоял в магазине на Мендоне, в вечер субботы, пораженно смотрел в его невинное лицо и не верил, что этот человек вообще существует). — Как ты это делаешь…? — (и не узнавал свой сдавленный голос). — Только не говори мне, что он узнает тебя в лицо. — Нет, конечно, мы никогда не виделись, — успокаивает Бомгю слабой интонацией, но быстро сдается под взглядом Ёнджуна. — Да, он знает меня. Но я впервые тут не причем! Это просто совпаде… Дальше Ёнджун не слышит. Хотя Бомгю что-то очень долго рассказывает. Господи, да Ёнджун же должен разозлиться нахуй сейчас. Бомгю — пугающий, грёбаный сталкер, который разве что не убивает всех его потенциальных парней. Но Ёнджун просто… млеет. — Возьми это, тебе точно подойдёт, — Ёнджун хватает первую попавшуюся на вешалке вещь и настойчиво вкладывает её Бомгю в руки. — Пойдём, примеришь, — и тянет его за предплечье к примерочным. По пути Бомгю умудряется ещё раз выдать что-то про «удивительные совпадения» и «почему ты меня не слышишь, это правда, клянусь». Но едва Ёнджун заталкивает его в примерочную и закрывает за собой дверь, Бомгю — вполне ожидаемо — защищается нападением. — А почему у нас маньяк один я? Неужели ты тоже… — он осекается. — …не пытался узнать о тебе больше, чем могут узнать спецслужбы? — добродушно язвит Ёнджун, и у Бомгю заметно спадает запал. — Прикинь, нет. — Ладно, — плохо скрывает обиду Бомгю, небрежно вешая рубашку на крючок в примерочной. — Давай просто признаем, что я романтический идио… — А, это называется ещё и «романтика»? — Да, это называется «романтика», — безапелляционно настаивает Бомгю. — Но ты ж… — смена интонации. — Хотя бы открыл мою инсту? И снова этот терпкий тон, от которого из Ёнджуна можно вить верёвки. Ёнджун никогда в жизни не скажет про то, что всё это время у него был доступ к его спотифаю. Никогда. Даже под угрозой выстрела. (Он говорит это сразу после того, как Бомгю ловит его лицо в свои ладони, стоит Ёнджуну лишь ухватить его за ремень джинсов и потянуть на себя). Ёнджун никогда в жизни не расскажет про то, как безумно зависел от запаха чужого парфюма на своей одежде. Никогда. Даже под угрозой конца света. (Он признаётся в этом в тот момент, когда Бомгю несколько раз бережно целует его короткими касаниями по линии скулы, бережно проводит пальцами вдоль челюсти, и даже кожей Ёнджун чувствует, с каким же счастливым наслаждением Бомгю улыбается). Вся проблема в Ёнджуне в том, что ему всегда нужно было всё на максимум. Если учёба — то в лучшем универе страны. Если стажировка — то в мишленовском ресторане. Если любить — то того, кто разделяет его одержимость. Это всё надо бы закончить, но когда они выходят из магазина и ждут на перекрёстке зелёного света светофора, Бомгю смотрит на него взглядом, который у Ёнджуна вызывает межрёберную невралгию.

*****

"Что еще бы себе будущему пожелать? А, кажется, нам с тобой нравятся парни Я сам до конца не понял, как оно работает, но оно явно работает лол. Поэтому я надеюсь, что ты сейчас влюблен. Взаимно влюблен. И в кого-то кто… Не будет ломать тебе руку, чтобы привлечь твое внимание Это забыли сейчас я придумаю пример лучше" Ну, в целом, Ёнджун уже согласен признать, что с детства очень много думает про Бомгю. В основном он думает типа — как же странно, что когда я читал статью про самые страшные пытки в истории человечества, имени Бомгю не было ни в одном из пунктов. (Потому что под этой пыткой он, кажется, готов предать всех и вся). И, по-хорошему, надо вспомнить, о чём он вообще способен думать, когда Бомгю не находится рядом и не влияет на него. Ёнджун даже подходит к этому так, как подходят зависимые люди, слезая с наркоты или никотина. Надо сбежать от источника проблемы. Надо уехать из Сеула хотя бы на сутки. Да. Это отличная идея. Например, Кёнджу. Четыре часа туда, четыре обратно — уже восемь часов, которые он благополучно проведёт вдали. Кёнджу в 323 километрах от Сеула — значит, даже ЕСЛИ сорвёт крышу, возможности быстро получить свою обсессию в руки у него не будет. Потом надо снять в Кёнджу красивую квартиру (ещё час дотошного выбора на Airbnb). Продумать себе подробный развлекательный маршрут (ещё час такой же дотошной прокрутки туристических страниц Кёнджу). … Блять, да Ёнджун правда очень старался. — Хочешь поехать со мной в Кёнджу? — начинает он без приветствий, как только слышит в динамике телефона голос Бомгю. — Через… — он запинается, проверив время на открытой странице в ноутбуке, — через три часа? (Может, забить на всё и признать себе: каждый раз, когда он говорит или делает что-то, от чего у Бомгю случается тупиковая заминка, а потом смущённый и мягкий смешок, — это и есть одна из его главных жизненных целей.) — А что взамен? В смысле… ну, мне же сейчас менять все свои очень важные планы, срываться по твоей хотелке… как будто должен быть равный обмен, — говорит Бомгю тем самым тянущим, полушутливым тоном; будто и поддевает его, и одновременно выпрашивает, чтобы его поуговаривали сильнее. В любом случае Ёнджуна прошивает нервной волной. Он сказал это порывом, и теперь так страшно услышать отказ, что он всерьёз начинает перебирать, чем вообще может «заплатить» за его согласие. (Какой же пиздец). — А что ты хочешь? — переадресовывает Ёнджун. — Согласись со мной десять раз, — моментально отвечает Бомгю; может, это было желание не одного дня. — Десять раз на любые мои просьбы или предложения скажи «да». Теперь тупиковая заминка и смущённый смешок вырываются уже у Ёнджуна. (Что ещё мог захотеть Бомгю, если там всю жизнь одно и то же желание — дай мне всю власть над тобой, Ёнджун). — Пять, — сокращает вдвое Ёнджун. — Пять раз я с тобой соглашусь. — Семь? — пробует Бомгю. — Сейчас станет три. — Ладно, пять. "В общем, я надеюсь, что у тебя уже есть кто-то, с кем можно валяться на кровати и говорить всё подряд Мне кажется это милым тт И кто поддержит тебя в любой внезапной херне! потому что ты бываешь… ну, наша с тобой мама говорит, что я слишком неугомонный, интересно какой ты там в свои 26" С первым согласием всё вышло по-читерски. (Как Бомгю со своими играми и заслуживает). Ещё в поезде, по дороге в Кёнджу, когда Ёнджун внутренне готовился к напряжению, Бомгю после работы всё ещё жил в собранном режиме, вечно что-то печатая на телефоне. В какой-то момент у него садится батарея, и он тащит рюкзак себе на колени, роется в нём, чтобы найти пауэрбанк; и, не думая, перекладывает его прямо на колени Ёнджуна, чтобы освободить руки и закинуть рюкзак обратно под сиденье. — Подержишь секунду, ладно? — бросает он повседневно, автоматически, даже не поднимая взгляда. — Да, конечно, — отзывается Ёнджун, забирая устройство в руку и дожидаясь, когда Бомгю вернётся на своё место и переведёт взгляд на него. — Это было раз, — страшно довольный собой сообщает ему Ёнджун, отдавая пауэрбанк. Бомгю сбито с толку смотрит на него несколько секунд, соображая, о чём речь, и соединяя все причинно-следственные связи. А потом неожиданно ВСЕРЬЁЕЗ дуется на такое читерство, хотя это БУКВАЛЬНО его же методы обращения с правилами игры. (Но Ёнджуна почему-то умиляет, как он угрожает, что планирует теперь молчать весь день). "О ещё я кажется фанат всяких милых обращений, так что надеюсь тебе есть на ком отрываться в этом и кто отрывается на тебе потому что... Не знаю, это типа гормоны или что? Я реально плыву и млею, если ко мне обратиться ласково" — Как будет по-французски «ты идиот»? — с намёком спрашивает Бомгю, когда они сидят за пластиковым столом на веранде 7/11. (Молчания Бомгю хватает ровно до момента, когда он понимает, что у Ёнджуна топографический кретинизм). Потому что Ёнджун понятия не имеет, в какой именно части Кёнджу они находятся, хотя уже стемнело. И, наверное, раз он ответственный за то, что они здесь, ему следовало бы и место ужина выбрать более приличное, а не готовую еду из 7/11. Но это и не свидание, чтобы он запаривался. — Mon trésor, — отвечает Ёнджун на вопрос, и Бомгю застывает с поднятыми палочками, так и не доведя кусочек ттокпокки до губ. — Mon tré-sor? — чётко повторяет Бомгю, и это глупость, но Ёнджун протащился до разъёбывания в улыбку, когда он это озвучил. И как будто можно раскручивать дальше. — Allons à un rendez-vous, mon trésor. Повтори, — диктует он, делая глоток кофе из банки. — Рандеву? — в этот раз не прокатило; это слово Бомгю узнал. — Там было что-то снова про свидания? — прищуривается он, хмыкает, опуская взгляд и лениво мешая палочками ттокпокки в бумажном стаканчике. — Я же знаю, что если я приглашу, ты из вредности откажешь. — Ты можешь потратить одно из моих согласий. — Ну нет, хватит и того, что их и так осталось четыре. Тем более ты просто дразнишь этим словом. — Нет, я серьёзно, — спокойно отбивает Ёнджун, допивая кофе. — Я хочу, чтобы всё называлось прямыми словами, — оглядываясь в поисках мусорного контейнера, чтобы выкинуть пустую банку. — Я устал от того, что мне надо о чём-то догадываться и не хочу больше догадываться, — поясняет он, поднимаясь из-за столика и смещаясь влево, чтобы пройти к урне. — Неужели… — поднимается Бомгю следом, видимо, планируя доесть ттокпокки на ходу. — Из того, что происходит, ещё о чём-то надо догадываться? (Ну как тебе сказать, mon trésor, — думает Ёнджун) — Нам направо, — делает вид, что не слышал вопрос Ёнджун, указывая на узкую боковую улочку, где в сумерках тянет мягкий свет редких фонарей. — Хочу пройтись до набережной ещё. — Не, — возражает Бомгю, палочками указывая прямо, на широкую дорогу, уходящую вглубь вечерних домов. — Нам туда. Набережная в той стороне, — он делает пару шагов вперёд, недовольно сморщившись, когда Ёнджун лезет в телефон что-то проверять. — Я поведу тебя, не вникай больше. — Согласен, — моментально принимает Ёнджун, блокируя телефон. — Это было два. … — Да это нечестно, ты совсем охренел! "Я знаю, типа вся жизнь впереди, но мне иногда кажется, что я буду один И я надеюсь, что ты сможешь доказать мне, что я ошибаюсь, хах Мне хотелось бы, чтобы у тебя был кто-то, кто будет рядом всегда. Даже в самые неприятные моменты жизни. Я пока не представляю, как это вообще выглядит, но надеюсь, ты уже знаешь" Ёнджун абсолютно ни хрена не фиксирует, через какие улицы они прошли, о чём говорили, как вообще вышли к побережью — только замечает, что уже окончательно стемнело, и море видно лишь издалека, а набережная тянется перед ними тёплой линией гирлянд. Главное, Бомгю понимает до точных координат, где они и куда он его ведёт, — и этого достаточно. Пусть ведёт. Его ебейшая ответственность в таких вещах — отдельный вид удовольствия. Ёнджун ждёт, когда он остановится у перил, упрётся локтями и сфотографирует морскую линию с остаточным светом заката. — Кстати, а почему Кёнджу? — спрашивает Бомгю, копаясь в настройках камеры. У него же угар по превращению своей инсты в каталог идеальных «случайных» фото, которые вообще ни разу не случайные, судя по тому, как он шарит во всех этих настройках. — Первый попавшийся билет на глаза, — честно отвечает Ёнджун. — Я был здесь лет в двадцать, и тогда мне здесь не понравилось. Но с тобой здесь интереснее. Это вылетает естественно, но будь это свидание, Ёнджун сказал бы это мягче и в рамках флирта. А так — просто факт, ровным голосом. Но в Бомгю попадает. — Это потому что мы идём по идеальному маршруту, — интонационно очевидно нарывается на комплимент Бомгю. — Я специально показываю тебе только интересные вещи. — Согла… Бомгю зажимает его рот ладонью раньше того, как он договорит, да. Вообще. Вспоминая про эту детскую мечту «надеюсь у тебя есть тот, кто всегда рядом», Ёнджун только сейчас осознает, сколько же всего прожил с Бомгю. Этот человек сломал ему руку в детстве. Из-за драк с ним запрещали гулять после школы. С ним он провёл сотни часов на отработках после уроков и столько же — у школьного психолога. Ему плёл дурацкий красный браслет. Под его взглядом странно волновался, когда они всем классом смотрели вместо урока фильм на английском. Его целовал на выпускном, от него услышал: «я настолько чувствую всё, как ты, что если у тебя заболит позвоночник — позвони мне и спроси, не мой ли». Из-за него поступил в другой университет. И его стихи читал, надеясь, что они посвящены ему. Именно этот человек швырял в него дротики, пока он стоял спиной к доске для дартса. Именно из-за него он рушил все свои отношения. Именно с ним он вёл первую в жизни откровенную переписку. А ещё выливал на него вино. Придумывал миллион тупых поводов, чтобы он писал, звонил, говорил с ним каждый день. До покалывания в пальцах хотел его ещё раз поцеловать. И от него получил сообщение, которое заканчивалось фразой: «любовь к тебе — прекрасное чувство, но как же я его ненавижу». Из-за него сходил с ума три года в самом романтичном городе мира. Его музыку тайно слушал, чтобы представлять, как проходят его дни. Его парфюм наносил поверх своего, чтобы создать иллюзию, будто он рядом. Его подаренное вино выливал в раковину, и от его голоса разревелся в динамик телефона. Его эскиз татуировки перебил себе на кожу. Его ревновал до слепоты перед глазами. Ему почти стонал в рот, когда он его целовал на ночной кухне в съёмной квартире. И о нём, смотря, как он ругается на камеру в своём телефоне, потому что она передаёт не так, как видят глаза, — Ёнджун думает я хочу тебя забрать себе на всю жизнь. (Как же Ёнджун попал). "Короче, дорогой мой Я, все это херня, я просто надеюсь, что ты счастлив. Один или с кем-то, плевать. А что такое счастье ты уже сам там в свои 26 реши" Вся эта бытовуха должна быть неловкой, но когда он ездил так на выходные с Субином в Пусан, они оба вели себя больше как парочка, чем он выглядит с Бомгю. В смысле — с Бомгю он будто так делает каждый день. Каждый день заходит в G25 рядом с домом. Каждый день спорят там по поводу того, что захочется съесть утром (Бомгю считает, что ничего, ему все еще кофе с ложки лучше всех мишленовских меню будет, и Ёнджун буквально принуждает его выбрать что-то нормальное). Каждый день он выигрывает у Бомгю в камень-ножницы-бумага сначала на выбор завтрака, потом — кто первый идет в душ, а потом проигрывает в том, кто будет разбираться с сайтом и оформлять билеты на завтра. Каждый день он стоит на кухне, чувствуя, как после долгого дня накатывает расслабленность, и ищет стаканы, чтобы налить колу. И каждый день он видит Бомгю в настолько домашнем виде (хотя по факту - впервые). Рабочая укладка полностью спала, волосы чуть влажные, сбившиеся в беспорядочные пряди после душа; растянутая футболка, с открытой татуировкой-луча; и этот расслабленный, насмешливый и немного взволнованный взгляд. — Шкаф со стаканами был слева от тебя, я уже тут всё изучил, — подсказывает Бомгю, когда Ёнджун растерянно осматривается на кухонную панель; гребанная сплошная гладкая стена без единой ручки, где черт поймёшь, что открывается, а что просто декоративная накладка. — Мне и в квартире тебя вести? Ёнджун удивлённо переводит взгляд на него, потому что ему же явно не послышалась какая-то влеченческая интонация сейчас. Он хочет отшутиться, но потом думает — они же сейчас только вдвоём. Далеко от Сеула и вне всех обстоятельств. Бомгю же сейчас полностью его. Со всеми своими правдами и неправдами. Ёнджун пробует дать Бомгю возможность передумать, мягко намекая, если его вдруг занесло в просто шутке: — Уверен, что хочешь потратить одно из моих трех согласий на это? Но оказывается, Бомгю вообще нихрена не шутит сейчас: — Я хочу потратить все три только на одно это. "P.S Я не хотел это писать, но он меня выбесил и в эти десять минут, что я писал тебе письмо, поэтому! КАК ЖЕ Я НАДЕЮСЬ, что в твоей взрослой жизни больше нет Чхве Бомгю. Я даже словарь сейчас корейского возьму, чтобы выписать все что я думаю про него, потому что у меня слова уже закончились лет в 14, чтобы это описать Итак Я надеюсь у тебя больше нет этого безмозглого, невыносимого, идиотского..." — Где у тебя начинается рабочий воротник? — бормочет Бомгю в шею, прижимая Ёнджуна поясницей к столешнице на кухне и прикладываясь губами к коже над кадыком. — Здесь? — у основания горла. — Здесь? — смещаясь к боковой линии шеи. Ёнджун считает, что должен быть более разумным. Не должен тянуться к его затылку, не должен направлять ладонью его голову чуть ниже и не должен чувствовать покладистое скольжение губ Бомгю вдоль его шеи. Бомгю хочет зажать зубами кожу в разрешённом месте, втянуть её и вкрадчиво-внимательно вылизывать след укуса, доводя только этим Ёнджуна до приглушённого шипения. Поэтому Ёнджун точно не должен расслаблять пальцы в его волосах, проводить по прядям, и выдыхать слишком ожидающе: — Да, здесь можно. (Но Ёнджун уже это сделал). "...дурацкого, самоуверенного, упёртого, вредного, разрушающего всё вокруг, бестолкового…" — Ты так волнуешься, — какого чёрта разбрасывается мягко-насмешливыми оценками вслух Бомгю прямо Ёнджуну на ухо. — Хотя это же я должен быть на панике. Ёнджун считает, что должен быть более собранным. Это он должен был повалить Бомгю на кровать. (Но это с ним делает Бомгю — плавно толкает в грудь, нависает сверху, сжимая Ёнджуна бёдрами, и упирается руками по бокам). Это он должен был целовать Бомгю голодными, расползающимися по коже прикосновениями, когда рот впивается в горло, а тело под ним непроизвольно дёргается бёдрами ближе. (Но это с ним делает Бомгю, пока Ёнджун нетерпеливо не проводит ладонью по его спине до пояса и обратно, нажимая между лопаток и заставляя лечь на себя плотнее). Ёнджун считает, что он должен контролировать скорость происходящего, и несколько минут удерживает Бомгю за подбородок, фиксируя большим пальцем под нижней губой, а остальными — вдоль линии скулы, чтобы тот затих. И Ёнджуну получается с ним это сделать — Бомгю легко отдаёт ведение тягуче-мягкого поцелуя, придерживается заданного медленного ритма, плавно играет с его языком своим, подстраивается даже под дыхание. И издаёт какой-то тихий, довольный звук, когда Ёнджун прерывает поцелуй, касается губами линии его нижней челюсти, очень медленно целует от угла к мочке уха и выдыхает нежный смешок в его висок: — Ты сейчас такой хороший… я с ума схожу, какой же ты ласковый, — (и Ёнджун тоже какого-то чёрта разбрасывается мыслями вслух). — Будешь сегодня со мной только таким? Бомгю откликается согласным мычанием, но целует глубже, быстрее и резче, заставляя уже Ёнджуна подстраиваться под него. Его бёдра рефлекторно двигаются вперёд, приятным трением скользят о пах Ёнджуна и возвращаются назад вместе с тихо-хрипловатым полустоном. Ёнджун считает, что он не должен обозначать, как же это движение им срочно нужно повторить, если Бомгю оно так понравилось. Он не должен сжимать ладонями пояс Бомгю, слегка направлять его за талию, подталкивать обратно к себе и чуть отстранять, пока не повторится более крепкое трение между ними. (Но он уже это сделал). (И не раз). "...невыносимого, истеричного, хаотичного, драматичного, наглого, непрошибаемого" — У тебя слишком слабые прикосновения, — может, это звуковой глюк, но Ёнджун расценивает интонацию Бомгю в этой фразе как скуление; недовольное скуление из-за того, что он останавливает Бомгю от попытки усилить скорость ритма их трения. — Иногда кажется, что даже нет разницы, трогает меня парень или девушка. Ёнджун считает, что это очевидный байт, чистая провокация, чтобы нарваться. И Бомгю уже начинает заносить в электрическом азарте влечения. Он точно не должен поддаваться на это только из-за того, как его прошибает, когда бедром ощущает тяжесть чужой эрекции и ноющую крепость своей. И, конечно, Ёнджун не должен всерьёз чувствовать от этого раздражение вперемешку с возбуждением. — Тебя трогает парень, — но от этого голос выходит низкий, прибивающе-заземляющий. — И тебе нравится, когда тебя трогает парень, — ровно продолжает Ёнджун, смотря в уже затуманенные, чуть отлётные глаза Бомгю, чувствуя, как и самого начинает заносить в этот же азарт. — И нравится, когда ты трогаешь парня в ответ. И это тебе нравится, — подтверждает он, кладя руку Бомгю на затылок, собирая волосы в кулак и мягко тянет на себя, но намеренно удерживает от поцелуя, когда тот пытается податься вперёд. — И то, что парень с тобой так разговаривает тоже нравится, — смягчает он голос почти до шепота. — А особенно тебе сегодня понравилось, когда парень делает с тобой так… Он не должен был приподнимать бёдра, не должен был вжиматься в Бомгю так, чтобы их эрекции совпали, не должен был делать короткое, резкое, очень точное движение; ровно под тем углом, чтобы дать острое, пронзающее давление. Бомгю вздрагивает, срывается на тихий, хриплый выдох, смущённо утыкается в его плечо, пряча лицо, а Ёнджун ловит себя на том, что ему невыносимо хочется услышать этот стон ещё. И только когда Ёнджуну кажется, что он пережал, сделал слишком акцентно и поучительно, он чувствует слабый укус в шею — ровно туда, где можно, и не будет виден след из-под рабочего воротника. — А тебе понравилось? — хрипло спрашивает Бомгю ему в шею. Ёнджун считает, что не должен уточнять, не должен нарываться услышать это вслух, не должен замирать от того, как Бомгю аккуратно собирает пальцами его футболку снизу. — Что?.. — Понравилось меня так на место ставить? — он даже тихо смеется, только это почему-то еще сильнее заводит. — Если да, можно я сниму с тебя футболку? Ёнджун знает, что не должен это поощрять и закреплять между ними как норму. (Но поднимает руки, чтобы Бомгю было удобнее стянуть с него одежду). "…безтактного, импульсивного, навязчивого, идиотского, дебильного…" Может, всю жизнь, думая, что уже знает свои сильные кинки, Ёнджун очень сильно ошибался. Может, это завело бы любого — когда под твоими ладонями человек так аккуратно и доверительно учится, использует твоё тело с ключиц до живота как свой учебник: где прикусить, где провести языком, где просто задержать губы и ждать, когда твоё дыхание дрогнет, ты не выдержишь, дёрнешься к нему — и мягко погладишь его за это по голове. Может, самая главная сексуальная фантазия Ёнджуна всё это время была именно о том, как Бомгю рядом с ним изо всех сил пытается держаться уверенно, хотя каждое его движение чуть рваное и чуть нервное. А его настойчивая попытка игнорировать собственное возбуждение только ярче выдает волнение и трогательное желание сделать всё правильно. Может, Ёнджун скоро действительно потеряет нахер всю свою личность — просто от того, как Бомгю задерживается раскрытым ртом у самой резинки его штанов, а потом кладёт ладонь на твердый член поверх ткани и с ощутимым нажимом проводит по всей длине. — Да откуда, блять, у тебя столько смелости сегодня?.. — вырывается у Ёнджуна хриплым, осипшим шёпотом, когда он на автомате хватается за плечо Бомгю, чтобы хоть как-то остановить. — Я потратил на это все свои три желания, каким мне ещё быть? — Бомгю неловко отшучивается, но ладонь всё равно перемещает на центр живота Ёнджуна, и поднимается губами под его правое ребро. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. — Мне и хоро… — Ещё не так, как мне хотелось бы, — даже не дослушав, перебивает его Бомгю; горячий выдох касается нижнего края рёбер, он делает паузу, ведёт ладонь обратно к резинке и говорит, пока Ёнджун ещё не успел возразить. — Думаю, ты и так это понимаешь, но я впервые хочу сделать настолько хорошо парню, — говорит Бомгю, откровенно, почти как в забытьи, поддевая резинку пальцами и уже стягивая её вниз; пока Ёнджун ещё успокаивает себя мыслью, что держит руку в его волосах, значит, хоть что-то тут контролирует. — Я имею в виду… вдруг тебе это важно. Потому что мне важно, что ты первый. Ёнджун считает, что Бомгю последний садист со своим невинным, кротко-терпким тоном в таких фразах. — Ты хочешь до меня дотронуться? — пытается уточнить Ёнджун, не до конца понимая, что у Бомгю на самом деле имеется в виду под «настолько хорошо». — И не руками, а ртом. Ёнджун считает, что ему послышалось. Он уверен, что сейчас представил не то, что действительно будет происходить. И вообще, его, блять, пугает, как доверительно-откровенно Бомгю себя ведёт, учитывая, сколько лет он признавал свою ориентацию. Ёнджун считает, что когда Бомгю смотрит на него — в очевидном ожидании остановки или разрешения — он должен наконец перестать вести себя ведомо и мягко, раз уж из них двоих именно он опытный, знающий и смелый. А не срываться в почти мяуканье, в шумном, неровном выдохе, и не класть ладонь Бомгю на затылок — так, чтобы большой палец лег вдоль линии шеи и поглаживал кожу. Так, чтобы Бомгю это точно принял за разрешение. (Но он это делает). "... слишком противоречивого, слишком чувствительного, слишком шумного, слишком несдержанного…" — Я так надеюсь, что ты сейчас не просто тупо терпишь это всё, — Бомгю самоиронично усмехается, пряча робость в шутливый тон. — У меня хоть немного получается? — спрашивает он прямо, задерживая взгляд на Ёнджуне ровно в тот момент, когда пальцы сжимаются в кольцо у самого основания, так идеально, что Ёнджун почти теряет нить вопроса. …как же, оказывается, Ёнджун ни черта не знал про свои собственные кинки. Он всегда думал, что в постели бывает только две роли — тот, кто ведёт, и тот, кто следует; ни то, ни другое не вызывало у него особого трепета, а просто казалось частью игры. А теперь его сводит с ума возможность быть и тем, и другим одновременно, смешивать в себе эту двойственность — и подчиняться, и направлять в одном движении. И как ответить на вопрос Бомгю? Ему просто все нравится. Всё, что происходило последние минуты, — ненормально нравится. Нравилось ощущение тёплого языка под головкой члена; нравилось, как член медленно скользил между мокрых губ, по горячему горлу, и как Бомгю останавливался, чтобы перевести дыхание, а потом осторожно обводил его языком по кругу. Нравилось, что пальцы глубоко и крепко запутаны в волосах Бомгю, что можно чуть сжать их, когда становится особенно хорошо, а потом отпустить хватку — чтобы не задавить своим ритмом и дать свободу искать самому. Нравилась эта пытка исследованием: как Бомгю вел языком вдоль вены сбоку, очень медленно, как будто детально изучал анатомию; нравилось, как он облизывал сбоку чуть дольше, задерживался, замирал, прежде чем скользнуть дальше, а потом делал движение языком снизу вверх, где-то даже неуверенно, но от этого всё становилось только чувствительнее. Нравилось, где-то на уровне уже извращения, когда звук прикосновения становится липким и влажным. Нравилось, как ладонь у основания двигается очень медленно вверх-вниз в такт губам, чуть сильнее сжимая на обратном движении. Нравилось даже не разбирать собственные тихие стоны, не узнавать свой голос — тоже, будто влажный, и всё ещё опасающийся выдать что-то не то. — Да… У тебя очень хорошо получается, — выдыхает Ёнджун, царапая затылок Бомгю напряжённой ладонью. — Для гетеро-то особенно. Это вызывает у Бомгю короткий, чуть нервный смешок; и Ёнджун с мучением думает, что это самый долбанутый минет в его жизни: сначала кто-то смеётся над твоей фразой, а потом медленно водит по члену ладонью, с чёткой, нарочно мучительной паузой на каждом движении вверх, будто выдразнивает. — Тобой так легко управлять… — голос Бомгю доносится как сквозь нирвану ощущений, чуть глухо. — Я думал, что окажусь сейчас в более слабой позиции. Но в итоге это ты от меня зависим… Ёнджун должен сообразить, откуда у Бомгю вообще в разуме взялась вся эта хрень про сильные и слабые позиции, но Бомгю резко втягивает головку обратно в рот, сжимает губы, и Ёнджун в этот момент согласен быть и вообще без позиции. Всё остальное становится неважно ровно до того момента, как Бомгю вдруг пробует взять глубже, чем обычно, сдавливает губы, захлёбывается на вдохе, сильно стонет горлом, и Ёнджун тут же срывается с расслабленного состояния, дёргает его за волосы назад, распахивает глаза и испуганно вцепляется взглядом. Бомгю медленно отступает до самой головки и рвано дышит; слюна, смешанная с предэякулятом, стекает по подбородку, по стволу, по его сжатым пальцам у самого основания. Ёнджун чувствует, что окончательно уезжает из реальности от этой картинки. У Бомгю волосы сбились от всех этих рывков, глаза мутные от перенасыщения, губы блестят, а Ёнджун должен бы сейчас выдать какую-то ответственную инструкцию по безопасности. Но Бомгю упрямо смотрит на него таким, будто заплаканно-мутным взглядом, что если он сейчас хоть слово скажет про осторожность, это будет катастрофа. — Ты хочешь попробовать ещё раз? — угадывает по взгляду Ёнджун, медленно проводя большим пальцем по щеке Бомгю; тот сразу слабеет от этого касания, выдыхает в ладонь, рука делает мокро-нежное, растирающее движение у основания, а губы возвращаются на член. — И ты хочешь, чтобы я тебе помог, да? — голос становится ниже, словно от лёгкого опьянения; он мягко скользит пальцами к кадыку, ловит, как Бомгю согласно мычит, и это отзывается по всему телу вибрирующей дрожью. — Расслабь горло, не спеши, я хочу это почувствовать плавнее… — ладонь скользит под ухо, чувствуя, как мышцы шеи подрагивают. — Я скажу, где остановиться, а ты послушаешь меня, — говорит он и уже чувствует, как гортань становится мягче, как напряжение уходит, горло поддаётся, а член скользит в приятно-обволакивающую тесноту. — Здесь… — выдыхает он, останавливая на середине. — Теперь вернись обратно, — и в этот момент звук в голосе становится почти неразличимым от полустона. — Всё правильно… Повтори ещё раз сам… Ёнджун считает, что не должен был так громко срываться на гортанный стон прямо на середине слова, всего лишь от того, как Бомгю всхлипывает прямо на его члене. (Но он это делает). (И не один раз). "…слишком уязвимого, слишком ранимого, слишком эмоционального, слишком непредсказуемого. И слишком ебануто преданного". — Я же не уговорю тебя сегодня, чтобы ты сам толкнулся мне в горло, да? Блять, я тебя боюсь, — думает Ёнджун, когда Бомгю настолько увлекается этим. — Не сегодня, умоляю, — срывается у Ёнджуна, когда остатки разума наконец выходят на связь; он резко приподнимается, и тянет Бомгю к себе, сжимая его запястье. — Иди ко мне, — шепчет, встречая растерянный, ещё тяжёлый взгляд, и перехватывает его за руку, не давая ни секунды на сомнение, на паузу. — Поцелуй меня, — выдыхает с капризной прихотью. — Быстро поцелуй меня. И неловко-смущенная реплика Бомгю раздражает почти физически: — Тебе вообще нормально целоваться после мине… Ему настолько пиздец как нормально, что это уже почти новый кинк. Он глушит этот вопрос губами, тянет Бомгю сверху на себя, сбивает дыхание и захватывает поцелуй так, что зубы сталкиваются, губы мгновенно становятся влажными, язык цепляется, а ладонь уже скользит Бомгю под пояс, пока не нащупывает и не обхватывает его член. — Настолько понравилось это делать? — выдыхает Ёнджун с искренним изумлением, чувствуя на ладони вязкость, горячую скользкость и упругую тяжесть; кожа под пальцами влажная, вся в предэякуляте, а в ответ Бомгю сразу сильно вздрагивает. Так что достаточно двух-трёх движений вверх-вниз: скольжения большого пальца вдоль вены, мягкого сжатия у основания — и ладонь сама находит нужный ритм. Бомгю срывается на короткий, сдавленный стон и резко цепляется за плечо. Ёнджун считает, что он уже не гормональный подросток, который может кончить просто от того, как ему в руку изливается другой, вроде бы тоже уже не гормональный подросток. (Но он это делает). "Да, реально слишком преданный. Бомгю пиздец какой преданный. Потому что так преданно столько лет портить жизнь только мне — это уже заставляет думать, что он не отвяжется от тебя и в 26 лет. Так что, надеюсь, ваше общение хотя бы стало приятнее" (Да, стало приятнее). (По другому, блять, не скажешь).

______________________________________________

Бомгю — двадцать шесть. (И как же он…) В понедельник днём Тэхён спрашивает: «Сколько ты выпил чашек кофе?». И пока Бомгю с тупой улыбкой отрывается от текста на экране ноутбука и смотрит на него, Тэхён ровным голосом меняет вопрос: — Хотя даже не так. Из ремиссии какого именно психического заболевания ты сегодня вышел, раз тебя так штырит? (…пиздецово…) До полудня Бомгю закрыл все рабочие задачи на сегодня, до обеда — все рабочие задачи до среды. (Влюблён). И Бомгю ощущает себя Всемогущим. В теле искрят импульсы ласкового адреналина; энергия разливается по рёбрам горячим драйвом, от которого хочется любить весь мир, летать по редакции, двигаться ловко, говорить быстро, думать ещё быстрее. Рискованный, очаровательный, лёгкий, живой; и в каждой фразе столько тепла в голосе, что прошибает на ахуй даже Тэхёна. (До смерти влюблён). — А вы скоро съедетесь, да? — в лоб спрашивает Тэхён, наблюдая, как Бомгю внезапно решил поухаживать за комнатными цветами в кабинете; (до этого дня он вообще не замечал, что у них есть цветы). — Мне нужно понять, — продолжает Тэхён, аккуратно подавая Бомгю пульверизатор для листьев с уже разведённым раствором. — На какую декаду месяца планировать поиск нового соседа. Три вышки Тэхёна помогли ему сложить уравнение: Бомгю не было дома + когда он приехал, он перестал страдающе слоняться по квартире + начал вести себя как диснеевская принцесса и теперь воркует с комнатными растениями = значит, они с Мирэ наконец добегались до чётких отношений. Но Бомгю это догоняет не сразу. — Про что ты? — отлетевше переспрашивает он, продолжая улыбаться растению в горшке, которое он назвал «салат с цветочком» (это была орхидея). — А, — как в аниме восклицает он, неловко рассмеявшись и пшикая пульверизатором на нижние листья: — Нет, мы… ещё нет, — улыбка дёргается в волнении. — У Мирэ строгие родители, мы сможем жить вместе только после свадьбы. Что ещё он может сказать? Я не могу отлипнуть от парня, который уедет через неделю? Я хочу его трогать каждую свободную минуту, говорить с ним, молчать с ним, смотреть на него и плавиться от того, как он смотрит на меня? Да я даже сейчас делаю все эти дела, чтобы у меня был повод уйти с работы на час раньше и увеличить себе время с ним. (Если он всё это выдаст, вряд ли Тэхёну три его образования помогут отреагировать). — Мне даже как-то… непривычно, что тебя нет дома, — начинает Тэхён, но быстро делает вид, что эта нота сентиментальности Бомгю послышалась. — В смысле, я начал курс нового языка, сделал карточки, и мне скучно проверять себя самостоятельно. Каждый раз, когда у Тэхёна начинается новая языковая эра, он клепает карточки и лепит стикеры по всей квартире, подписывая на них названия предметов. И теперь выясняется, что когда Бомгю коверкал эти стикеры, читая их вслух самым идиотским акцентом, и рандомно подходил к Тэхёну с карточками «как по-норвежски молоко?» — Тэхёну от этого было «весело». (Нет, это правда мило, или у Бомгю состояние сейчас такое, что его в усиленную нежность растаскивает буквально ВСЁ?). — Я думал, Кай меня подменит в этом, — уворачивается Бомгю, продолжая пшикать пульверизатором на листья «салата с цветочком». — Нет, это сюрприз ему на день рождения, — сообщает Тэхён, автоматически убирая с горшка рядом сухой листик. — Я хочу выучить французский так, чтобы записать ему поздравление. — Я думал, ты знаешь французский. — Я ненавижу всё, что связано с Францией. Я в фандоме Британии. — Понима… — И ради друга мне приходится менять свой идеологический вектор и предавать политические принципы. Я, например, считаю, что в Столетней войне англичане проявили себя как доблестные рыцари, в то время как Валуа только и тонули в своих мелких и грязных политических интрижках. Да один Генрих Пятый стоит всех Бурбонов вместе взятых. Британцы всегда славились дисциплиной, рациональностью и холодным умом, в то время как весь французский двор — олицетворение хаоса и праздности. Бомгю снова чувствует прилив солнечного тепла в груди, просто потому что его желе-мозг ассоциаций дошёл от «французского» и Кая до мысли про Ёнджуна. А потом — до мысли, погружал ли Ёнджун Кая в контекст происходящего. Они же близки. (И это уже не так улыбает, а вызывает колкую тревогу в той же груди). — Я слышал, во французском заёбанная грамматика, — вспоминает Бомгю то, на что чаще всего жаловался в универе Субин. — Там двадцать тысяч спряжений, которые меняются просто потому, что так решил язык. — Да, и у меня есть на это гипотеза, — с готовностью начинает Тэхён; (как же ему за сутки не перед кем было поумничать). — Французский считается языком любви, потому что он сам себя грамматически невыносимо усложнил, а в романтических отношениях тоже есть тенденция делать всё сложно и загоняться. Ну. (Как тут не усложнять и загоняться, если на то, что у тебя есть эта любовь, стоят вечно какие-то таймеры).

*****

Весь вечер Бомгю проводит в том, что он и Его Ревность смотрят, как Ёнджуна интересуют кухонные столешницы с ингредиентами и мисками больше, чем Бомгю и его желание не усложнять. Бомгю ни хрена не понимает, из чего состоят дни Ёнджуна, когда он его не видит. Например, на его вопрос: «Ты планируешь отдохнуть, пока в Сеуле, да?» — Ёнджун с энтузиазмом ответил: «Да, конечно. Я пару дней назад списался с бывшим шефом, у него в понедельник первокурсники, но, зная его, он загрузит и меня вместе с ними учиться, а потом и на кухню своего ресторана затащит бегать в запаре». (Это у Ёнджуна называется отдохнуть, да). Но к этому у Бомгю вопросов нет, его бесит, что эта вся беготня дома. Ёнджун в свободной, ещё и какой-то мягкой по ткани, одежде; и вечером, еще и в этой квартире, выглядит уютным. Таким с которым хочется валяться в кровати и раздражать его всякой чушью. (Ну, конечно, если бы не резинка, собирающая его волосы в короткий хвост и одной только этой деталью переключающая его внешне в рабоче-собранный режим). Ладно, кроме ингредиентов, мисок и ложек Ёнджуна действительно ещё кое-что интересует. И это не Бомгю, а телефон, на который он периодически отвлекается. — …это мой бывший коллега из Парижа, — поясняет Ёнджун между делом, кидая телефон на стол рядом с какой-то густой массой в металлической ёмкости. — Он год назад уехал работать в Италию и сейчас дистанционно учит меня, как правильно готовить ричарелли. Потому что Пак шеф-ним взял меня на слабо: «а ты только французские блюда умеешь, или хотя бы ричарелли вас научили?». И я ляпнул, что ричарелли и с закрытыми глазами сделаю, — тараторит Ёнджун, пролетая мимо застывшего Бомгю к другой столешнице, к открытому пакету сахарной пудры. — Ричаре… что? Ёнджун на секунду останавливается, ловит его взгляд и улыбается: — Я тоже только сегодня узнал, что такое ричарелли, в этом весь и прикол, — весело шепчет он, и ждёт мгновенной реакции, но Бомгю не успевает ничего выдать, за эту секунду Ёнджун уже переключается на свои миски. — Дай мне минут десять, тут осталось по мелочи. (Как будто у Бомгю есть выбор). Что в универе, что сейчас — Ёнджун на кухне ни хрена не изменился. Как бы он ни пытался говорить мягко, двигается он по пространству так чётко, будто вся комната — продолжение его нервной системы. И любое слово под его руку, любое не согласованное с ним движение рядом расценивается как добровольное самоубийство. Да, не будь Ёнджун таким, у него бы не было столько достижений, Бомгю в курсе. Но, блять, можно же хотя бы по вечерам закрывать внимание на том, от кого ты скоро уедешь обратно в свою гребанную Францию? (Бомгю уже тоже в фандоме Британии, да). Ещё и инфа про ресторан настроение портит. Потому что в ресторане его бывшего шефа работает Субин. А значит, Субин уже знает, что Ёнджун в Сеуле. (И это тоже вызывает колкую панику в районе груди). Через 20 минут выясняется, что Ёнджун абсолютно не умеет рассчитывать время. Он ставит своё печенье в духовку, выставляет таймер — но всё равно не отходит дальше пары шагов, чтобы не терять его из вида. Но все ещё отвлекается на сообщения. Бомгю действует, как действовал в школе. Чтобы стать единственным объектом внимания Ёнджуна — надо забрать все остальные. — Эй, ты! — зовет Бомгю, подходя к нему. И как только Ёнджун отвлекается на него, поднимая голову, он резко выхватывает телефон из его рук. И так же как и в школе — начинается беготня. Ёнджун почти сразу догоняет его, хватает за запястье; Бомгю юрко вырывается, перекидывая телефон из одной руки в другую, и звонко смеётся, наконец-то ощущая себя свободным и лёгким. Через пару секунд Ёнджун перехватывает его уже у двери спальни: одной рукой упирается ему в грудь, другой хватает за локоть и, поймав момент его неустойчивости, толкает Бомгю назад на диван. Бомгю падает спиной, всё ещё смеясь и удерживая телефон над собой на вытянутой руке. Свободной рукой он резко тянет Ёнджуна за ворот футболки, цепляя ткань пальцами так, что та чуть натягивается на ключицах, и заставляет его почти завалиться вперёд и сесть коленями по обе стороны его бёдер. Телефон сам выскальзывает из его пальцев; Бомгю уже всё равно на него, поэтому он даже не сопротивляется, позволяя Ёнджуну забрать его в одно движение. Его волнует только то, как он переносит руку с воротника футболки Ёнджуна ему на поясницу; пальцы находят линию позвоночника и, надавив, тянут его вниз и ближе к себе. От этого корпус Ёнджуна смещается вперёд; он подаётся ближе, колени глубже вжимаются в диван по бокам от его бёдер, крепко фиксируя Бомгю под собой. И как же счастливо Бомгю улыбается, когда Ёнджун ставит ладонь на спинку дивана рядом с его плечом и опирается, чтобы видеть его. — Если я сейчас пропущу момент, когда тесто схватится из-за того, что я с тобо… — Да у тебя же там стоит таймер, — легко отбивает Бомгю; он знает, что сейчас так можно. Если бы было нельзя, Ёнджуну хватило бы одной фразы, чтобы забрать телефон обратно ещё у плиты. — Или состояние теста меняется от твоего взгляда? — Нет, но… — Ёнджун на секунду зависает, глядя на него; Бомгю чувствует почти физически, как он изучает его лицо. — Если ничего не получится, ты же понимаешь, что будешь со мной всю ночь это переделывать? Серьёзно, — настаивает Ёнджун довольно мягко, но до Бомгю доходит, что это реально серьёзно. — Я обещаю тебе, что мы не заснём, пока у меня не получится десять штук идеальных ричарелли. Мы. Мы не заснём. Мы. Мы. Мымымымымымы. (До конца этой недели пусть происходит что угодно, главное, чтобы мы заснули в одной постели, пока ты у меня есть). Мы мы мы мы. (Бомгю согласен сейчас на сколько угодно и каких угодно печений в любое время суток. Он уже получил желаемое — его расслабляет вес на бёдрах, долгожданное плотное прикосновение, и то, что Ёнджун позволяет ему все эти догонялки). Хочется оставить Ёнджуна у себя на коленях подольше, поэтому Бомгю ищет хоть что-нибудь, к чему ещё можно прицепиться. Он поднимает ладонь к его затылку, находит пальцами хвост, слегка дёргая за него. И смеётся. — Ты вообще не поменялся со школы, — смиренно вздыхает Ёнджун. — На первом курсе, — вспоминает Бомгю, — когда мы только начали общаться с Субином, я спросил его, как вы подружились. И он мне рассказал, что ты вечно забывал резинки для волос, — Бомгю ещё раз едва тянет за хвост. — Так часто, что он носил их для тебя сам. Потом он подарил тебе на день рождения целую пачку, и я тогда сказал, что её хватит на неделю, — голос уходит тише, а пальцы уже скользят ниже, поглаживая заднюю часть шеи. — Её хватило тогда вроде на две, — отвечает Ёнджун таким же приглушённым тоном. — Но я уже потерял надежду себя исправить. Что в Корее, что во Франции — я их стабильно забываю. И на кухне просто появляется кто-то, кто завязывает мне волосы. (Ёнджун всё ещё не трогает его в ответ — но своим спокойствием разрешает трогать его дальше. Стоит Бомгю провести раскрытой ладонью под край его футболки, по тёплой коже до рёбер, как Ёнджун чуть двигается на его коленях и склоняется ближе к его лицу). — Значит, — неспешно выговаривает Бомгю, — тебе кто-то всегда завязывает волосы? — Вау, звучишь так, будто реально ревнуешь к этому, — по-дурацки игриво тянет Ёнджун. Пока Бомгю всерьёз думает да, я блять реально ревную к этому. Поэтому он аккуратно цепляет пальцами резинку, и стягивает её вниз так, что волосы Ёнджуна рассыпаются прямо по его ладони. Наверное, Ёнджуну нужен кто-то более «правильно» обращающийся с его стилем жизни. Кто не будет отвлекать его от десятой минуты созерцания духовки и не будет дергать за хвост просто потому, что может. Но Ёнджун говорит: — Вообще не важно, кто завязывает мне волосы на работе, — и медленно смещает бёдра вперёд и вниз, так тонко и выверенно создав легкое трение, что Бомгю крепче вжимает пальцы в его пояс и затылок. — Важно только, — продолжает Ёнджун тихо и уже совсем близко к его рту, — кому их можно развязать дома. (Бомгю думает только о том, как бы сейчас отключить всё электричество в этой квартире, лишь бы таймер на духовке не зазвенел).

*****

За несколько лет работы в редакции учишься обрабатывать возражения двух самых упрямых типов людей. Но всегда есть файнал босс. А именно: — Мам… Пробует Бомгю в третий раз за разговор продолжить фразу, но его запал по-прежнему глохнет под её монотонной аргументацией в динамике телефона. (Это очень тяжёлый вторник). Бомгю прижимает телефон к уху и смотрит на Тэхёна за соседним столом — тот складывает из листа бумаги самолётик, а когда встречается с ним взглядом, по губам читается: «сложный заказчик, да?». «Можешь на меня переключить», — жестами показывает Тэхён со своего места, тыкая пальцем в себя и затем указывая на телефон. Да она и тебя аннигилирует, — мрачно думает Бомгю, отрицательно качнув головой. — Мам… — четвёртая, слабо-отчаянная попытка. В ответ с нажимом, чёткое: «дослушай сначала меня», и Бомгю, сдавшись, опускает лоб на стол, прижимает телефон к виску и мечтает, чтобы ему в этот висок сейчас прострелило пулей. Он сделал очень страшную ошибку год назад. В свою эру «жить нормально», на её прошлом дне рождения он был с Мирэ. Своим родителям Бомгю скормил ту же версию, что когда-то Тэхёну и Субину: «мы официально не вместе, но я уверен, что Мирэ сдастся, оценит, как я рядом с ней в любой беде, и вернётся ко мне навсегда». И по итогу его маме та встреча настолько понравилась, что теперь, перед очередным своим днём рождения, она уже пятнадцать минут объясняет ему, почему его реакция «мам, нет» на предложение приехать с Мирэ — неправильная реакция, дорогой, послушай, почему ты всё-таки будешь с Мирэ. Бомгю поднимает голову и чуть отодвигает динамик — будто давление станет меньше, если она не будет говорить ему прямо в ухо. Другой рукой он уныло щёлкает скрепку, перекатывая её по столу подальше. Странная хрень. Мама же всегда была спокойна к Мирэ, а их фейковые отношения считала детским садом, каждый раз причитая, что «так уже не делают в вашем возрасте». Но, видимо, после той встречи она начала воспринимать их как настоящую пару. И Мирэ — как часть семьи. Ведь всё же сходится. Мирэ с детства рядом, он бегает за ней со школы, и даже во взрослой жизни они не могут друг от друга отвязаться, придумывая глупые игры в отношениях. «Так допритворяетесь до свадьбы, а потом, скорее всего, и разводиться не придётся». И Бомгю даже не помнит, кто так пошутил — родители или друзья. (И вот все твои близкие уверены, что ты мечтаешь на семейном празднике сжимать её руку под столом, а ты не можешь дождаться вечера, чтобы снять с него резинку для волос).

*****

Вечером Бомгю задумывается, а какого чёрта Ёнджун зовёт Кая «mon chéri»? Он ещё с прихожей слышит их разговор по видеосвязи. Что-то про вещи, которые остались в парижской квартире, что-то про новости с работы Кая — и слишком дохрена mon chéri. Вообще такие ласковые прозвища всегда естественно вплетались в повседневную речь Ёнджуна, он использует их со всеми почти как слова-связки. Со ВСЕМИ — кроме Бомгю. С одной стороны, Бомгю всегда хотел быть «исключением из правил» ну вот и стал. А с другой стороны… Он чувствует, что Ёнджун так боится его «вспугнуть», что контролит свои руки в прикосновениях (хотя Бомгю хочет лечь под любые его прикосновения), контролит свои слова в романтической чуши (хотя Бомгю расплавится от любого «глупого» комплимента) и контролит свои чувства. (Хотя Бомгю уже очевидно его преданный и бестолковый щенок). Заходя на кухню так, чтобы не попасть в кадр, Бомгю планирует косплеить мебель подальше от камеры ноутбука, но Ёнджун сразу просит Кая подождать минуту, отключает звук и поворачивается к нему. Это супер неожиданно-резкий прожектор внимания. — Привет, — неловко выдаёт Бомгю, но Ёнджун только усмехается, как с чего-то милого в его нелепости. — Продолжай, я не буду меша… — Вы же знаете друг друга, — перебивает Ёнджун, переводя взгляд на экран ноутбука, где Кай в эту застывшую паузу копается в телефоне. — Не хочешь поздороваться? (Бомгю поражает похеризм Кая, с которым тот игнорит странное поведение Ёнджуна. Типа если бы его друг сказал «минутку», отключил микрофон и начал разговаривать с кем-то вне кадра — он бы любопытно рассматривал экран). — Ну… — пытается сочинить адекватную причину Бомгю, но ни черта не получается, и он просто извиняюще-нервно улыбается. В голове уже лепится цепочка: если Кай в курсе про них, значит, в курсе и Тэхён. И на этой мысли начинают выть сирены паники. — Что не так? — искренне-беспокойно уточняет Ёнджун, внимательно ожидая от него хоть слова. (И к вою сирены страха Бомгю начинает ещё душить совесть). У Ёнджуна же сдвиг по фазе на свободе и открытости с друзьями. С ним можно за пять минут люто разругаться, если как-то не_так коснуться этой темы. (В то время как Бомгю всё утро слушал, как его мама будет рада видеть его вместе с Мирэ, да). С тех пор, как приехал Ёнджун, его разрывает от этой двойственности. Бомгю хочет, чтобы весь мир знал, что Ёнджун — его. Чтобы каждый человек, кто прикасается или смотрит на Ёнджуна, знал, что у него есть он. Но так же Бомгю страшно даже от мысли, что про это знают близкие друзья. — Я сказал, что со мной происходит, но не говорил, из-за кого именно со мной это всё происходит, — Ёнджун так легко это говорит, в то время как у Бомгю что-то ломается, расцветает и вдребезги разбивается от этой формулировки. — Прекрати выдумывать и расслабься, — заключает он, включая микрофон и возвращаясь к Каю. — Прости, всё, я тут. — Я почему-то думал, ты живёшь один сейчас, — встречным вопросом реагирует Кай. И Ёнджун отвечает ему таким же никакой-нет-проблемы тоном: — Один. Это просто мой друг, и благодаря наглому шантажу мы проводим вечера вместе, пока я в Сеуле, — странные формулировки использует Ёнджун. — Аааа… — и сочувственно-иронично продолжает: — Как же я понимаю, с чем ему пришлось столкнуться… — Не, у вас разная ситуация. Тебя шантажировал на это всегда я, а сейчас шантажируют меня. Их переброс фразами, и то, как Ёнджун элементарно пояснил их отношения, создают довольно комфортную и безопасную зону. — Эй, вообще всё не так, и я никого не шантажирую! — специально слишком весело-возмущённо отзывается Бомгю, неосознанно включив театральный рефлекс: швырнуть себя в роль и на условной сцене делать всё, что требует роль, не думая, как бы поступил настоящий Бомгю. Потому что только с такой ролью-защитой он может появиться в кадре и бегло обсудить «да, как же, охренеть, тесен мир, бывают же такие совпадения» (Кай называет это всё «прикольный кроссовер я сейчас увидел, но ладно»). — В этой квартире духовка больше, чем в моём ресторане, — и пяти минут не прошло, как Ёнджун нашёл лазейку, чтобы сказать о работе. — Да и, к сожалению, я ещё не разобрался, как её сломать, — саркастично-тихо вздыхает Бомгю, но Кай моментально реагирует щелчком пальцев, смехом и согласным кивком. — Видишь, нас уже двое пострадавших от твоей попытки приготовить какое-то блюдо для выебонов за ночь, — адресует он Ёнджуну, поворачивая к нему голову и расплываясь в неконтролируемо-нежной улыбке от его строгого выражения лица. — У меня это были флорентины, — с тяжестью в голосе вспоминает Кай. — В четыре утра: «Кай, ты спишь? Мне нужно, чтобы ты попробовал пять печенюшек и сказал, какая вкуснее, ладненько? Ну, Кай, ну пожалуйста, просто попробуй и спи дальше, это очень вкусно». — А я про ричарелли знаю уже столько, что могу на итальянское гражданство подаваться, — делится Бомгю, а потом вскрикивает и громко смеётся, когда в ответ на эту шутку Ёнджун специально резко сжимает его колено под столом. Пока Ёнджун начинает во всех красках рассказывать про Пак шеф-нима и откуда вообще взялись ричарелли, Бомгю смотрит на его профиль и в какой-то момент осознаёт, что внутри нет ни тревоги, ни смятения. Он не играет никакую роль, и ему ничего не приходится «выдумывать». И он может сделать то, что хотел сделать весь день. Бомгю тянется рукой к хвосту Ёнджуна, который тот не распустил после работы, и бережно стягивает резинку вниз. (Ёнджун даже не запнулся в этот момент на случайном слове). Это всё оказалось… так просто. После того как крышка ноутбука захлопывается, Ёнджун остаётся сидеть за столом, чуть развернувшись на стуле боком к кухне. Бомгю стоит позади, и пытается придумать, как бы сейчас избежать обсуждения произошедшего. Но Ёнджун поднимает руки назад, будто вслепую ищет Бомгю в пространстве. Такой однозначно-зовущий жест, что Бомгю делает шаг к его спинe так, чтобы Ёнджун нашел кончиками пальцев его предплечье, затем запястье и мягко перехватил их, подтягивая к себе ближе. Ёнджун кладёт ладони Бомгю себе на плечи и откидывает голову назад, упираясь затылком в его живот, смотря на него снизу вверх. — Небо рухнуло? — просто спрашивает он. Бомгю так же просто отвечает: — Нет. — Именно, — подтверждает Ёнджун, постепенно прикрывая глаза, когда Бомгю гладит его по шее. — Теперь поцелуй меня, — приказывает он, и Бомгю смеется. — Быстрее! — прикрикивает ноюще-грозно. (Ёнджун так ожидающе улыбается, что Бомгю думает, может, это и был смысл жизни — чтобы Ёнджун так улыбался у него в руках).

*****

— И в чём проблема нам побыть у твоих за столом три часа? Тебе реально легче выслушивать нотации матери, чем пригласить меня? Охуенная среда. И Мирэ не видит никакой проблемы в том, что они будут вместе на семейном празднике. Сидит с Бомгю на диване в холле его редакции во время обеденного перерыва и повторяет уже третий раз: чего ты так переживаешь? Конечно, Мирэ легко приняла предложение. Бомгю бы тоже согласился, будь такое приглашение в его сторону от семьи Мирэ. — Я не хотел тебя этим грузить, — говорит Бомгю, поправляя на коленях широкую картонную папку с эскизами, которую Мирэ всучила ему со словами: «завтра отдаю это платье в ателье, я полгода перерабатывала выкройку, сделай вид, что что-то в этом понимаешь и скажи, что я молодец». — И они явно будут смотреть на нас как на пару. — Ну и что? — не понимает Мирэ; сегодня она выглядит так, будто неделю не спала: бледный тон лица, плотные тёмные круги под глазами, почти нет макияжа, и всё время хмурится. — Мы же знаем правду. Как же они с Ёнджуном отличаются. Поэтому с Мирэ ему всегда союзник, а с Ёнджуном это невозможно обсуждать без скандала. — Ты уже придумал, что мы подарим? — Мирэ вообще забивает нахер на то, что Бомгю всё ещё никуда не хочет идти вместе. Но выбора уже как будто нет, и надо просто поддаться. Бомгю достаёт из кармана брюк телефон, чтобы найти в избранном сохранённую ссылку на набор бокалов и показать Мирэ. — Я хотел заказать это, как тебе? — вообще ему очень нужен был советчик с подарком. — Мама любит качественное стекло в бокалах, а это премиальный бренд, давай выберем вместе, — поясняет он, но Мирэ уже сидит в своём телефоне. — Да обсуди ты со мной это! — Так нечего обсуждать, — окатывает холодом его повышенный голос Мирэ. — Мне этот вариант нравится. Тебе тоже. Вот и решили. — Ага, спасибо за участие, — шёпотом язвит Бомгю. Как же всё неудобно, криво и по-идиотски получается. Во всём всё неправильно — и в атмосфере давящего полуденного солнца из окна рядом, и в уставшей Мирэ, и в раздражённом Бомгю, и во всей этой затее. Телефон вибрирует в руках, и Бомгю в шторке уведомлений видит зачисление на карту. Сумма совпадает ровно с 50% стоимости набора бокалов. Минуты не прошло — Мирэ уже за него приняла все финальные решения: да, они идут вместе; да, они дарят это; и да, держи, Бомгю, мою часть денег за подарок, заказывай, увидимся в субботу, и плевать мне на твоё «давай выберем вместе». Виснет давящая тишина. У Мирэ закрытая поза: спина прямая и деревянная от напряжения, пальцы сжаты, руки скрещены на груди, длинные волосы наполовину скрывают лицо. Она смотрит куда-то в точку на полу и будто чего-то ждёт. (Бомгю молчит только потому, что злость сверлит горло так сильно, что он точно сорвётся на что-то резкое, если откроет рот). — Прости, — неожиданно тихо говорит Мирэ, будто оттаивая; плечи опускаются, а пальцы расслабляются на коленях. — Я из-за этого платья неделю мучилась, поэтому я такая... Мне очень приятно, что твоя мама меня пригласила. Мне вообще казалось, я ей жутко не нравлюсь. — Поверь, я ей в последние дни не нравлюсь куда больше, чем кто-либо, — самоиронично успокаивает Бомгю, но тоже теряя колкое настроение и выдыхая. — Знаешь, почему я ей бокалы выбрал? Потому что чувствую, как ей понадобится из чего пить вино, чтобы вывозить разговоры со мной дальше, — шутит (на самом деле нет) Бомгю, улыбаясь в ответ на крохотную улыбку Мирэ. — Она хорошо к тебе относится. Правда. Мирэ замолкает на какое-то время, будто растерянно подбирает слова дальше; при этом выглядит настолько «разобранной» от усталости, что Бомгю ужасно сдавливает желание хоть как-то позаботиться о ней хотя бы пару минут. — У вас в редакции можно полежать десять минут на чужом плече? Или, если кто-то увидит, будут ругать за нарушение трудовой дисциплины? — настолько тихим и ровным голосом спрашивает Мирэ, что Бомгю не сразу улавливает намёк. А когда доходит смысл, тихо смеётся, приглушённо, и почти себе под нос. Одновременно рефлекторно выпрямляя спину (это дурацкая вечная привычка — хотеть быть рядом с ней физически шире и сильнее). — Все, кто увидит, будут мне только завидовать, — уверяет он, когда Мирэ нерешительно задерживает взгляд на его белой рубашке. — Ложись, всё нормально. Мирэ осторожно наклоняется и мягко прижимается виском к его плечу, чуть смещаясь, чтобы удобнее устроиться вдоль его руки. — Не переживай, на мне нет тоналки, ничего не отпечатается, — бормочет она, придвигаясь плотнее к его предплечью. — Я бы не возражал даже если бы была, — отзывается Бомгю, чувствуя, как она постепенно расслабляется на нем. Мирэ хмыкает и какое-то время лежит так тихо, тепло и комфортно, что на секунду Бомгю думает ровно то же, что думал в школе и в универе — как же приятно, когда на твоём плече может найти отдых хрупкая, тонкая девушка. (Но херня в том, что это ничто по сравнению с тем, как его выносит навылет, когда его обхватывает рукой за пояс и засыпает на нём спокойным сном крепкий и сильный парень). — Пока я тебя ждала, на меня пялились твои коллеги, — рассказывает Мирэ плавным голосом. — Думаю, они меня узнали из твоей инсты. — Да, — понимает, о чём речь, Бомгю. — Они были жутко умилены, когда я на корпоративе рассказал, что мы вместе со школы. Мирэ снова замолкает, но эта пауза уже ощутимо страшнее. Бомгю ловит себя на том, что подсознательно ждёт какого-то удара, и сердце уходит в учащенный гул. — А ты же… если у тебя кто-то появится… — едва слышно выговаривает Мирэ. — Ты же скажешь мне? — Конечно, — сразу отвечает Бомгю бодрым тоном, чуть усмехаясь, чтобы сбить затаённость момента. — Ты скажешь мне, даже если это будет… кто угодно, — рвано выдыхает она, и Бомгю замечает, как у неё от волнения сцеплены пальцы. — Скажешь? Сердце стучит в уши, горло перехватывает, и Бомгю умоляет организм не реагировать раньше времени, а разруливать все надо постепенно. — Кто угодно? — нервно усмехается он. — Да, обязательно скажу. Мирэ говорит излишне мягко из-за попытки быть осторожной; возможно, впервые настолько бережно подбирает слова с момента их общения. — Я знаю, что такие вещи не обсуждают в холле офиса, но тут только мы, а я вряд ли решусь на это ещё раз, понимаешь? — Ты думаешь у меня кто-то есть, и я молчу? — пытается угадать Бомгю, надеясь, хоть бы это было так. — Нет, я думаю… Мне ужасно неловко, но… — она несколько раз переплетает пальцы между друг другом в замок. — Согласись, реально странно, что молодой парень никогда не пытался затащить меня в постель, правда? Даже когда мы встречались… И сначала я думала, это потому что мы еще дети. Потом, что ты весь такой благородный и пытаешься не спешить. А потом, уже в универе, я была уверена, что я вообще не привлекательная для тебя. Что я слишком холодная и не эмоциональная, а потом… Дело все это время было не во мне, да? … Это конец. Но на удивление, в голове никакой сирены тревоги. Никакой суеты в мыслях и никакого запасного плана. (Сплошная пустота в разуме, и ебейшая тахикардия в сердце). — Подожди, — зато включается внутренний автопилот выкручиваться. — Так у меня реально была возможность затащить тебя в постель? Серьёзно? А когда? Мне нужна эта дата, умоляю! Мирэ мгновенно раздражается, резко отстраняясь плечом от его плеча: — Ты идиот. — Ну подожди, прости! — Бомгю перехватывает её запястье обеими руками и осторожно тянет обратно, пытаясь вернуть на своё плечо. — Я все наши отношения боялся даже дотронуться до тебя. Ты слишком хорошо обо мне думаешь, если считаешь, что мне бы хватило смелости на что-то подобное. — Ты идиот, — повторяет она гораздо чётче, но поддается и снова полулежит на нем. Бомгю снова нервно смеётся, и Мирэ, чтобы он точно заткнулся, слегка бьёт его по руке тыльной стороной ладони; не больно, а как-то дисциплинирующе. Всё ещё держа её запястье, Бомгю снова не выдерживает в нервном смешке, и чуть-чуть прижимается скулой к её волосам. — Забудь этот разговор, понял? — командует Мирэ (прям командует). — С тобой иногда невозможно разговаривать серьёзно. Да. Невозможно. Потому что именно то, что Бомгю больше шут, чем чуткий джентельмен, его сейчас пиздец как спасло, и он умудрился довольно естественно скипнуть весь этот диалог. Но, чисто в теории и на той эйфории, как его сейчас пронесло, Бомгю представляет развитие событий, если бы он докрутил её версию до правды и признался. Какой смысл в этом риске? Ёнджун уедет через пару дней и черт знает, что будет дальше. Какой смысл менять свой образ в глазах Мирэ? Какой смысл вгонять их двоих в неудобную ситуацию, где всё запутанно, да еще и непонятно, как относиться ко всему, что было раньше? И, на секунду, он думает: может, так и живут? Женятся на девушке, которая просто близкая подруга, но и ей, и тебе брак нужен лишь для того, чтобы от вас наконец отъебалось общество. (А после брака она — делала бы карьеру какую хочет, а ты — смотрел бы как на кухне делает десяток ричарелли какой ты хочешь парень).

*****

Дома, оказывается, так безопасно. Бомгю даже никогда не вдумывался в это ощущение. Здесь жизнь, где нет никакой проблемы, кроме той, что ему надо задобрить Тэхёна. Он должен был посмотреть его презентацию по работе, но после душевного инфаркта от разговора с Мирэ ваще вылетело из головы. А его проёб очень плохо лёг на скучающее по их совместным тусовкам сердце Тэхёна. (Тэхён сказал: «понятно, ну ладно»). (И не говорил с ним все оставшиеся часы работы). Но чтобы задобрить Тэхёна, надо задобрить Ёнджуна. — Это ты косякнул с ним, а не я, — хреново задабривается Ёнджун, торжественно вешая кухонное полотенце на плечо Бомгю. — Тебе и готовить ему… Что ты там придумал? — Нормандский пирог, — жалобно повторяет Бомгю, держа в руках миску с помытыми яблоками. — И это не я придумал. Это Субин приготовил у нас в гостях, и Тэхён сказал, что только у этого пирога вкус праздника. Я подумал… будет мило подкатить к нему с ним. — Ага. Особенно если он не траванется от него. — А ты мне поможешь приготовить? — Не-а, — тянет Ёнджун, забирая у него одно яблоко и по пути подцепляя с кухонного стола маленький нож. Ну и пожалуйста. Ну и не нужно. Ёнджун устраивается за столом, прямо напротив Бомгю и кухонной панели, и начинает какой-то своей хитровыебанной техникой срезать кожицу с яблока вдоль боковой линии: лезвие идёт под углом, снимая длинные, гибкие, почти прозрачные полосы. Бомгю молчит полминуты, ожидая, когда Ёнджун наиграется своим мастер-классом и соизволит заметить, что тут, вообще-то, стоит человек, строящий глазами детдомовца и изображающий несчастный вид. Но Ёнджун занят тем, что балуется с ножом и яблоком. (Ой да и пошел он). Бомгю перетаскивает на стол большую миску с уже вымытыми десятками яблок и груш, нужных для пирога, ставит её рядом с Ёнджуном с демонстративно громким тук. Потом возвращается на кухню — гремит там намеренно громко — и приносит ещё одну миску. Потом — доску. Потом — нож. И всё это складывает перед Ёнджуном так, чтобы он точно слышал эти ТУК-ТУК-ТУК. — Я буду очень-при-очень неправильно резать фрукты прямо перед тобой, — далее в ход идут угрозы. — Ты не скинешь это всё на меня, — предупреждает Ёнджун, даже не отвлекаясь от своего яблока, ещё раз снимая с себя все обязанности. — Режь как хочешь, я не буду это контролить. Да и пожалуйста. Бомгю в состоянии очистить яблоки от кожуры. Он подтягивает к себе первое яблоко из миски, крутит его в ладони, примеряясь, как удобнее взять нож. Делает первый надрез по кожуре, проводит лезвием чуть вниз — и замирает. Рука с ножом остаётся в воздухе, яблоко перехвачено неловко, большой палец упирается в гладкую поверхность… Бомгю поднимает голову — и встречается взглядом с Ёнджуном. — «Я не буду это контролить», — передразнивает Бомгю, делая первый неуверенный надрез. Лезвие уходит слишком глубоко; срез выходит рваным, толще у основания, тоньше к концу. Ёнджун молча тянется рукой к нему. Он даже не забирает нож — просто разворачивает запястье Бомгю так, чтобы лезвие пошло под правильным углом, а его большой палец пододвигает ближе к ребру яблока, задавая опору для ровного среза. — В этой квартире нет аптечки, давай без травм, — серьёзно просит Ёнджун, но тут же сбивается, замечая, как Бомгю буквально светится ему в ответ. — Ты смотри не на меня, а на нож, идиот, что ты улыбаешься! Вот сейчас вся тема, о которой Бомгю думал полжизни, типа «кажется, я просто не чувствую влечения и мне не интересен секс», особенно мощно флешбэчит. Потому что Ёнджуну хватило одного жеста и прикосновения к нему, и Бомгю чувствует как приятно чуть тянет внизу живота. И сейчас Бомгю специально делает ещё один надрез неправильно, чтобы его запястье ещё раз поправили. И снова чувствует в этом прелюдию, а не постановку техники резания блять яблок. На самом деле это проблема. Из человека, кто думал «может, я просто асексуал?», он, кажется, превращается в сексуального маньяка. И ему неловко от этого. И это с учетом того, что Ёнджун довольно инициативный, тактильный и говорливый, и не надо гадать, как к нему пристать — можно просто приставать, но Бомгю все равно кажется, что он едет крышей сильнее, чем Ёнджун. Вероятно, потому что Ёнджун отпускает себя редко и ведет себя излишнее аккуратно и ответственно, настолько настаивая на всем постепенном, что Бомгю никуда так сильно не тянет, как в попытку сломать нахер ему эту бережность. Но сам он тоже не то чтобы разум сохраняет. Он ведет себя как подросток, который наконец-то дорвался до половой жизни, и не знает как это контролировать. Типа. Позавчера он кончил от одного только давления рук Ёнджуна в его волосах. Он пытался взять ртом член глубже, чем ему вообще позволяли; горло дрожало, по позвоночнику шла мелкая дрожь, пальцы намертво вцепились в чужие бёдра. В ушах гремел этот заводящий звук — как у Ёнджуна ломается голос на обрывках, полураспадается на гортанные гласные. Он и сам не понял, в какой момент сорвался — только ощутил, как его прошило волной: рваное дыхание над собой, слишком жёсткая хватка в волосах и ослепляющее осознание, что этот ритмичный пульс Ёнджуна у него в горле, отбивающийся по языку и нёбу, — потому что получилось сделать все правильно. Вчера Ёнджун лениво покусывал и целовал ему шею, устроившись сбоку на диване, и окончательно забив на просмотр фильма. Он мучил его кожу губами и зубами — баловался, игрался языком, оставлял короткие, почти невесомые укусы под самым ухом, между ключицей и горлом. Всё это было почти невинно, и Бомгю хотелось просто тонуть в этих ощущениях, не ожидая никакой развязки. Он уже почти растворился в этом, когда Ёнджун вдруг выдохнул ему на ухо «воспоминание о той нашей переписке долгое время было одной из моих главных фантазий, когда я трогал себя». Это прозвучало настолько смело и откровенно, что Бомгю почувствовал оргазм будто в разуме от этого факта. А потом он потянулся к запястью Ёнджуна, чтобы прижать его руку к себе на бедро и едва слышно попросил «покажи на мне, как именно ты это делал». Сегодня утром он не мог вспомнить, что именно сказал или сделал такого, что в итоге Ёнджун опустился перед ним на колени в ванной, одним движением стягивая с него домашние штаны вместе с бельём. Слюна стекала по стволу вниз, на пальцы Ёнджуна и по его губам. От этого у Бомгю подкашивались колени, приходилось вцепляться в край раковины, чтобы не осесть прямо на плитку. Язык Ёнджуна скользил по нижней стороне члена — длинное, тёплое, влажное движение, как будто он отмечал каждый миллиметр, нарочно никуда не спеша, затягивая каждую секунду. А потом, когда Ёнджун опустился глубже и нашёл этот ровный, выверенный ритм, Бомгю резко накрыло: дрожащий рывок в животе, короткий вдох сквозь зубы. Он попытался отстраниться и предупредить, но Ёнджун только крепче удержал его, отрицательно замычал и ускорился, не отпуская и позволяя дойти до конца прямо ему в рот. (Кажется, тот оргазм был именно от осознания этого разрешения и доверия быть настолько открытым с другим человеком). В общем, Бомгю так себе как здравомыслящий партнер и его возбудить дело пары минут. — Эй, это тебе, смотри, как классно получилось, — выбивает его из мыслей Ёнджун, отрывая от попытки сделать «правильную» линию кожуры на очередном яблоке. Это роза, — в ахрене смотрит Бомгю на тарелку. Роза из яблочных лепестков. Каждую дольку Ёнджун срезал одинаково тонко, чуть подогнул края и свернул по спирали: плотный центр, потом круг за кругом более широкие «лепестки», расходящиеся наружу. Края чуть розовеют от кожуры, из-за чего она выглядит как настоящая. — Нихера себе, — Бомгю чувствует себя идиотом со своей топорной реакцией. — Мне впервые в жизни пацан дарит цветок, — и из-за его слишком басового голоса это звучит так, будто он от волнения выкурил перед этим пачку «Мальборо». Ну он не понимает, как реагировать. Цветы это всегда что-то про девушек, и он думает, что это как-то по-гейски все выглядит. (Хотя вроде по-гейски, что у него стоит на этого "пацана", а не яблочную розу принимать, но это ладно). — Да я что ни подарю, ты всё высмеиваешь, — возмущается Ёнджун, тем своим немного отчитывающе-искривлённым высоким голосом; и перфекционистски поправляет лепестки (хотя они и так выверены будто по золотому сечению). — Хорошо ещё, что в окно не выкинул. Двенадцать. Двенадцать, блять, лет прошло с момента, когда Бомгю открыл окно и выкинул тот красный браслет Ёнджуна. Он потом придумал им парные татуировки, и это должно было засчитаться в графу «исправил косяк», но Ёнджун все равно каприза что жесть с этой темой. — Браслет будет той самой историей, которую ты будешь припоминать мне всю жизнь в любом споре, да? — пытается разрядить обстановку Бомгю, кладя очищенное яблоко в миску к остальным и беря последнее. — Да, — слишком быстро отвечает Ёнджун назло. Бомгю усмехается даже немного нежно. Этот диалог похож на диалог какой-нибудь максимально консервативной пары? Кажется, пиздец как да. (А как это вообще иначе должно звучать в нетрадиционных отношениях?) — Мне кажется, моя мама уже давно знает всё про меня, — буднично вкидывает Ёнджун, и Бомгю даже перестаёт срезать кожуру от неожиданности, зависнув с ножом на середине бока яблока. — А как… В смысле… — (блядь, а на это как реагировать). — Почему ты так решил? Ёнджун всегда был таким продуманным, осторожным и при этом свободным, что Бомгю даже забывал, что у него каминг-аут не с каждым встречным по умолчанию происходит. — Когда мы созванивались во Франции, она спросила, есть ли у меня девочка. Я сказал — нет. И в этот момент за моей спиной мимо прошёл Кай, и она пошутила: «а этот мальчик не твой?». — «Твой мальчик»… мило, — слабо и неловко комментирует Бомгю (в абсолютном ахере). На секунду представляя реакцию своей... (Ну, ему будет проще попросить убежище в Северной Корее после этого. Там будет сильно безопаснее). — Я не думаю, что готов с ней к такому разговору ещё, но… — Ёнджун чуть улыбается. — Меня это порадовало. — Это могло быть просто шуткой, — осторожно рассуждает Бомгю, дорезая линию на яблоке и чувствуя на себе уже тяжёлый взгляд Ёнджуна. — Но когда коснётся по-настоящему, её реакция может быть… другая. — Ей в любом случае придётся это узнать, а потом и признать, — спокойно отвечает Ёнджун. — Особенно если у меня появится супруг, а значит уже моя собственная семья. Это не ближайшее будущее, конечно, но всё равно это невозможно будет скрывать. … (Какой. Же. Сегодня. Проклятый. День.) — А ты типа… — Бомгю всё ещё в ахуе пытается поддержать разговор. — Ты серьёзно видишь своё будущее, где у тебя есть… типа… брак и…? Фраза выходит криво. Настолько криво, что он сам слышит, как это звучит, открывает рот, чтобы переставить слова местами, но не может собрать ничего НОРМАЛЬНОГО. — «Типа?» — конечно же, сразу цепляется Ёнджун. — Обычный настоящий брак. Ёнджун смотрит строго, но… бля. Бомгю уверен, что он стебётся. Да он явно издевается всеми этими фразами, потому что ему кайфово смотреть, как Бомгю штырит от собственных ориентационных кризисов, как клинит на каждом слове, и как мозг уходит в перезагрузку из-за одного «супруг». — Нет, я просто… Это же… — и нихрена дальше слова не клеятся. (Ёнджун же уже без стёба его уроет, если он ляпнет что-то не то). Бомгю думал… ну что не настолько Ёнджун свободный. В смысле — у него вообще нет никаких границ: что подумает общество, родители, друзья. У него всё УЖАСНО спокойно внутри. Он живёт в какой-то своенравной гармонии, при этом не делает глупостей вроде каминг-аутов направо и налево. Почему Мирэ так легко дважды сказать «ну и что, мы знаем правду», а Ёнджуну нужна четкость в глазах близких? Потому что Мирэ никогда не скрывалась? Потому что Мирэ интровертна и вся в себе, а Ёнджуну важен весь окружающий мир? (Или потому что Мирэ не знает, что такое любить человека, о котором нельзя сказать вслух?) — Да я понимаю, что не на корейском языке у меня будет это свидетельство о браке, если ты об этом, — говорит Ёнджун уже заметно мягче; видимо, вспоминает, что Бомгю кретин, и с ним на такие темы надо разговаривать как с психом. — И так же я понимаю, что супруг у меня будет минут пять, а потом ты, видимо, отравишь его прямо на моей свадьбе, — добавляет он, уже откровенно развлекаясь; и улыбается, когда Бомгю поднимает на него глаза. — Я угадал, мальчик мой? (Какая стадия принятия своей ориентации, когда от этой такой шутки и такого обращения внутри немного сводит тёплой и сладкой судорогой?) — Не надо так плохо обо мне думать, — возражает Бомгю. — Разве я настолько жестокий человек, чтобы отравить твоего супруга через пять минут после бракосочетания и кинуть тебя в бюрократический ад, разбираться с разводом в европейской стране? Я сделаю это до церемонии. (И Бомгю, блять, клянется, что Ёнджуна до укола возбуждения протащило это услышать).

*****

В четверг утром Бомгю уговаривает главреда простить ему двухчасовое опоздание, потому что ему жизненно необходимо подержать Субина за ручку в таком важном взрослом деле, как отвезти собаку к ветеринару, чтобы ей поставили все прививки для перелёта. — Да ты просто прогуливаешь работу! — знает правду Субин, как только Бомгю, сидя в коридоре с белым пуделем на коленях, начинает его подъёбывать, будто Субин без него и дверь «на себя или от себя» не откроет. Недавно Субин поделился душевной травмой, как в прошлый визит к ветеринару он что-то неправильно запомнил про диету собаки, и Ханыль выговаривала ему за это полдня. Теперь Субин страхуется по запоминаю инфы и зная, что Бомгю может быть долбануто-ответственным в этих вещах, притаскивает его как диктофон записывать речь ветеринара. Ну и чтобы были уши свободные, кому поныть можно: — Моти со мной наедине начинает беситься, а с чужими такой чудесный, — жалуется Субин, глядя, как щенок на коленях у Бомгю тянется к его голосу, поднимает мордочку и прикрывает глаза, когда Бомгю чешет её за ухом, как котёнка. — Примернейшее поведение у тебя при других, да, бесёнок? — уже обращается к собаке, на что Моти зевает и заваливается боком к животу Бомгю, устраиваясь уютнее. — Мы завели его вместе, но Ханыль он любит, а меня считает запасным хозяином. Бомгю смеётся и думает, что это кошмарно мило. У Ханыль и Субина есть маленький, шумный щенок, которого они вечно дрессируют, таскают гулять, фотографируют, снимают на видео, и которого они, даже собираясь в отпуск в Японию, берут с собой. И Субину, сколько бы он ни ныл на щенка и Ханыль, такие отношения идеально подходят. Он будто с рождения сделан для «всерьёз и надолго»: всего домашнего, семейного и предсказуемого. — Если вы с Мирэ когда-нибудь заведёте собаку, ты станешь копией Ханыль, — убивает время в очереди Субин, уже дважды перечитав плакаты на стенах. — Я уверен, ты будешь задалбывать Мирэ тем, что кормить нужно строго по граммам, и распишешь рацион по дням. (…и что Субину на это ответить?) Сначала Бомгю, как игру, пытается представить жизнь в одной квартире с Мирэ и собакой. Получается очень странно. Собака рядом с Мирэ сразу вырисовывается идеально спокойной, выдрессированной, послушной — и в этой идеально-собранной картинке он вообще не понимает, нахера им двоим он сдался. Но когда мысль перескакивает на Ёнджуна — в груди поднимается липкий ком паники; ужасная паника просто от смелости подумать в его сторону. Но потом. Ну. Если представить, в гипотетической вселенной, где это допустимо... Да — он бы реально задалбывал граммовками. Потому что любое живое существо, оказавшееся под любовью Ёнджуна, станет НАСТОЛЬКО избалованным, что нужен хоть один человек, который держит это все под контролем. — Мне для начала самому бы научиться три раза в день нормально есть, а потом уже к собаке приближаться, — уклоняется от ответа Бомгю, чтобы не обсуждать Мирэ. — Ханыль ещё попросила купить новый ошейник. Напомни, когда из клиники выйдем. — Зачем? — Бомгю наклоняется, осматривая на Моти модный красно-золотой ошейник. — Этот вообще-то очень классный. — Ты думаешь, я уточняю зачем? — смеётся Субин. — Всегда есть область, где весь твой словарный запас, чтобы избежать проблем, это «да, дорогая», «конечно, дорогая», «как скажешь, дорогая». Ты с Мирэ никогда такого не ловил? Да конечно никогда не ловил. И какого хрена Субин сегодня сказал имя Мирэ больше, чем за последние полгода? Мог бы уже пожалеть человека, который его выслушивает, и не ставить его в эти дебильные положения, где надо срочно выдумывать, как он там «общается с девушкой». Но стоит в голове заменить «Мирэ» на «Ёнджуна» и... Супермаркет. Это самое страшное место, куда вообще можно рискнуть пойти с Ёнджуном. Потому что ты идёшь не с ним — ты идёшь со всеми его доёбами до каждой приправы, с его «мы идем в другой магазин, ни один сыр из пятьдесяти видов здесь, меня не устраивает», с его «мы берём это, положи на место то, что у тебя в руках и возьми то, что выбрал я» и с ПОЛНЫМ отсутствием права возразить. А еще с его заказами в духе: «принеси мне из того отдела то, не знаю что, ну такое жёлтое и блестящее ещё, мне оно нравится, и побыстрее». Ну. (Иногда у Бомгю получается угадать, что "желтое и блестящее" это упаковка кофе). Воспоминания про всё это так неожиданно прошибают его на смех, что и Субин, и Моти синхронно вскидывают головы на звук, одинаково смотря на Бомгю как на окончательно поехавшего. — Да, — всё ещё смеясь, радостно подтверждает Бомгю. — Ты даже не представляешь, насколько я понимаю эту хрень. (Но это же охуеть просто. Оказывается, настолько не имеет значения, какого пола человек, если дело касается бытовухи).

*****

Какая же прекрасная у The Cure песня с текстом “Friday I’m in Love”. Но Бомгю её взломал. Потому что в любой день недели у него — пятница. — Скажи правду, — тихо, сбивчивым шёпотом просит он в тесном помещении архивной комнаты. — «Я проехал три района, чтобы увидеть тебя, потому что зависим от тебя и не могу подождать даже вечера», — диктует он эту “правду” прямо в губы Ёнджуна, вжимая его плечами в холодную дверь. — Говори. Он прикрывает глаза, когда Ёнджун в ответ только усмехается и проводит ладонью по его шее и щеке так ласково, что Бомгю млеет. — Мне реально надо было передать Тэхёну подарок от Кая, который я обещал отдать ещё полторы недели назад, — совершенно не по сценарию повторяет свою причину появления здесь Ёнджун; и Бомгю недовольно мычит. — Я вообще не хотел тебе на глаза попадаться, — добавляет Ёнджун. — Я был уверен, что тебе не понравится увидеть меня здесь. До конца рабочего дня оставался час, но стоило Бомгю увидеть его в коридоре, рядом со своим кабинетом — и... Удивление → паника → растерянность → (затаскивание Ёнджуна в архив на третьем этаже), (адреналин под кожей от того, что он осмелился сделать это в своей консервативной редакции). От Ёнджуна пахнет свежестью холодного уличного воздуха, и его губы кажутся ещё теплее на контрасте с прохладными ладонями. Он касается лица Бомгю мягкими, уверенными движениями, будто хвалит его за эту смелость и одновременно собирается утопить в своей нежности. — Скажи, — настаивает Бомгю, потому что сейчас Ёнджун игривый и абсолютно его, и в таком состоянии из него можно вытянуть пол-тонны признаний. — Я тебе даже подскажу текст, если запнешься. Давай. "Я проехал три района, чтобы увидеть тебя…" — Потому что я зависимый от тебя и не могу подождать даже вечера, — смеётся Ёнджун; отдаёт фразу так легко, будто это и правда награда. — Ты каждый раз убиваешь все мысли в моей голове, кроме мыслей о тебе, — продолжает он, большим пальцем проводя по его скуле, а остальными кончиками пальцев аккуратно поглаживая щеку. — Ты такой милый сегодня, что... Боже, как же я не отлипну от тебя сегодня дома, любовь моя. Ласковое-прозвище-ласковое-прозвище. Он выбил себе ласковое прозвище. Он наконец сделал всё правильно и получил своё признание. И теперь этот дурацкий, влюблённый мозг Ёнджуна — его. Все его слащавости, вся электрическая нежность, вся размягчённая мешанина чувств, все эти «валентинковые» слова — принадлежат только Бомгю. И Ёнджуну же ещё так нравится именно это поплывшее состояние Бомгю — когда в его голосе мягкая, почти покорная сдача; когда плечи у Бомгю беззащитно расслабляются, и он цепляется пальцами в толстовку Ёнджуна на поясе так, будто это единственная опора. Когда Бомгю сам тянется лицом туда, куда направляют его ладони; когда Ёнджун ведёт его губами, а Бомгю следует без малейшей попытки перехватить инициативу. Когда Бомгю весь — тёплая, податливая доверчивость, созданная только для того, чтобы Ёнджун мог трогать его именно так, как ему хочется. — Давай уедем куда-нибудь в субботу, — просит Ёнджун, прерываясь на короткие поцелуи. — Выбери любой город, любую квартиру. Мне всё равно. Главное, чтобы там был я. И чтобы там был ты. Как зажать кнопку вечного репита этой фразы? Что надо делать, чтобы это было каждый день? Чтобы вообще всем в мире Ёнджуна было нихуя, а ему — дохуя? Бомгю пытается вспомнить, что такое суббота в реальном мире. — Я не могу, — слабо отвечает он, к сожалению, вспоминая, что такое долбанная суббота. — Мне надо послезавтра быть на семейном празднике. Ёнджун чуть отстраняется; опирается лопатками о дверь позади и выравнивает корпус, чтобы видеть его полностью. Бомгю почти стонет внутри — ну зачем сейчас эта тупая пауза? Почему бы не вернуться к этим «только ты и я»? — Это… те ужины с Мирэ и её родителями? — тихо и настороженно уточняет Ёнджун; и голос нетипично хрупкий для него. Вообще Ёнджун удивительно перепсиховал внутри себя, а не наружу, когда Бомгю продавал ему всю эту схему с Мирэ. (Возможно, это была его попытка лояльности к Бомгю, возможно, он сочувствует Мирэ. Но скорее всего — он до сих пор люто против, но считает, что не имеет право что-то требовать). — Нет, это не с Мирэ... У моей мамы день рождения. И мне надо к ней заехать. Выражение Ёнджуна мгновенно меняется: напряжение в скулах спадает, взгляд теплеет, а в уголках губ появляется маленькая улыбка. — Тогда, конечно, мы можем поехать в воскресенье, — мягко перестраивается он. — Да, — бегло соглашается Бомгю, потянувшись обратно к нему вперед. — Потом обсудим, сейчас повтори еще раз про три района, — умоляет он, пытаясь закрыть всё это небрежно-хаотичными поцелуями. Но ладонь Ёнджуна ложится ему прямо на грудь, в центр, чуть выше солнечного сплетения, и мягко удерживает на расстоянии, снова отстраняя от себя. — Я только сейчас подумал… Ты завтра будешь у своих родителей с Мирэ? У вас это работает в обе стороны? ... Соври. Вся защищающаяся часть его личности воет — соври, и ты удержишь его рядом. Соври, и ничего страшного не случится. Ты этим методом всю жизнь пользуешься, ты ничто так хорошо не умеешь, как врать. (Проблема в том, что именно перед ним ты всегда врал хуже всех). — Да, — честно выдыхает Бомгю. — Я буду с Мирэ, но… Ёнджун резко толкает его в грудь — достаточно сильно, чтобы Бомгю невольно отступил на полшага. — Ты издеваешься надо мной?! — Я объясн… — Нет, давай я объясню, что в итоге происходит! — голос Ёнджуна взлетает, становится колючим, и чужим; ни следа того человека, который полминуты назад гладил его так зависимо и нежно. — Её семья уверена, что вы вместе. Твоя семья зовёт вас вместе на свои праздники. У тебя есть два лучших друга, и ни один из них не знает правду. Все, блять, уверены, что ты за ней носишься. Настолько уверены, что уже даже я начинаю сомневаться — чего именно ты на самом деле хочешь! Слова бьют почти физически, как звуковая волна по диафрагме. Бомгю где-то глубоко надеялся, что его пронесёт от этого разговора. Но у Ёнджуна злые, блестящие глаза. Слёзы застыли в нижнем веке, и делают взгляд ещё жёстче и почти режущим. — Как ты можешь сомневаться? — тихо, почти шепотом поражается Бомгю. — Посмотри на меня. Я люблю тебя всю свою жизнь. Я… я вообще не помню, как это — не любить тебя. Какая разница, что творится вокруг? Мы же знаем правду. (Но, конечно, для Ёнджуна это все делает только хуже).

*****

Какая же отвратительная у The Cure песня «Friday I’m in Love». Весь вечер четверга и почти все сутки пятницы Бомгю проводит в состоянии человека, который либо молчит, либо методично ебашит компьютерной мышью об стол за то, что она нихера не работает. (Ебашит до тех пор, пока от неё не остаются пластиковые обломки). Тэхён сначала искренне обрадовался: «О, ты вернулся домой». А потом, под звук размеранного стука корпуса мыши об стол, скорректировал эмоцию: «Только теперь я хочу свалить отсюда». Может, уже пора читать статьи «как вести себя при ломке»? Бомгю штормит от эмоции «да забирай нахуй всё время, какое тебе нужно, пожалуйста!» до «напиши мне, ну напиши мне, пожалуйста, напиши хоть что-то». Ёнджун не пишет и не звонит. И страдает от этого вся техника под рукой. За мышью в мусор летит и телефон, который он пару раз приложил о край столешницы, потому что тот «тупит». Хуже всего — ночью. Когда его собственное тело, в полудреме, начинает беситься и искать чужую ладонь, которая всего пару дней лежала у него на поясе или груди, а он уже привык. Он цепляется пальцами за одеяло, мнёт его, комкает — а через мгновение раздражённо сбрасывает на пол. Потому что одеяло не тяжелое. Не тёплое. Не дышит. Не обнимает. Не прижимает его к матрасу телом, как он уже привык. Бомгю сейчас готов на всё что угодно. Пусть Ёнджун даёт надежду и тут же забирает её. Пусть не разговаривает или разговаривает слишком много; швыряет к себе, отталкивает от себя, заставляет молчать, заставляет говорить — только пусть продолжит позволять стягивать резинку с его волос дома. В голове Бомгю за эти двое суток уже несколько раз помирился с Ёнджуном, снова поругался, снова помирился, и снова поссорился. В реальности он разъебал половину предметов дома в пятницу, а в субботу сидел за семейным столом, как при высокой температуре, — держа вилку, будто она весит пять килограмм. И ближе к ночи дошел до Субина, просто потому что Тэхён, из-за его цирка, скоро съедет от него в другой район одним днём. Но Субин решает выбрать самый неудобный момент, чтобы поиграть в «сверхурочные». Вместо того, чтобы нормально отыграть роль лучшего друга главного героя — выдать мудрый совет, направить на путь истины, сказать что-то терапевтическое — он заставляет Бомгю сидеть с ним в закрытом ресторане после смены, пока сам балуется тестированием нового барного меню. Основной свет в зале выключен; всё пространство держится на одном островке свечения — барной стойке, которая теперь лаборатория Субина. Он давно ушёл от своей типичной кондитерки и теперь отрывается на высокоалкогольных экспериментах: черт знает что с чем смешивает, отмеряет, подогревает и переливает. Но выглядят его коктейли… чересчур красиво, чтобы быть безопасными — слоистые, переливчатые, разноцветные, будто взорвутся в горле. (Или это все больная и уставшая фантазия Бомгю, который сидит за барной стойкой напротив Субина и не понимает, почему ему нельзя попробовать хоть один, ему же так плохо). Неужели всё, что происходило эти дни, вело к тому, чтобы в субботу он сидел в закрытом ресторане — в выглаженной до жесткости рубашке, с аккуратной укладкой, которую Мирэ поправляла ему в родительской ванной, — и при лютой невозможности ни скрыть, ни рассказать своему лучшему другу про всё, что происходило эти дни? — У тебя помада на щеке, — бросает Субин мимоходом, не проявляя никакого интереса и продолжая мешать свою странную синюю бурду длинной барной ложкой. Как же всё бесит. Бомгю устало шарит по карманам пиджака в поисках нового, блядь, телефона. Находит, лениво включает фронталку и видит красный отпечаток по правой скуле. Да хер его знает, что стукнуло Мирэ поцеловать его на прощание. Наверное, просто хорошее настроение. Ей правда нравится бывать в его семье; нравится, что они у него простые, настоящие, без этих задушенных правил, как у неё. И весь вечер она так неловко волновалась: подбирала слова, старалась нигде случайно его не подставить. А когда его мама минут десять хвалила её последнюю коллекцию, Мирэ рефлекторно сжимала его руку под столом — такой маленькой панической удавкой, смущенно не понимая, как принимать чужую искренность. Бомгю проводит пальцами по щеке — помада только размазывается. Субин ставит на резиновый коврик стакан с напитком, кидает к локтю Бомгю барную тканевую салфетку и наливает в чашку воду из-под крана. Но даже, обмакнув салфетку в воду и протирая щёку, отпечаток нихрена не отходит. — Зачем девушки вообще красят губы, если собираются целоваться… — тихо шипит Бомгю, проводя влажной салфеткой по коже уже с откровенно раздражённой силой. — Ты первый парень, кого бесит целоваться с девушкой только потому, что потом помаду стирать, — абсолютно ненужным тоном замечает Субин. Бомгю стреляет в него взглядом, но тот упирается глазами в телефон. Субин так делает последние десять минут. И это уже начинает бесить. Потому что Бомгю приехал к нему! в пиздец какой неудобный район! чтобы провести вместе время с ним! согласился дегустировать его! странные барные эксперименты! а он сидит в телефоне! и еще что-то там про поцелуи с девушками подъебывает! — Тебе самому нравится ходить с помадой? — огрызается Бомгю, не прекращая тереть щёку. — В помаде от любимой девушки? Ну да, мне кажется, это мило, — спокойно отвечает Субин. Убирает несколько бутылок обратно на стеллаж, возвращается к яркому экрану телефона, и снова что-то печатает. — А тебя, походу, Мирэ бесит. — Меня бесит помада, а не Мирэ, — резко поправляет Бомгю, но Субин уже не слушает. И тут же становится стыдно. Бомгю шумно выдыхает, опускает взгляд в стойку, пальцами машинально сминая мокрую салфетку в слабый комок. — Вы типа вместе уже к твоим родителям ходите, да? — спрашивает Субин, но взгляд всё равно скользит обратно в экран, даже когда он берёт в руку мерную колбу. Бомгю взрывается: — Да имей ты совесть! Ты свою Ханыль видишь каждый день, меня — раз в неделю! Неужели твоя переписка не может подождать пару часов? Я понимаю, если бы там был срочный вопро… — Я не переписываюсь с Ханыль, — буднично перерезает его Субин, — я переписываюсь с Ёнджуном. И тут реально важно, — он морщится от громкости Бомгю и мимикой показывает «тшш, секунду». — У меня вопрос на минуту остался. Сейчас. — Что?.. — глухо выдыхает Бомгю. Субин бросает короткое «подожди», снова уходит в экран. Большой палец быстро проскальзывает по сенсору, щёлкая по клавиатуре; он нервно перекатывает телефон между пальцами, прежде чем отправить последние строчки. Только когда сообщение уходит, Субин делает вдох, кладёт телефон экраном вниз и поднимает взгляд. И, видимо, по Бомгю слишком все понятно сейчас. — Ой, — глупо выдает Субин; уголок губ дёргается, как будто он пытается удержать улыбку, что совсем не подходит к моменту, а взгляд мечется, то на чашку рядом с Бомгю, то на самого Бомгю. — Я же вроде не говорил, да? Ёнджун сейчас в Сеуле… Ты знал это? Или уже пофиг? Или… — он делает короткий жест ладонью, подталкивая его хоть как-то отреагировать. — Бля, ну отреагируй, мне реально неловко. Соври. Его шаткая психика включает единственный знакомый защитный паттерн — соври, и ты выживешь. — Я знаю, да, — выдавливает Бомгю и, чтобы спрятать ступор, снова трёт щёку салфеткой (хотя помада была на другой стороне лица) — Мы виделись на встрече выпускников, перекинулись парой слов, — нарочито обыденно бросает он. — Кажется, он говорил, что помогает бывшему шефу с рестораном. Про этот ресторан речь? — Ага, — подтверждает Субин так тупо-просто, что становится хуже; он слишком очевидно изучает Бомгю проверяющим взглядом, типа, чувак, а тебя сейчас не активирует одно лишь имя на рецидив всей хуйни, которая происходила в универе. — Там ещё… — кивает в сторону дальнего края зала, — сделали учебную кухню для перваков. Шеф хочет превратить это в экспериментальную зону. Всё, что студенты накосячат или наоборот изобретут, тестировать в меню. Блин, хитрый же пиздец, да? — усмехается Субин, опираясь ладонями в стойку и снова тараторя. — Он буквально совместил свой бизнес с часами в универе… — Значит, вы с Ёнджуном сейчас работаете вместе, — перебивает Бомгю. — И как? — спрашивает он, наконец отбрасывая салфетку и потянувшись рукой к чашке с водой, чтобы сделать глоток. (С водой из-под крана, которая нужна была только чтобы намочить ткань, да) Субин замечает, но уже даже не пытается остановить. — Да как и в универе, — неловкой усмешкой теряется от вопроса Субин. — Требований до хрена, энергии как у пятерых, идей ещё больше, и всё это шефу жесть как закатывает. Что ещё… Премию мне обламывает своей несговорчивостью, — жалуется Субин полушутливо. (Бомгю он жизнь обламывает своей несговорчивостью). — Тебе нужна его помощь в чём-то? — ровно уточняет Бомгю, и даже внутренне отмечает, что голос держится. Ведь НИЧЕГО же страшного: просто разговор с другом о его коллеге. — Там долгая история, — задолбавшись стонет Субин, но всё равно рассказывает: — У него закончилась учёба во Франции, и шеф сразу вцепился в него со своей мантрой: «Оставайся работать у меня. Оставайся в Корее. Сделаю тебе авторский экспериментальный ресторан, а Франция пусть катится со своим пережитым консерватизмом». Ёнджун повыкручивался, поскипал что-то про «подумать», в общем, что-то как-то не горел желанием здесь оставаться… И тогда шеф пришёл ко мне. Со своим «Сманипулируй его, Субин, как-нибудь, и я месяц не докапываюсь до тебя». А я не ебу, как чуваку с парижской мишленовской стажировкой, ездить по мозгам, что экспериментальный ресторан в Сеуле попадает в его амбиции. Вот ты бы сам остался? … Вместо сердца внутри начинает тикать бомба. Три Два Один. Мир едет вбок. В горле поднимается ком. И Бомгю держится только потому, что если сейчас рухнет и расплачется здесь, среди барных ложек и разноцветных стаканов — он не вывезет потом что-либо объяснять Субину. Но по нему же всё видно. (Слишком видно). (Противно-больно видно). — Представляешь, — начинает Бомгю, понимая, что обязан хоть что-то сказать; и смотрит не на Субина, а в кофемашину за его плечом. — Ёнджун снимал квартиру в Париже с лучшим другом Тэхёна, — голос звучит ровно, но в нём что-то трескается, как старый винил под иглой. — Какой шанс такого совпадения? Ноль целых, ноль-ноль-ноль-ноль один? И мы с ним попали в этот процент. Охрененно, да? — он криво улыбается. — Как думаешь... Будь он девушкой, я бы уже давно от неё помаду стирал со своего лица? Ему кажется, что если он сам так очевидно пошутит, это засчитается за респект. Типа — да, я понимаю, как это все выглядит со стороны, и смотри, я умею в иронию. Но Субин отвечает: — Я почти уверен, что ты бы и не стирал. (И хер с этим поспоришь).

______________________________________________

Ёнджуну — двадцать семь. И он совершенно точно НЕ прогоняет на репите каждый день свой диалог с Бомгю месяц назад, после которого у него уже как месяц никаких диалогов с Бомгю нет. Месяц. Гребаный месяц. Когда он психанул в архиве редакции, он расценивал их ссору как ту, после которой они напоказывают друг другу свои характеры, драматично пострадают дня два, а потом помирятся. И они бы помирились, если бы в субботу вечером Бомгю позвонил и начал с чего-то вроде: «давай мириться». Но Бомгю начал: [ — Какого черта ты не сказал мне, что тебе уже давно предлагают остаться в Сеуле?! ] И они бы помирились, если бы Ёнджун ответил «давай поговорим об этом не в звонке, куда мне приехать, чтобы увидеть тебя?». Но Ёнджун ответил: [ — Я не сказал, потому что тогда ты бы уговорил меня остаться в любом случае. ] И вот на этом этапе Бомгю ещё был адекватным. Шум улицы в динамике глушил его характерные паузы — те едва заметные изменения в тембре, по которым Ёнджун привык детально считывать его состояние. Но у него тогда были только слова. И как же тяжело вести переговоры с эмоциональным террористом, когда ты не можешь представить его лицо, поймать мимику и угадывать настрой между фразами. [ — Разве это плохо? Ты ненавидишь Францию, ты получил всё от неё, тебе нравится в Сеуле, и это разве не возможность просто… быть со мной? ] А на этом этапе ещё Ёнджун был адекватным. Ему до сих пор кажется, что он ответил тогда, может, чуть повышенным голосом, но вполне трезво: [ — Ты постоянно ставишь мне условия, как надо быть с тобой. Надо быть невидимкой, мириться с твоей фейковой девушкой и ныкаться от всех друзей. Но почему-то у тебя никогда не касается вопрос — как надо быть со мной. ] Ну и понеслась. Вообще, всю жизнь — как бы Бомгю ни умел создавать шум из ничего — когда он по-настоящему злился, он становился невозможным тихим: говорил не шёпотом, но так, что надо наклоняться к нему, чтобы разобрать слова. Но это был какой-то новый Бомгю, который злится очень громко. [ — Да, открой мне этот великий секрет, как же мне надо было быть с тобой, чтобы ты хоть что-то мне рассказывал?! Ты снова это сделал! Я только начал думать, что я счастлив, и ровно в этот момент выясняется, что ты о чём-то мне не сказал! ] Когда Ёнджун вспоминает эту фразу сейчас, он легко придумывает три ответа, которые привели бы их к «помириться». Но тогда он был уже неадекватным. [ — А кто ты мне вообще, чтобы требовать всё тебе сообщать?! У тебя есть определения для всех людей вокруг тебя, но нет для меня. Кто я для тебя? Дай мне определение! Потому что я не собираюсь быть твоим страшным секретом, который существует только за закрытыми дверями квартиры. ] Ёнджуну до сих пор кажется, что здесь Бомгю мог бы ответить очень просто и очень прямо. И тогда бы Ёнджун, в любое время дня и ночи, приехал бы к нему на любой адрес: в Сеуле, в Париже, в Кёнджу — не важно. Но тогда Бомгю был уже неадекватным. [ — Так это всё из-за того, что я тебя как-то там не обозначил? Серьёзно?! Нужно определение? Ты для меня идиот, такое нормально? А ещё тупой эгоист — может, лучше этот вариант? ] Дальше было ещё минут десять разговора, которые вёл уже не Ёнджун, и даже не неадекватный Ёнджун, а комок трясущей, до слез, злости. Он вообще впервые в жизни узнал, что может плакать не от счастья и не от печали, а от злости. Ну и финальный обмен, перед тем как одновременно сбросить звонок, словами, полными любви и желания помириться. (Бомгю сказал: «Да пошёл ты со своими требованиями». Ёнджун ответил: «Да пошёл ты со своей слабостью»). Круто по-взрослому все разрулили. И теперь Ёнджун в своей распрекрасной и расчудесной Франции, живёт свою невозможно идеальную жизнь, полную удовлетворения амбиций и… Ладно. Он в Сеуле. И выбрал он остаться здесь ещё до того, как выслушивал в телефон истерику Бомгю (хотя сам Бомгю точно скажет, что истерика была вообще не у него). Ёнджун уже месяц в Сеуле — работает с лучшим другом Бомгю, каждую неделю видится с соседом Бомгю, но ни разу так и не увидел самого Бомгю. И это ХОРОШО. Ёнджун сейчас не способен вести с ним переговоры. Потому что любые переговоры с Бомгю будут ровно в три этапа: 1. Выслушать всё, что Бомгю хочет. 2. Отдать ему это. 3. Закончить переговоры. Ужасная дипломатическая позиция. Бомгю при ней заберёт всё — буквально всё, что захочет, и особенно то, что на грани наглости хотеть от Ёнджуна. Поэтому Ёнджун держится подальше, пока не появится ощущение, что он способен хотя бы формально сопротивляться ему. (Правда в том, что он боится получить еще один (блять) отказ, и ему пора бы признать, что действительно не имеет права заставлять человека жить свободно, как он). Зато у него точно есть право отбить друга Бомгю. — Полагаю, ты существенно недооцениваешь уровень моей кулинарной селективности, если считаешь, что еда из «Геншина» унижает твою кухню. Да. (Это Тэхён). И нет, Ёнджуну не настолько нехер делать в период экзаменов у студентов и запуска нового сезонного меню в ресторане, что он соглашается после закрытия и практической пары, ещё и отвечать на вопросы уровня доставучести пятилетки. Да. (На вопросы Тэхёна). «А что будет, если…?» «А почему это так?» «А это ты сейчас добавил, чтобы что произошло?» Ёнджун просто не смог ему отказать, когда Тэхён напросился: «можно же ходить слушателем на пары вместе со студентами, мне надо научиться готовить кое-что». Вот тут надо было уточнить, что именно такое это «кое-что», но Ёнджун слишком любит людей, которые просто берут и делают то, что хотят, без лишних сомнений. Тэхён захотел бегать с первокурсниками по учебной кухне — заебись. Тэхён остаётся с ним по пятницам после закрытия ресторана, чтобы там свое "кое-что" учиться готовить — круто. Цена у этого только то, что даже три полученные вышки не закрыли у Тэхёна все вопросы о мире, и отвечать на них должен теперь Ёнджун после работы. А Ёнджун понятия не имеет, что ему говорить, потому что "кое-что" это у Тэхёна маньякальная идеей приготовить все блюда из Геншина на уровне мишленовской подачи. Пока Тэхён ушёл в подсобку искать упаковку для своего сегодняшнего блюда, Ёнджун стоит у центрового стола (того самого, куда обычно ставят готовые блюда), и листает стопку студенческих техкарт, которые должен был проверить ещё неделю назад. (Но как в универе проёбывал всё, что связано с бумажками, так и сейчас — только теперь проёбывает уже как «препод»). (Хотя формально препод — Пак шеф-ним. Ёнджун вообще соглашался лишь на роль проектного шефа в ресторане, но должность разрослась, обросла обязанностями, и он уже согласен с Субином, их шеф реально пиздец хитрый). Тэхён наконец вытаскивает из подсобки самую пафосную праздничную упаковку для бенто-тортов — розовую, с сияющим белым тиснением и бантиком. — Это блюдо зародилось на суровых побережьях Скандинавии, Северной Германии и Балтийских земель, где человек вынужден был подчинять свой рацион природным циклам моря, — сообщает Тэхён Ёнджуну, аккуратно открывая её. — Это элементарный бутерброд с рыбой из китайской гачи, Тэхён, — даже не поднимая глаз, поправляет его Ёнджун. — Ты сейчас споришь с исторической справкой. На самом деле. Когда Тэхён по пятницам выносит мозг до ночи и шуршит рядом на кухне — это лучше, чем когда Ёнджун сам себе выносит мозг. Когда Тэхён здесь, и что-то всё время говорит, особенно что-то умное — это ощущается чисто как ютуб на фоне включить. Через десять минут Ёнджун продвинулся только в двух техкартах, а Тэхён уже стоит в дверях, полностью собранный и аккуратно держащий в коробке для пафосных тортиков свои «суровые» бутерброды. — А что если… — А для кого ты вообще так стараешься? — перебивает Ёнджун, захлопывая первую проверенную тетрадь и швыряя её в стопку слева. (Вообще, он спрашивает то, что хотел спросить ещё в самом начале, когда Тэхён притащил папку с рецептами из Геншина). Тэхён смотрит на него абсолютно ровным, ничего не выдающим взглядом. — Моя девушка взяла меня на слабо. И теперь мы соревнуемся, кто лучше приготовит каждое блюдо из Геншина. — О, — Ёнджуну сначала неловко, а потом улыбка плавно переходит в умиление; господи, Тэхён тоже человечек; глупый, влюблённый человечек с тремя вышками. — Значит, у вас сейчас эти месяцы котёночной влюблённости? — Котёночной? Аа, ты так называешь состояние, когда префронтальная кора временно отключает критическое мышление, и организм выдаёт дофаминовый всплеск повышенной внушаемости, — переводит для себя Тэхён, одной рукой поправляет блестяще-розовый бантик на своей упаковке. — Да, мы сейчас биохимически готовы поражать и завоёвывать друг друга чем угодно. Даже тем, чтобы приготовить лучше другого еду из китайской гачи. … (Бля, как же Ёнджун уверен, что Тэхён в отношениях инфантильный флафф и наукой тупо прикрывает смущение говорить про это открыто). — Лучше другого? — переспрашивает Ёнджун единственное, что понял из монолога. — Разве цель всего этого не просто провести вместе время? — Да. Но при этом я точно хочу её победить. Ну. (Бомгю выбирает друзей себе под характер). — Удачи, — тяжело вздыхает Ёнджун, возвращаясь к тетрадям и забирая очередную из левой стопки. — А у меня ещё вопрос, — вспоминает Тэхён, разворачиваясь в дверях. — Если я хочу добиться более насыщенного вкуса, мне стоит сначала прогреть специи на сухой сковороде, да? — Да. — А если… — Я кину в тебя эту ручку, если будет ещё один вопрос, — угрожает Ёнджун, даже не поднимая взгляда с кривого почерка студента; только поднимает ручку вверх, чтобы Тэхён оценил оружие. Тэхён смеётся. С открытой, чуть детской непосредственностью, которая в нём всегда прорывается сквозь любые формулировки, даже из исторических учебников. Он прощается ровно в тот момент, когда подталкивает плечом маятниковые двери (те самые ресторанные створки), которые распахиваются в обе стороны и мягко хлопают обратно, едва он выходит. И впервые за четырнадцать часов в ресторане — ни посетителей, ни персонала, ни студентов, ни Тэхёна. Тишина. Плотная, ровная, заполняющая воздух. И Ёнджуну действительно комфортней зависнуть до поздней ночи здесь, оперевшись локтями о жёсткий рабочий стол и проверяя техкарты под гул пустой кухни, чем ехать домой. Домой, где на выходных ужасно СКУЧНО. Домой, где он угандошивает себя на работе так, чтобы осталось только принять душ, заварить самый стандартный рамен и, чаще всего, вырубиться прямо на диване под фильм, даже не доходя до спальни. (Домой, где никто больше не снимает резинку с его волос, ещё и с глупым школьническим комментарием, пряча за ним стеснение. Где никто не тянется к его затылку, чтобы разгладить выбившуюся прядь; не проводит пальцами по шее, не цепляет кончики волос, не бормочет вполголоса чушь только затем, чтобы его подразнить. Домой, где он сам больше ни с кого не стягивает футболку и не проводит по знакомой линии позвоночника; не чувствует под ладонями тихо-отзывающееся тело, которое сразу подаётся ему навстречу; и не шепчет в уголок чужого рта нежное прозвище, от которого кто-то мгновенно замолкал под его телом). — Ещё я подумал… — доносится голос Тэхёна уже с той стороны маятниковых дверей, и Ёнджун выдыхает, впремляя спину, а створки снова приоткрываются. — Последний раз, клянусь, — появляется Тэхён, прижимая к боку свою принцессную коробку с пиратским бутербродом. — Это правда, что температура подачи влияет на восприятие солёности? — Я же реально в тебя сейчас кину её, — напоминает Ёнджун, чуть выше поднимая ручку и выделяя её взглядом. — Тогда я лучше напишу сообщение, — правильно расценивает намек Тэхён. — Напиши. Тэхён еще немного стоит в дверях, что-то обдумывая, но после, к счастью, передумывает, и начиная двигаться к выходу. Ёнджун возвращается к тетрадям, слушая, как шаги Тэхёна постепенно растворяются в пустом зале, потом — мягкий хлопок входной двери, и на кухне снова становится гулко и пусто: только приглушённое жужжание холодильников да редкие щелчки вентиляции. Он проверяет ещё две тетради, прежде чем слышит неспешный скрип резины кед о плитку где-то у входа... ... и затем отчётливые шаги, идущие обратно к нему. Ёнджун даже не успевает поднять голову — маятниковая дверь толкается изнутри, и в ту же секунду он уже вскидывает руку, с размаха швыряя ручкой в стену рядом… — Мне нужна моя карбонара! … и последнее слово срастается со звуком глухого тука от удара ручки о стену и короткого клаца от падения её на пол кухни. Бомгю даже не дёргается, хотя предмет пролетает в метре от его виска. (А пульс начинает стучать где-то в ушах). Просто... Как называть чувство, когда ты стоишь посреди своей рабочей кухни и внезапно видишь человека, который может с тобой всё? Любое действие, любой глагол, который вообще существует между двумя людьми: Бомгю либо уже делал это с ним, либо делает сейчас, либо сделает ещё. Где-то метафорично, где-то — слишком буквально. Ёнджун рефлекторно выпрямляется, за одну секунду хотя бы физически пытаясь собрать себя в кучу: подобрать хоть какие-то слова, вернуть на лицо спокойную невозмутимость, и выглядеть увереннее, чем чувствует себя на самом деле. — Какого чер... — Я буду карбонару, — перебивает Бомгю, и выражение у него самое блять повседневное, будто он зашёл после работы взять заказ навынос. — Повар этой кухни задолжал мне это блюдо, и я хочу его получить сейчас. Нет. НЕТ. Сейчас начнется привычный театр, который в последний раз закончился падением Бомгю на колени, и согласием Ёнджуна на всё. Это уже было много раз. Бомгю приходит разъёбанный скучанием и тоской, затем этим чувством ломает Ёнджуну хребет нахуй, а после Ёнджун обессиленно сдаётся ему прямо в подставленные руки. (Херня в том, что Бомгю способен вручить своё сердце только в эмоциональном срыве. Ещё и кидает его всегда импульсивно, красиво и ослепляюще. Но не от ясности, а от истощения). И это заебало. — Выйди с кухни, тебе нельзя здесь находиться, — устало и серьёзно говорит Ёнджун. — Я выйду и подожду в зале, вообще без проблем, — легкая улыбка, и ужасно мягкий голос. — Ты просто вынесешь туда мою карбонару, да? — показывает за спину на зал. Ясно, до него не дошло сразу. Ёнджун быстро сканирует стол рядом, моментально находя нужное. — Выйди, или я запущу в тебя уже вот этим, — предупреждает он, поднимая в руку попавшийся десертный нож. — Всё ещё не моя карбонара, — с чересчур широкой улыбкой отклоняет Бомгю. — Можешь ей тоже в стену запустить, я согласен. Какой же упрямый идиот. Господи. Пальцы покалывает лёгкая дрожь; мысли не встают в цепочку. Ёнджуну нужна пауза, хоть секунда, чтобы вдохнуть. Поэтому он пытается договориться: — Дай мне десять минут закончить. — И потом карбонара? — Теперь уже стало двадцать минут. — Я могу подождать и тридцать. — У меня реально нож в руке, ты же видишь это? — А у меня всё ещё нет моей карбонары в руке, ты же это тоже видишь? БЕСИТ. Господи, как же он, БЛЯТЬ, бесит. На это нельзя поддаваться. Нельзя идти по его сценарию. Нельзя давать ему ощущение, что после всего можно просто заявиться и говорить так, будто ничего не было. Нельз- — Хорошо, — поддается-соглашается-сдается Ёнджун, оттолкнувшись ладонями от стола и сделав короткий жест правой рукой. — Иди сюда ко мне, — произносит он рабочим, собранным тоном. Бомгю пару секунд ещё смотрит на него, с каким-то удивительно радостным взглядом, приглушённым нежностью и чем-то таким, что Ёнджун не может назвать словом, но чувствует где-то глубоко в груди. — Я тебя немного побаиваюсь, — нервно-весело сообщает Бомгю, подходя ближе. Он явно после офиса; в чёрном костюме и белой рубашке, с сумкой через плечо, в которой обычно носит ноутбук и ежедневник. (На кухне он выглядит как чёртова инспекция с проверкой). Ёнджун просто хочет это побыстрее закончить: — Гуанчале там, — кивает на гастроёмкость в холодильной стойке справа. — Пекорино выше, — указывает ладонью на верхнюю полку, где лежат сырные блоки. — Желтки вот здесь, — сдвигает прозрачную крышку гастроёмкости на столе. — Спагетти в нижнем шкафу, — приоткрывает дверцу, показывая ровный ряд пачек. — Чёрный перец тут, — отмечает металлический контейнер со специями у края плиты. — А твоё рабочее место здесь, — ладонью обозначает боковую плиту и небольшой участок стола, где обычно ставят перваков. — Соедини всё и будет тебе карбонара. Всё понял? На последнем вопросе он разворачиваясь к Бомгю, проверяя, на каком вообще этапе там восприятия инфы. ... На этапе, где Бомгю заворожённо смотрит на него, с застывшей полуулыбкой — будто вот-вот мягко рассмеётся и скажет что-нибудь настолько личное, что это разрушит вообще всё внутри Ёнджуна. Но всё, что он произносит, это: — А что вообще такое гуанчале? Господибожемойзачтоэто. — Загуглишь, — отшивает Ёнджун, отходя, чтобы поднять с пола ручку и вернуться к тетрадям. Пусть делает что хочет. У него стопка техкарт с миллионом ошибок, работы ещё на полчаса, в которую можно погрузиться и наконец абстрагирова… Сначала Бомгю просто стоит, будто пытаясь слиться с пространством. Но через минуту уже снимает сумку с плеча, ищет взглядом, куда её пристроить, и понимает, что лучше унести в зал. Возвращается уже без пиджака и без сумки, и на ходу расстёгивает манжеты рубашки. Останавливается недалеко от Ёнджуна и медленно закатывая рукава. Ёнджун чувствует его откровенный взгляд на своём профиле. И чувствует привычно — ебейше физически. Снова будто тёплая ладонь касается его щеки, снова лёгкое давление под ухом, снова будто Бомгю отмечает пальцем линию его профиля, ведя кончиками от виска к подбородку. Ёнджун выпадает из строк тетради, теряет мысль, поднимает глаза, и Бомгю с короткой улыбкой ловит его взгляд, явно поджидая именно этот момент. — Реально я буду готовить? — на грани смешка уточняет Бомгю, закатывая правый рукав и переходя к левому. — Я не готовлю на этой кухне то, чего нет в меню. — Тогда я могу предложить тебе свою кухню. Ёнджун делает вид, что не слышал, возвращаясь к тетради. (И его взгляд не скользнул по татуировке Бомгю на предплечье). Надо просто, как в универе считал рыбок, так и тут — считать проверочные тетради. Раз — тетрадь с красной обложкой. За это время Бомгю успевает: помыть руки, погреметь посудой в поисках сковородки, замолчать на минуту (очевидно гуглит рецепт), и, судя по неровным стукам ножа по доске, сейчас пытается нарезать гуанчале. Ёнджун реагирует вниманием на каждый звук. И когда стуки обрываются, и Бомгю снова затихает слишком надолго — Ёнджун всего! на! секунду! поворачивает голову, чтобы понять, на чём тот завис. На сенсорной плите он завис. «Всего! на! секунду!» затягивается. Ёнджун смотрит на его тупняк и не выдерживает. И уголки губ сами поднимаются в тихой, нежной усмешке. Не вмешивайся. Не вмешивайся. Не вмешива— Он уже стоит у Бомгю за спиной и чуть склоняется к уху так бесшумно, что Бомгю не сразу замечает его рядом. — Это называется плита, — шепчет Ёнджун полу-саркастично и протягивает руку вперёд; пальцы скользят вдоль предплечья Бомгю почти невесомым касанием, просто чтобы дотянуться до сенсорной панели и нажать нужную кнопку. — И включается она вот так. Бомгю растерянно смеётся. Ну конечно, для Бомгю же сейчас происходит ебанный аттракцион веселья и прикола. Пока у Ёнджуна неприятно-приятно тянет под рёбрами от того, что тело вспомнило, как это — стоять так близко, ловить этот грёбаный, знакомый со школы парфюм и держать его в своём личном пространстве. Поэтому надо срочно вернуться к делу. Два — тетрадь с зелёной обложкой. — А сколько паста варится до аль денте? — непонятно на что надеется Бомгю, уже разобравшись со сковородкой и мучая кастрюлю с бурлящей водой. — Я не буду подсказывать, — не отрываясь от исправлений, повторяет Ёнджун. — Ты это будешь есть. (Да понятно, что он будет подсказывать. Но для Бомгю это не должно быть так просто). Ёнджун закрывает тетрадь и легко кидает её в стопку проверенных. Взгляд ещё пару секунд цепляется за станцию Бомгю, и ищет любой повод подойти, чтобы увидеть, что происходит на плите. Отлично, открытая банка черного перца, которую Бомгю оставил не там, где надо, когда пытался смешать перец, желтки и пекорино для соуса — ты будешь моим поводом. — Ты не будешь это даже пробовать? — моментально затягивает его в диалог Бомгю, как только Ёнджун оказывается рядом и ставит перец на место. — Я хочу сделать порцию для двоих, — поясняет он, помешивая пасту в кастрюле. — Тебя шантажировать или так попробуешь? Ёнджун терпеть его не может. Правда. Без всякого налёта флирта. За пару минут Бомгю снял всё напряжение между ними — и создал новое: тянущее, игривое, такое, что рефлекторно хочется его поймать. (Себя Ёнджун сейчас терпеть не может куда больше). — Если ты сейчас не возьмёшь половник и не добавишь чуть крахмальной воды в соус, то я точно ничего не буду пробовать, — намекает Ёнджун; Бомгю растерянно ищет глазами, не понимая, где взять половник, но Ёнджун сам подаёт нужное. — Стой, — почти прикрикивает он, когда Бомгю зачерпывает полный половник. — По объёму две ложки максимум, — бросает взгляд на миску с соусом. — И ты его не добил даже на этапе желтков и пекорино. Он должен быть более кремовый, взбей ещё. Огонь можно убави… — Да я не успеваю, подожди! — звонко возмущается Бомгю, только закончив с водой. — Повтори ещё раз. Что там про желтки? … Аааааааааааааааааааа. Три — тетрадь синяя. — Зачем ты здесь? Всё, нахер, это уже невозможно игнорировать; и вопрос вырывается у Ёнджуна быстрее, чем он успевает понять, что сказал. Минут семь они просидели в относительно ровной тишине. Ёнджун — крайне хреново проверял тетрадь, явно пропуская ошибки. Бомгю — пытался на сковородке соединить пасту с соусом, осторожно перетаскивая спагетти, чтобы желтки не превратились в омлет. (По крайней мере, Ёнджун надеется, что Бомгю себе поставил это как цель). — Ты вообще должен быть во Франции, но я же не задаю вопрос, почему ты не там, — аккуратно переадресовывает Бомгю. — Мне понравилось здесь больше, — сразу отвечает Ёнджун, чтобы Бомгю себе ничего не надумывал. Будто он там одна из главных причин. Как он вообще может быть одной из главных причин, если Бомгю в последнем разговоре максимально прямо утверждал, что Ёнджун может валить куда хочет и ему плевать уже. — Здесь это… быть в Сеуле тебе понравилось больше или сугубо этот ресторан? — В Сеуле, — просто отвечает Ёнджун, и только по усмешке Бомгю понимает, что надо было говорить «конкретно ресторан». — Ладно, всё, я сказал это, — надоедает Ёнджуну. — Говори ты. Давай. «Я просто пришёл забрать долг по карбонаре». «Я просто мимо шёл». Что ты придумал? Просто уже озвучь весь свой список отмазок. Но Бомгю, выключая огонь на плите, просто как нехер делать спокойно признаётся: — У меня уже был тест-драйв жизни без тебя три года. И мне очень не понравилось. (Это оказалось так просто сказать, но так тяжело услышать).

*****

— Значит, эта рецептура пасты отсылает нас в изысканную Францию. Не поддавайся ему, не слушай его, не делай всё, как он хочет, ага. И вот итог Ёнджуна: они сидят в пустом зале, выбрав случайный столик в центре, включив маленький настольный светильник, который создаёт мягкий остров света посреди полутемноты. Ну, в свою защиту, Ёнджун держится на последних нитках терпения: руки скрещены на груди, нога нервно покачивается под столом. Слева от него стоит Бомгю, нарочито изображающий услужливого официанта. Тарелку держит на ладони правой руки, левую убрал за спину, а на правое предплечье аккуратно накинул красную салфетку. — В изысканную Италию, — поправляет историю карбонары Ёнджун. — В изысканную Италию. В эту шедевральную пасту я добавил гуанчале и… и… пекорано? — Пекорино романо. — И пекорино романо. Также блюдо украшено какой-то травой, которую я нашёл… — Базилик. — Базиликом, прорастающим в солнечном Провансе, — торжественно завершает Бомгю свою пафосную пургу, сияя от гордости. ... Это так… раздражающе очаровательно. Только не реагируй, не поощряй его концерт, ага. Но Ёнджун держится ровно пару секунд. А потом всё равно выдыхает короткую, сдавленную усмешку. Как в детстве, так и сейчас — ничего, блядь, не меняется. Бомгю всегда умел его рассмешить даже тогда, когда Ёнджун меньше всего этого хотел. Он поднимает на него взгляд, чтобы поторопить уже ставить тарелку на стол, и только сейчас замечает: — Это моя рубашка? — узнаёт Ёнджун. — Она же была утоплена чернилами. — Отстиралась, прикинь, — без малейшей паузы отвечает Бомгю, стоически выдерживая, как Ёнджун сверлит его взглядом. — Да что? — растягивает он, расслабляя губы, и чуть отводит назад руку с тарелкой, а левую выставляет в сторону, будто раскрываясь корпусом. — Ну забери её с меня сейчас, если так хочешь. (Если Ёнджун его когда-нибудь убьёт, любой суд мира его оправдает). — Ты отдаёшь мне мою карбонару? — подгоняет Ёнджун, переводя тему. — Именно об этом я умолял тебя несколько лет, — парирует Бомгю и ставит перед ним тарелку с нарочито театральной церемонией. (Просто ЛЮБОЙ суд). (В ЛЮБОЙ стране). Бомгю садится напротив, ставит локти на стол, даже не подумав о своей порции — хотя всё изначально вроде бы задумывалось ради ужина на двоих. В итоге про себя забыл и теперь, затаив дыхание, разглядывает Ёнджуна жадным, блестящим в полумраке взглядом. Ёнджун критически осматривает порцию, нарочно медленно. С показным вздохом размыкает руки, тянется к салфетке, в которую аккуратно завёрнут приборный набор: плотная белая ткань, сложенная треугольником, внутри ложка и палочки, перевязанные тонкой льняной лентой. Разворачивает её так, будто откладывает момент приговора, берёт палочки — и только потом, чуть склонив голову, поддевает ими пасту. — Это вкусно? — слишком громко и сразу спрашивает Бомгю, хотя Ёнджун едва успел прожевать. — Вкусно? Всё получилось? — Да, — сухо отвечает он, от волнения почти не чувствуя вкуса. — Значит, кулинария это просто готовить по рецепту? Что ты тогда столько лет во Франции изучал? Ёнджун откладывает палочки, скользит взглядом по столу, бормочет: — Тут где-то был… — Он у меня, не ищи, — переводит Бомгю его внимание на себя, уже заранее вытащив нож из набора Ёнджуна и показывая его в своей руке. — Реально вкусно? Я просто хотел сделать не вкусно, чтобы посмотреть, хватит ли тебе милости притвориться, что вкусно. И Ёнджун снова не выдерживает и выдыхает разъёбывающую, потерявшуюся усмешку. Больно и приятно одновременно — дикая смесь раздражения и нежности. — Знаешь, кто будет мыть посуду и всю рабочую станцию после готовки? — наводит Ёнджун. — На камень-ножницы-бумага решим? — Нет, дарлинг. Ты. Прозвище срывается случайно, в саркастично-ироничном тоне, так что вроде как не считается. Но Бомгю улыбается ему. — Я ещё и посуду в этом ресторане помою, — трагично вздыхает он. — Сервис у вас… — И столик уберёшь, — сразу обрывает Ёнджун. — Видишь? — указывает палочками на соседние столики. — Как всё идеально чисто? Вот и этот должен выглядеть так же. Бомгю улыбается. Так честно, что в рёбрах колет. Ёнджун наматывает новую порцию карбонары, делая вид, что не замечает, как на него смотрят: с этой преданностью и застывшим нетерпением, как щенок, которому сказали «сидеть», но он весь подрагивает, готовый сорваться и подойти, если разрешат хотя бы движением взгляда. — Я пытаюсь быть романтичным, — с тихим смешком признаётся Бомгю. — Подыграй немного, хоть минуту побудь милым со мной. — Ты пришёл ночью в закрытую кухню и почти вынудил меня с тобой общаться. Завтра мне это ещё как-то объяснять шефу, потому что можешь помахать вон в ту камеру, которая записывает всё происходящее в зале, — он взглядом указывает на правый угол помещения. — Поэтому просто за то, что я всё ещё сижу здесь и ем пересоленную карбонару, мне кажется, я достаточно милый. Конечно, Бомгю ни хрена не воспринимает это как угрозу и смеётся, беспечно роняя: — Да я по этим камерам уже как родной твоему шефу. Я тут месяц назад ревел Субину в стол, и он так забавно причитал: «пожалуйста, перестань, это будет странно выглядеть по камерам, мне хана». (Оказывается, пиздец как приятно, когда тебя не только целуют под камерой в фотобудке, но и из-за тебя ревут в стол под камерой твоего ресторана). — Теперь понятно, почему Субин при мне называет тебя «один мой друг, ты его не знаешь». — А тебя он при мне называет «один мой коллега с работы». — Я почти уверен, что ещё с универа Субин всё понимал, — начинает Ёнджун и запинается, почувствовав, как слова уносят их в ту сторону, на которую Бомгю обычно реагирует остро-закрыто. — Вероятно, он просто предпочитает ничего не называть прямо, чтобы не пришлось потом с этим разбира… — Неделю назад я рассказал всё Тэхёну, — порывом выдаёт Бомгю; Ёнджун останавливается на полуслове, растерянно смотрит на него. — Так как это наш с тобой общий друг… ты должен знать, да? — нервно уточняет Бомгю, проводя рукой по волосам и отводя взгляд куда угодно, только не на Ёнджуна. — Я не назвал твоё имя, но… — он делает короткую паузу, произнося тише и виноватей. — Боюсь, он всё равно сложил пару фактов и понял, что речь про тебя. Что-как-почему-зачем-в-смысле — и Ёнджун пытается собрать хотя бы один вопрос, чтобы произнести. — Но… — Это вообще случайно вышло, — на смелости несёт Бомгю дальше, тараторя так быстро, что едва хватает воздуха между предложениями. — Он смотрел передачу про ценности Кореи, и мы параллельно составляли список покупок. Я говорю: «Тебе настолько нечего делать, что ты смотришь выпуск про то, как важно завести традиционную семью?». А он зацепился за слово традиционную и сказал, что оно неуместное. Потом добавил: «Раньше была традиция жить под оккупацией Японии, но мы ведь от этого отказались». — Бомгю... — Я сказал: «Да, так все говорят, а потом, если кто-то из друзей признаётся, что ему нравятся парни, смотрят на него как на странного». А он ответил: «Проблема в образовании общества. Про гетеросексуальность никто не рассказывает, ты просто живёшь рядом с ней, а узнать про другую сторону тяжело, поэтому она всегда как будто запрещённая. Но у меня нет такого друга, чтобы понимать это изнутри». Ну, и я сказал, что у него есть такой друг. И что он сейчас сидит с ним рядом. А он просто с ровным лицом: «Окей, инфа про тебя обновлена. Можем вернуться к списку покупок?». Бля, стоп, — бьётся в сознании, и Ёнджун начинает понимать, куда толкнул. — Я не хотел, чтобы ты из-за меня признавал… — Я не делал это из-за тебя, — резко защищается Бомгю, и от интонации выходит даже грубовато. — Просто… после всей этой двойной жизни я понял, что дальше так не могу, и начинаю ехать крышей, — он делает паузу, и продолжает уже спокойно: — Я был уверен, что ты свалил во Францию, клянусь. Я даже не знал, что ты остался. Тэхён вообще никогда не рассказывает, что делает вне дома. Наверное, узнал бы от Субина, но тот пишет мне только часов в десять утра, когда я уже на летучках, и шлёт фотки из Японии. Как ему там заебись есть шесть раз в день и гулять по перекрёстку Шибуя. Так хочется продолжить тему с признанием — вернуться туда, где всё стало хрупким и честным. Но Бомгю же специально уводит разговор. Если дожимать — снова станет колючим. Ёнджун поддаётся: — Мне тоже Субин это присылает. Я даже заблочил его за это. — Я тоже! — После он начал писать с аккаунта своей девушки. — И её я заблочил, — с настоящей болью подхватывает Бомгю. — Теперь он мне пишет с аккаунта своей собаки. А у меня рука не поднимается заблочить Моти. Ёнджун смеётся почти беззвучно, а потом как-то плавно зависает на четком осознании - Бомгю сейчас рядом. И это такое простое осознание снова приятно взвинчивает его нервную систему. Бомгю физически рядом, его можно коснуться, с ним можно поговорить, на него можно пялится и плавится уже от его взгляда. И Ёнджун думает все тоже, что думал в Кёнджу. Я хочу тебя забрать себе на всю жизнь. — Если ты мне сейчас скажешь, — неуверенно начинает Бомгю, — что за этот месяц встретил любовь всей своей жизни, и я должен держаться от тебя подальше, я… Он обрывается, и Ёнджун так теряется от хрупкой прямолинейности, что уворачивает в иронию: — Давай, заканчивай благородно, — подбивает он, с трудом удерживая улыбку. — Расскажи, что тогда ты будешь за меня счастлив и спокойно отпустишь. — Мы уже вроде обсуждали схему отравления любого, кого ты выберешь, кроме меня. — Мне придётся быть с тобой, просто чтобы не допустить убийство невиновного человека? Даже весь этот поехавший собственнический вайб Бомгю — такой, что нормального человека бы уже отправил шататься между больницей и психиатром после взаимодействия с этим вайбом, — делает Ёнджуна, кажется, ещё более в Бомгю влюблённым. — Да, выходит так. (И Ёнджун уже не знает, кто из них более наглухо поехавший от своей одержимости другим). — Я хочу, чтобы ты официально предложил мне встречаться, — кидает требования Ёнджун тоном, каким обычно игриво брал на слабо. (Только сейчас ему реально это важно). — Это та же тема, что с «пригласи меня на свидание»? — с усталой улыбкой узнаёт манеру вопроса Бомгю. — Да, — нападающе подтверждает Ёнджун, нарочито расслабляясь в спине, скрещивая руки, облокачиваясь на спинку стула и подбивая: — Давай. Я слушаю. Нет, Ёнджун не думает всерьёз, что Бомгю это сделает прямо сейчас. Он знает, что Бомгю это сделает, когда затащит его в слепую зону ресторана и сожрёт его в поцелуе. Но вот так прямо — глаза в глаза, и не разъёбываясь от эффекта влияния Ёнджуна на него — ни черта он не скажет. Он будет тянуть время: — Ладно, я хочу давно тебе кое-что отдать, — похер вообще Бомгю на то, что он должен прямо сейчас сказать очень важные слова. — Ты переводишь тему! — возмущённо прикрикивает на него Ёнджун, когда он поднимается из-за стола, чтобы дойти до столика, где на стуле он оставил пиджак и сумку. — Нет, — едва слышно отзывается Бомгю, усмехаясь. — Это связано, правда. Оказывается, это так приятно — сидеть, отыгрывать ухмылки типа: да-да, конечно, очередная твоя херня, ну давай, удиви, что ты на этот раз придума— Бомгю небрежно кидает на его стол красный браслет. И вместе с ним — будто в душу бросает динамит. Ёнджун медленно размыкает руки, выпрямляется, пытается что-то сказать, но голос застревает в горле. Пальцы тянутся к красным бусинам браслета — тем самым, что когда-то так красиво лежали на белом снегу. Он осторожно перебирает их, будто боится, что они рассыплются от малейшего движения, и кожей не верит, что действительно касается их. — Я сейчас разревусь, — глухо и с давящим смешком шепчет он, а в глазах так глупо и сентиментально щиплет. — Ему же… сколько там лет… — Двенадцать примерно. Охуеть, ты реально потом подобрал его в снегу и ждал столько лет, чтобы мне показать — поражённо крутит Ёнджун в пальцах бусинки и не понимает, задушить ли сейчас Бомгю или перегнуться через стол, чтобы впиться в его губы, и плевать уже на камеры в зале рестор- — Стоп, — замечает подвох Ёнджун, и его улыбка меняется на довольную от разгадавшейся загадки. — Да кого ты разводишь? Это не он, — хмыкает он. — У моего была начальная и финальная бусина с белым японским иероглифом. Мне тогда казалось, что это получится милая закольцовка. Это первое. Второе, — он берёт браслет между ладонями, чуть растягивая, чтобы показать: — резинка. Она была чёрная, — идеально помнит он, снова перебирая бусинки, и скулы болят улыбаться от того, как он поймал Бомгю раньше, чем успел разреветься от чувств. — Я это тоже хорошо запомнил, потому что мне нравилось сочетание красного и чёрного. Так что ты, конечно, молодец, что заморочился и нашёл такие похожие детали, но это не оригинал. — Японские? — задумчиво отзывается Бомгю со своего места, а когда Ёнджун поднимает на него взгляд, он видит, как Бомгю на своём запястье крутит другой красный браслет. — Реально, японские, — соглашается он. — А я почему-то думал — китайские. И резинка… — чуть поддевает он её пальцами, чтобы посмотреть. — Да, чёрная. Никогда не обращал внимания. Прикол. … П-р-и-к-о-л, блять. Ёнджун растерянно переводит взгляд с браслета в своих руках на браслет на запястье Бомгю. — А это… У меня в руках что за браслет тогда? Бомгю перестаёт играться со своим на запястье и улыбается ему так, как может улыбаться человек, который любит Ёнджуна всю жизнь. — Твой, — мило волнуясь и с трудом удерживая взгляд. — Я сделал его в тот день тоже. Ёнджуну казалось, что пару минут назад было ощущение, будто в душу бросили динамит. Он ошибался. Этот момент — сейчас. — Значит, ты сохранил свой браслет, — с расстановкой конкретизирует он. — И всё это время у тебя был браслет для меня? — Да. Теперь будешь со мной встречаться? И вот как должно быть дальше. Ёнджун шепчет «да», говорит с абсолютной нежностью «какой же ты у меня дурной», улыбается и тащит его за руку в ту самую слепую зону. Но Ёнджун не улыбается. И говорит как человек, который любит Бомгю всю жизнь: — Я тебя убью. И резко подрывается со своего места одновременно с тем, как подрывается со своего Бомгю. — Подожди! — на крик срывается у Бомгю, когда он ныряет между столиками, и звук его кед скользит по плитке. — Ну это же… — он запинается в дыхании, звонко смеясь, — это же романтично! — Это нихуя не романтично, ты долбанутый садист! Бомгю уходит вправо, уворачиваясь от него, и оббегая стойку с приборами, едва не сшибая поднос, который кто-то оставил на соседнем столе. Он пригибается, чтобы проскочить под подвесной лампой, и на ходу оправдывается: — Мне стрёмно было тебе дарить браслет! И я ждал подходящего момента! Ёнджун реагирует рефлекторно, пытаясь рывком схватить его, но Бомгю выставляет перед собой стул, как щит, а Ёнджун с грохотом отбивает его в сторону, даже не сбавляя темпа. — Двенадцать лет тебе было стрёмно дарить?! ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ не было подходящего момента?! Бомгю резко меняет траекторию и срывается в бег к барной стойке, перескакивая через упавший стул. Его локоть цепляет корзину с салфетками — салфетки летят веером, стелются по полу. Он влетает за стойку и почти подскальзывается на плитке, но ловит равновесие о край холодильника. Ёнджун быстро перегибается через стойку с другой стороны и ловко, намертво хватает Бомгю за рубашку на груди, притягивая к себе в движении ближе, и останавливая рядом. Последний раз они так носились по школе, по коридору, под визг одноклассников и крики учительницы. И тогда, и сейчас, исход одинаковый. (Ёнджун его ловил). — Ладно, ты выиграл, но это потому, что мы бегали по твоей территории, — в полусмехе, рвано признает Бомгю. — Если бы это было в моей редакции… — он не договаривает, снова смеётся, пока Ёнджун, так же пытаясь отдышаться, взглядом очень четко сообщает, как он же задолбался с ним. — Но это… — продолжает Бомгю, даже не пытаясь вырвать свою-чужую рубашку из пальцев Ёнджуна. — Прежде чем ты меня убьёшь… последнее желание можно? Ага, конечно. — Я не куплюсь на это, даже не начина… — Одно, — перебивающе, неожиданно нежно настаивает Бомгю. — Всего одно, клянусь. Пожалуйста. Я весь вечер мечтаю это сделать. Не соглашайся, не соглашайся, не соглаша— Ёнджун говорит «да», чуть расслабляя пальцы на ткани рубашки. И ждёт чего угодно. Даже поцелуй через барную стойку. Но Бомгю протягивает руку к его щеке — раскрытой ладонью, мягко, с той осторожностью, которая делает движение ещё более интимным. Проводит ею назад, к затылку. Находит пальцами резинку. И лёгким движением распускает Ёнджуну волосы.